Syrínga

      Хенджин никогда не жаловал долгие посиделки с невесть откуда взявшимися дальними родственниками. А тети и дяди, лица которых он видел лишь на старых пожелтевших фотографиях, любили раз в пару лет вспомнить о своей столичной родне, заявившись на порог их далеко не резиновой квартиры с баулами наперевес. Вот и в этот жаркий, полнящийся сладкими ароматами пробудившейся природы май, какие-то тетя Люда и дядя Коля из затерянной южной глубинки за неделю предупредив телефонным звонком, приехали погостить, притащив с собой несколько тяжелых клетчатых сумок, набитых нехитрыми угощениями и разномастными банками с купоркой.       Пыхтя от раздражения, Хенджин заставлял съестными сокровищами полки над дверным проходом в кухню и под подоконником, но благоразумно держал все слова возмущения при себе, не теряя надежду на то, что сегодня все же сможет вырваться из дома хотя бы на часик-другой. Они с Феликсом договаривались прогуляться, а теперь все планы могли пойти коту под хвост, если придется весь вечер развлекать родню. Феликс, узнавший эту новость, обижаться не стал, мол, семья есть семья, но разочарование в его голосе, искаженном бульканьем пластмассовой телефонной трубки, Хенджин не мог не заметить.       - А это что? - парень изогнул бровь, перекидывая из одной руки в другую продолговатую двухлитровую банку с чем-то смутно узнаваемым.       - Так это арбуз! - выплеснула руками тетя Люда, вынырнувшая из коридора грузным облачком в своем розовом платье на запа́х, пестрящим цветочными узорами. - В том году закупорила таких целый десяток. Зимой откроете.       Тетка ворвалась на кухню, таща за собой еще одну безразмерную клетчатую сумку, Хенджин продолжал вертеть банку с арбузами в руках, недоверчиво рассматривая южный деликатес. Такая экзотика казалась ему не меньшим извращением, чем есть свежий арбуз с черным хлебом и солью. Надо будет Ликсу придарить, он точно оценит, потому что любит всякое-такое необычное, а родители вряд ли пропажу заметят.       - Такой большой уже стал, - тетка украдкой поглядывала на племянника, пряча в уголках глаз светлую грусть. – Какой ты уже класс заканчиваешь?       - Восьмой, - буркнул Хенджин.       - А девочка уже есть?       Пятилитровая банка с солеными огурцами чуть не выскользнула из рук подростка. Девушки у Хенджина не было, как и желания разговаривать на эту тему. Пока Феликс вовсю болтал о том, как бы хотел сойтись с какой-нибудь симпатичной омежкой, чтобы провожать ее домой из школы, выпендриваясь перед старшими, Хенджин полным равнодушия взглядом провожал как будто специально становящиеся с каждым годом все короче юбочки форменных платьиц одноклассниц, не думая ни об отношениях, ни о сексе. Думал он обычно только о лучшем друге: о том, куда они сегодня пойдут, сбежав с последнего урока; как скинутся карманными, чтобы купить мороженое в ларьке у метро…       - Эх, ну что за молодежь пошла, - причитала тетка. – Вот в наше время умели любить. Да, Коль?       Дядя Коля, застрявший где-то в прихожей, отозвался приглушенным угуканьем, не желая присоединяться к разговору и погружаться в туманные воспоминания далекого прошлого, вынужденно пряча за поседевшими усами грустную улыбку и рвущееся с губ укоризненное, но любовное: «Знал бы, что ты такой пиявкой окажешься, съел бы перед ЗАГСом свой паспорт».       - Помню, возвращаемся с девками с поля, идем по дороге смеемся, толкаемся, а тут из-за поворота мальчики подъезжают. На тракторе. Говорят, мол, запрыгивайте, подвезем. Ну, мы на них руками махнули и дальше идем. А они следом, свистят, гогочут. Тут Коля из кабинки выпрыгивает и ка-а-ак схватит меня за…       Уши племянника, начавшие заливаться красным, сами навострились, ожидая продолжения. Тетка прокашлялась, вздохнула и завершила свою историю лаконичным:       - В общем, он меня толкнул, а я, не будь дурой, схватилась за его рубашку, да так и скатились вместе с дороги в овраг.       Чтобы не выдать своей заинтересованности, Хенджин продолжал пялиться на банку с огурцами, в то время как перед глазами во всех красках вырисовывалась история чужой любви.       - А там сирень росла, - продолжала тетка. - Пышная, красивая, вся в цвету. Мы все камни спинами сосчитали, все репьи собрали и грохнулись прямо под нее. Тогда и поцеловались в первый раз, - тетя Люда растянула губы в улыбке, мечтательно прикрывая глаза, потом быстро опомнилась и внесла в свой рассказ важную поправку: - Случайно поцеловались. Да даже не поцеловались, так…       Не выдерживая затянувшейся паузы, Хенджин чуть не ляпнул уточняющее: «Как?».       - Коля?! – громом разнеслось по квартире.       - А? – крякнул дядя, не собирающийся вылезать из своего укрытия.       - Помнишь, как ты мне потом эту сирень домой притащил?! Весь куст обдербанил, ей-богу! Я потом с подружками у калитки сидела, пятилистники выискивала, чтобы желание загадать. Съела сразу штук восемь, все, что нашла, чтобы точно сбылось.       - И как? – Хенджин повернулся лицом к рассказчице. – Сбылось?       - Сбылось, - усмехнулась тетя Люда. – Так сбылось, что уже почти сорок лет душа в душу. Правда, Коль?       Дядя Коля рассмеялся.       Вечером приехал отец. Мать была на сутках, ее возвращения до утра можно было не ждать.       Когда закат окутал город оранжево-красным, на кухне вовсю рассыпался смех и лились тихие разговоры о самом важном – ни о чем и обо всем. Три граненых стакана наполнял крепкий, пахнущий спиртом и изабеллой, домашний самогон, гордо именуемый южными гостями чачей.       Раскрасневшиеся повеселевшие родственники то и дело норовили угостить напитком скромно сгорбившегося на табуретке Хенджина. Отец протестовал, мол, рано ему еще, но разморенный чачей и духотой уютного майского вечера, в конце концов сдался под напором настойчивой тети Люды, плеснувшей самогона в еще один, четвертый стакан, до самых краев.       После первого неловкого и от того слишком большого глотка Хенджин закашлялся, но тут же получил одобрительное похлопывание по спине и малосольный огурец в руку. Закуски было не много, запивка вообще не предполагалась, поэтому, не желая ударить перед взрослыми в грязь лицом, парень пил наравне со всеми и почти ничего не ел.       - А девочка-то у вашего мальчика уже есть? – завела старую шарманку тетя Люда, одним укусом приговорившая сочный маринованный помидор.       - Есть у тебя девочка? - перевел стрелки отец.       - Да, - соврал Хенджин, сдерживая икоту.       - Ты главное сирень ей не дари, - тяжело вздохнул немногословный дядя Коля. Жена окинула его вопросительным взглядом, но намек не уловила.       - Точно! – тетка всплеснула руками. – Наломай ей сирени!       - Что, прям сейчас? – знатно опьяневший Хенджин едва ворочал языком и плохо соображал, дойдя до такой кондиции, в которой поступающая извне информация переваривалась очень фрагментарно.       - А почему бы и нет? Вон, без пяти десять только, самое время.       - Люда… - дядя Коля попытался вмешаться, но жена отмахнулась от него, как от назойливой мухи.       - Иди-иди! – подбадривала она. – Представляешь, как твоя девчонка обрадуется? Я бы обрадовалась.       Весь день в голове Хенджина крутилась только одна мысль – вырваться бы как-нибудь к Феликсу. Он до последнего не оставлял надежду ускользнуть с семейных посиделок и, даже размазанный алкоголем, крепко держался за эту идею, мечтая оказаться на улице, в объятиях облепихи. Пошатываясь, он поднялся с табурета и пошаркал в прихожую, с пятой попытки натянул затертые кроссовки, скользнул взглядом по телефонной трубке, надо бы предупредить друга, позвонить заранее, но протянутая к телефону рука упала, схватив лишь воздух.       К подъезду Феликса он уверенно двигался на автопилоте, врезаясь в лавочки, спотыкаясь об бордюры и ловя плечами хлесткие удары встречающихся на пути разросшихся кустов. Стемнело настолько, что освещенный лишь парой уличных фонарей и желтыми огоньками окон двор смешивался в неразборчивое синее марево. Потянуло в сторону от дома, туда, где шумели молодыми листьями высокие деревья. Когда в ноздри ударил насыщенный аромат сирени, ноги сами затормозили, пригвождая пошатывающееся тело к земле.       Сирень.       Такая глупость. Но все же...       В темноте ее цвет терял красочность, сливаясь в неприветливой серостью засыпающего города. Но сладкий запах, такой, что голова кружится, манил подойти ближе, приложиться сначала ладонями, а затем всем собой к мягкости пышных, облепленных мелкими цветочками веток.       Завтра он об этом пожалеет. Но сегодня, сейчас, безжалостно терзая упругие ветки не слушающимися руками, Хенджин не о чем не жалел, только представлял удивленное лицо Феликса, которому всучит рассыпающийся фиолетовым на пол пышный букет. Зачем? Шутки ради. Наверное.       Упрямое деревце, молодое, но уже протянувшееся ввысь и вширь, не желало сдаваться без боя, но Хенджин не чувствовал боли и продолжал гнуть ветви. Пару раз возмущенная сирень уложила его на лопатки, смеясь сверху шелестом листьев. Парня это огорчило, но не остановило. Родилась идея найти какое-нибудь подручное средство, чтобы поскорее расправиться с этим непокорным кустом и наконец добраться до Феликса.       Память-предательница когда-нибудь подкинет Хенджину воспоминания о том, как он самоотверженно сражался со строптивой сиренью, смеясь и плача от веселья.       А вот понимающий Феликс никогда напоминать об этой истории не станет.       - Ты… - он заторможено оглядывал стоящего на пороге своего подъезда Хенджина и очень старался, но не мог подобрать слова.       - Это… того… тебе, - пьяный товарищ толкнул ему в руки изувеченную часть дерева, высотой с самого Ликса.       - Ты… сирень украл? Джин!       Дозываться было бесполезно, тот, кого окликали, почти стек на ступеньки, теряя последнюю связь с реальностью, но Феликс вовремя оказался рядом, подхватил под руки.       - Ты что, целый куст мне притащил?       Кивок.       - Отпусти его уже!       Отрицание.       - Мне что, его вместе с тобой в квартиру тащить?       Еще один кивок.       Хенджин был выше Феликса, но благо не намного крупнее, и все же волочить его в обнимку с царапающейся ветками обиженной сиренью было тяжело. Нести на себе до дивана, уже выбившись из сил, еще тяжелее. Хенджин вяло сопротивлялся и бормотал что-то невнятное, шаря руками перед собой, ища Феликса и сирень. Но шелестящую помятой листвой громадину хозяин квартиры благоразумно отбуксировал на балкон, туда, где еще пару месяцев назад доживала свои последние дни позабытая всеми облысевшая новогодняя сосна.       В голове Феликса никак не складывалась полная картина произошедшего. Он нервно нарезал круги по комнате, то и дело стреляя глазами в сторону дивана, где продолжал ворочаться, а через несколько минут наконец-то затих всегда "жданный", но сегодня совершенно неожиданный гость.       Хорошо, что родители уехали к бабушке на несколько дней, надо будет подмести и успеть скрыть все следы этого "сиреневого" безобразия.       От Ликса не укрылись многочисленные царапины и стертые в кровь ладони друга, которые он завтра обязательно промоет и щедро обработает зеленкой, заботливо обдувая каждый сантиметр израненной кожи. А пока подросток тихонько опустился на пол у дивана, устроил одну руку на подлокотнике и принялся тихонько выбирать из спутавшихся черных волос крохотные сиреневые цветочки. Его пальцы, слишком аккуратные для альфы, совсем миниатюрные по сравнению с длинными музыкальными пальцами Хенджина, смотрелись на черных локонах так правильно, так нежно, словно они были созданы специально для этого и только для этого: чтобы бережными невесомыми касаниями порхать по телу того, кто так доверчиво и беззаботно сопел лицом в подушку, пахнущую облепихой.       Феликс тяжело вздохнул.       Неправильно, противоестественно, нечестно, подло, необъяснимо, непреодолимо его тянуло к тому, к чему здорового альфу тянуть не должно было. И тянуло уже давно. С самого детства, кажется.       Можжевельник, разбавленный сладостью сирени и терпкостью виноградного перегара, неприятно щекотал нос, но дышать им хотелось долго до беспамятства, больно до смерти, чтобы наконец осознать то, что пришло время осознать в этом возрасте.       Хенджин, словно почувствовавший добровольные мучения друга, завозился на диване, переворачиваясь на спину. Он несколько раз причмокнул, смачивая сухие слипшиеся губы, и снова тихо засопел. Застывший поблизости Феликс неосознанно приклеился взглядом к этим губам, словно бы специально приоткрытым для поцелуя, и громко сглотнул, борясь с невесть откуда взявшимся крамольным желанием соединить их с Хенджином горячие дыхания в одно.       Ведь нет ничего плохого в том, чтобы поцеловать своего близкого друга? Не обязательно в губы, можно в щеку, например, или в самый кончик носа, или в ключицу, так красиво очерченную мазками ночных теней...       Да, чего кривить душой, Ликс уже с год точно начал ловить себя на том, что с его привязанностью к этому альфе было что-то не так. Но прежде смутные предчувствия не оформлялись в простое, ясное, однозначное – «хочу». «Хочу его видеть», «Хочу его слышать», «Хочу его касаться», «Хочу его рядом».       - Пожалуйста, прости меня, это только один раз, обещаю, - едва слышно прошептал Феликс, склоняясь над лицом Хенджина. Он не смог сделать это быстро, как представлял, засмотрелся на морщинки в уголках глаз, на подрагивающие черные ресницы, на все сильнее проступающие на повзрослевшем лице уже не ребенка скулы, на трещинки в уголках рта, на все то, что нельзя так пристально и бесстыже рассматривать.       Феликс неуверенно подался вперед, первое легкое касание губы в губы вызвало необъяснимый трепет под ребрами. Стараясь случайно не разбудить Хенджина, он гладился об его губы своими, на заходя дальше, за ту черту, где ждала кошмарная неизвестность последствий таких неправильных, таких недружеских действий. Хенджин, сквозь сон почувствовавший тепло чьего-то знакомого дыхания, порывисто дернулся навстречу, выгибаясь на диване. Неосознанно, но со всей пылкостью, он впечатался в рот Феликса своим и глотнул любимую облепиху, так, как утопающие жадно глотают воздух, вырываясь из толщи воды на поверхность, в попытке не умереть от нехватки кислорода. Его руки стальными тросами обвили еще по-мальчишечьи хрупкое тело Ликса, с силой притягивая как можно ближе, так, чтобы два зашедшихся в сладостной агонии сердца столкнулись прижатыми друг к другу грудями.       Феликс не успел испугаться, на смену страху мгновенно пришло что-то другое, еще неизведанное, сложно определимое, но совершенно неукротимое: не желание, а потребность. Невинный поцелуй стал глубоким и мокрым, неумелым и смазанным, крепким и жгучим, томительным и таким приятным, что живот сводит и рваный вздох застревает в горле. Можжевельник прожигал насквозь, боль смешивалась с удовольствием, превращаясь в самую изощренную пытку.       Феликс не сразу смог разорвать поцелуй, попытался выскользнуть из объятий, но чужие руки держали крепко. Хенджин протестующе зашипел что-то неразборчивое и уверенно подмял тело друга под себя, переворачиваясь на бок. Феликс, оказавшийся намертво прижатым к спинке дивана, беззвучно давился воздухом, вжатый носом в чужую шею, где запах можжевельника был сильнее всего. Он все еще боялся разбудить Хенджина, по щекам катились горячие слезы. А когда через несколько мучительно долгих минут тот расслабился, проваливаясь в глубокий сон, Феликс, колотящийся мелкой дрожью, чудом выпутался из его ослабевших рук и опрометью кинулся на балкон.       В открытые окна рвался прохладный ночной ветер, по-весеннему сладкий, принесший долгожданное облегчение, вернувший способность дышать без боли. Ликс посмотрел на несчастную сирень: фиолетовые цветочки, теперь навсегда лишенные возможности отцвести и опасть в свою пору, были такими же красивыми, как глуповатая улыбка Джина, осветившая его лицо в тот момент, когда он гордо презентовал лучшему другу свой необычный подарок. Разыскать среди россыпи соцветий заветный пятилистник не составило большого труда. Феликс не верил в приметы, но все равно сорвал крохотный цветок и потянул к губам - вдруг, сбудется?       Завтра не обещало счастливого будущего. Но завтра обещало, что все сегодняшнее сотрется из настоящего с первыми проблесками багряных отсветов на ползущих по краю горизонта облаках.       Обязательно так и случится.       И Джин ничего не узнает.       А Ликс никогда ему не расскажет.