Твой запах бергамота

Комната Лукаса пахла пылью, остывшим кофе и отчаянием. На столе, под желтым светом настольной лампы (ее абажур был слегка покорежен от того раза, когда он швырнул учебник по фармакологии), лежал раскрытый монстр – «Анатомия Грея». Страницы, которые он «учил» уже третий час подряд, напоминали поле боя: ярко-желтые маркеры выхватывали названия нервов и мышц, синяя шариковая ручка выводила корявые пометки на полях: «Запомнить!», «К экзамену!», «Чертова m. piriformis!»), а белый ластик совершал свое разрушительное дело. Он тер его с таким остервенением, что тонкая бумага посерела и стала ворсистой, местами грозя порваться. Розовая резиновая крошка лепилась к пальцам, к рукаву его темно-синей толстовки с полустертой надписью «NoCoffeeNoLife», к странице, создавая жалкие серо-розовые комки по краям учебника. И тут она началась. Сначала – один низкий, вибрирующий аккорд, пробившийся сквозь потолок, словно теплая волна. Лукас вздрогнул, оторвавшись от схемы тазового сплетения. Опять. Он закатил глаза, но… пальцы сами перестали водить ручкой. Второй аккорд, печальный и глубокий. Потом – знакомая мелодия. Та самая. Грустная, тягучая, как патока. «Грёзы любви», как потом выяснится. Лист. Первый подход (Наслаждение, вопреки себе): Лукас откинулся на спинку стула, закрыл на мгновение воспаленные от недосыпа и напряжения глаза. Пальцы пианиста (он уже мысленно окрестил невидимого соседа сверху «Пианино-Призраком») скользили по клавишам плавно, почти ласково. Басы гудели успокаивающе, словно мотор большого корабля в ночи. Мелодия лилась, как медленный, печальный дождь за окном. На пару минут академический ад отступил. Он даже машинально провел пальцем по веснушкам на переносице, подстроил очки. — Ладно, – подумал он, – пусть играет. Это… терпимо. Почти красиво. Он попытался вернуться к n. ischiadicus, но строчки расплывались под мерное, гипнотическое покачивание музыки. Второй подход (Зародыш раздражения): Но мелодия не менялась. Она повторялась. Снова и снова. Тот же печальный мотив, те же аккорды, та же кульминация с чуть более громким, но все таким же тоскливым звуком. Лукас нахмурился. Он ткнул ручкой в изображение a. iliaca interna. Опять эта часть? Он заерзал на стуле. Скрип паркета под ним вторил скрипу его нервов. Музыка, которая минуту назад была фоном, стала навязчивой. Она билась в висках, мешая сосредоточиться. «Сосредоточься, Вайлер!» – мысленно рявкнул он на себя, но m. obturatorius externus упорно не желал запоминаться. Он закусил губу, с силой провел ластиком по только что написанному – бумага надорвалась. Черт! Третий подход (Кипение): Мелодия заиграла В ТРЕТИЙ РАЗ. Без изменений. Монотонно. Настойчиво. Как капающая вода. Лукас стиснул зубы. Его веко начало нервно подрагивать. Он впился взглядом в потолок, как будто мог прожечь его лазером ненависти. Каждая нота теперь была гвоздем, вбиваемым в его череп. Басы – ударами кувалды по основанию позвоночника. «Грёзы любви»? Да это похоронный марш по его шансам сдать анатомию! Он схватил учебник, готовый швырнуть его в стену, но вовремя остановился – переплет дорогой. Вместо этого он сжал кулаки так, что побелели костяшки. «Если этот… этот мазохист с клавишами СЕЙЧАС ЖЕ не прекратит…» – мысль была ясной и злой. Он представил, как врывается наверх, хватает этого сноба за воротник его дурацкого дырявого свитера и… И тут… Тишина. Резкая, оглушительная. Как будто кто-то выдернул штепсель из Вселенной. Последний аккорд замер, растворился в пыльном воздухе комнаты. Лукас замер, не веря своим ушам. Он даже перестал дышать на пару секунд. Тиканье его дешевого будильника на полке вдруг стало оглушительно громким. Первый порыв (Облегчение): «Аллилуйя!» – мысль вырвалась сама собой. Он расслабил кулаки, выдохнул струей воздуха, сдув крошку ластика со страницы. Слава богу! Может, этот музыкальный маньяк наконец-то лег спать? Или его парализовало? Неважно! Главное – тишина. Священная, благословенная тишина! Лукас потянулся, кости хрустнули. Он поднял ручку, с надеждой посмотрел на схему сосудов малого таза. Ладно, Вайлер, соберись. Теперь можно… Пауза. (Чайная церемония ада): Прошло, наверное, три минуты. Лукас успел подчеркнуть v. iliaca communis и начать выводить «Анастомозы…», как вдруг… Удар. Один. Единственный. Низкий, резкий, как выстрел в тишине. До. Лукас вздрогнул всем телом, ручка оставила длинную закорючку поперек страницы. Пауза. Еще удар. Ре. Пауза. Дольше. И еще. Ми. Потом – знакомые, ненавистные аккорды. Тот же мотив. НАЧАЛОСЬ СНОВА. Четвертый круг. Только теперь медленнее, тише, словно насмешливо. Как будто пианист специально выжидал, давая ложную надежду, прежде чем снова начать свой душевный пыточный концерт. Финал отрывка (Решимость): В Лукасе что-то оборвалось. Тихий стон, смесь ярости и отчаяния, вырвался у него из груди. Терпение лопнуло. Он резко отодвинул стул – тот завизжал по паркету. Вскочил. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Он с яростью закатал рукава толстовки выше локтей, обнажив предплечья, напряженные, как тросы. Один шаг – к двери. Второй – в коридор. Его карие глаза, обычно добрые, сейчас горели мрачным огнем под сдвинутыми бровями. Пальцы снова сжались в кулаки, уже не от бессилия, а от готовности к действию. Он рванул входную дверь своей квартиры – та хлопнула о стену. Три прыжка – и он перед неприметной дверью соседа сверху. Он даже не подумал стучать. Его рука, дрожащая от адреналина и бешенства, потянулась к дверной ручке. Однако уже через мгновение Лукас замер перед дверью. Его кулак, уже занесённый для удара, вдруг заколебался. Что-то внутри него — то ли остатки воспитания, то ли внезапный приступ совести — заставило опустить руку. Вместо этого он постучал. Три резких удара, от которых дрогнула старая деревянная дверь. Тишина. Потом — шаги. Медленные, чуть шаркающие. Дверь открылась не сразу. Сначала щелчок замка, потом скрип петли. И вот — Габриэль. Он стоял в проёме, бледный, как бумага, с тенью недосыпа под глазами. Его светлые волосы, обычно собранные в хвост, распустились по плечам, слегка вьющиеся на концах. На нём был тёмно-синий свитер с широким вырезом, сползший на одно плечо, обнажив ключицу. Босиком. Пальцы ног слегка поджаты от холода — в коридоре дуло из щелей в раме. — Ну? — голос у него был тихий, хрипловатый, будто он только что проснулся или не говорил целый день. Лукас разинул рот, готовый выпалить заготовленную речь, но… замолчал. Потому что увидел его руки. Габриэль держал их чуть в стороне, как будто боялся прикоснуться к чему-либо. Пальцы — длинные, изящные, музыкантские — были искалечены. Некоторые перемотаны белыми пластырями, на других краснели свежие царапины. Один сустав на указательном пальце распух, будто от удара. Лукас невольно передёрнулся. — Вы… — он сглотнул, внезапно чувствуя себя дураком. — Вы играли. Три часа подряд. Одну и ту же мелодию. Габриэль приподнял бровь, очки слегка сползли на кончик носа. — «Грёзы любви». Лист. — сказал он, как будто это объясняло всё. — Я ЗНАЮ, ЧТО ЭТО ЛИСТ! — Лукас взорвался, но тут же сжался, потому что Габриэль вдруг скривился, будто от боли. Тишина. Где-то в квартире капала вода — возможно, на кухне. Потом Габриэль отступил на шаг, придерживая дверь. — Заходи. Раз уж пришёл. Я Габриэль. Как тебя зовут? — Лукас Дверь скрипнула на петлях, пропуская Лукаса внутрь. Он шагнул через порог — и остолбенел. Комната была живой партитурой. Ноты. Они были повсюду. На стенах листы с витиеватыми скрипичными ключами и карандашными пометками прилеплены к обоям поверх трещин в штукатурке, как пластыри. На холодильнике магниты в виде скрипичных ключей и фортепианных клавиш прижимали к дверце испещренные знаками листы. Между ними счет за электричество с красной отметкой "ПРОСРОЧЕНО". На полу стопки, стопки, стопки нотных тетрадей и распечаток образовали хрупкие башни вдоль плинтусов. Лукас инстинктивно приподнял ногу, боясь задеть. На диване вместо подушки лежал толстый том в кожаном переплете с тиснением "Bach: Die Kunst der Fuge". Рядом — пустая кружка с чайным пакетиком, болтающимся на нитке. На рояле — главный алтарь хаоса. Рукописные листы смешивались с печатными, испещренные карандашными пометками: стрелки, восклицательные знаки, зачеркнутые такты, фразы на английском: "Darker here!", "Like a sigh", и одна, приколотая сверху булавкой: "Play like a heartbeat HERE". Воздух был густой от запахов: пыль старых страниц, воск рояльного лака, сухой имбирь и под всем этим — едва уловимый аромат дорогого дерева и металлический привкус напряжения. Габриэль прошел мимо него, босые ступни бесшумно ступая по скрипучему паркету. Он направился к крошечной кухне, отделенной аркой без двери. — Садись, если найдешь место, — бросил он через плечо, голос все еще хрипловатый, но без прежней колкости. — Или стой. Как хочешь. Чай? Тебе нравится бергамот? У меня "Earl Grey". С молоком. Он взял закопченный чайник, наполняя его у раковины. Вода гулко ударила по металлу. Лукас стоял посреди этого музыкального апокалипсиса, его гнев таял, как снег на теплой клавише. Он машинально подошел к роялю, глаза цеплялись за пометки. Его взгляд упал на ту самую фразу: "Play like a heartbeat HERE". Он ткнул пальцем в жирно обведенные такты. — Это… — он сглотнул, внезапно осознавая, что вторгается не только в квартиру, но и в чей-то процесс, в боль. — Это трудно? Играть… как стук сердца? Габриэль, ставя чайник на плиту, обернулся. Его серо-голубые глаза за очками впервые внимательно рассмотрели Лукаса, без насмешки. — Все, что стоит сделать, трудно, — он пожал плечами, и свитер снова сполз. — Особенно когда пальцы горят. Он показал на перемотанные пластырями руки. — А сердце… оно может биться по-разному. Торопливо. Тяжело. С пропусками. Он махнул рукой в сторону чайника. — Как этот проклятый шум в трубах. Тишина повисла снова, но уже другая. Не враждебная. Напряженная, но любопытная. Лукас смотрел на ноты, на пометку, на усталое лицо пианиста. Его собственная зубрежка анатомии вдруг показалась… приземленной. Предсказуемой. — Чай… — начал Лукас, наконец отрывая взгляд от нот. — С молоком? Серьезно? Уголки губ Габриэля дрогнули в почти улыбке. — Цивилизованно, — парировал он. — В отличие от некоторых варварских привычек шуметь под дверью. Лукас покраснел, но не стал огрызаться. Он нашел относительно свободный угол дивана, осторожно подвинув том Баха. Перемирие, хрупкое и молчаливое, было заключено. И тут свет погас. Щелк. Полная, густая, осязаемая тьма накрыла комнату. Чайник на плите зашипел и замолчал. — Fucking piece of shit.. — прошептал Лукас в темноте. — Ага, — раздался спокойный голос Габриэля где-то у плиты. — Я и забыл, что чайник эта проводка не выдерживает.-Послышался звук открываемого ящика, шуршание. — Не дергайся. Сейчас будет светлее. Зажглась спичка. Маленькое, дрожащее оранжевое пламя осветило его лицо снизу, сделало тени под глазами еще глубже. Он поднес огонь к короткой белой свече в простом металлическом подсвечнике, стоявшем на рояле. Пламя перекинулось, выросло. Мягкий, танцующий свет заполнил пространство вокруг инструмента, отбрасывая гигантские, прыгающие тени нотных листов на стены. Комната превратилась в пещеру алхимика звука. Габриэль поднял свечу. Ее свет скользнул по клавишам рояля, по его собственным перебинтованным пальцам, потом — по лицу Лукаса, застывшему в смеси недоумения и внезапного волнения. — Ну что, сосед снизу? — его голос в тишине и полумраке звучал непривычно мягко, почти интимно. — Вы все еще уверены, что хотите чай? Или... Он сделал паузу, и тень улыбки снова мелькнула в уголках его губ. — ...предпочитаете музыку? В темноте она звучит... иначе. Темнота в комнате была не просто отсутствием света. Она была плотной, бархатистой субстанцией, впитавшей запахи старой бумаги, воска и легкой сырости от углов. Единственным островком жизни было дрожащее свечное пламя в подсвечнике на рояле. Оно отбрасывало гигантские, пляшущие тени Габриэля и инструмента на стены, покрытые нотами, превращая их в странные, движущиеся иероглифы звука. Лукас замер у дивана, не решаясь сесть. Предложение Габриэля висело в воздухе: "...предпочитаете музыку? В темноте она звучит... иначе." Звучало как вызов. Или... приглашение? — Вы... и вправду можете? В темноте? — голос Лукаса прозвучал громче, чем он хотел, нарушив завороженную тишину. Габриэль не ответил сразу. Он медленно подошел к роялю, его босые ступни бесшумно скользили по холодному паркету, лишь изредка вызывая тихий скрип доски. Свеча в его руке бросала трепещущие блики на полированную черноту корпуса «Бехштейна», на неровные края пластырей на его пальцах. Он поставил подсвечник на край рояля, рядом с нотами, которые сейчас были лишь бесполезными призраками в полумраке. — Закрой глаза, — сказал он просто, садясь на табурет. Его голос в темноте потерял хрипотцу, стал низким, бархатистым. — Или не закрывай. Но тогда смотри не на клавиши. Смотри... в темноту. Слушай. Он положил руки на клавиши. Даже в скудном свете Лукас увидел, как напряглись сухожилия на его запястьях, как сжались на мгновение перебинтованные подушечки пальцев. Габриэль глубоко вдохнул, будто ныряя в бездну. И начал. Не с громкого аккорда. Не с привычной уже Листовской страсти. А с одного-единственного, высокого, чистого звука. Как капля воды, упавшая в тишину темного колодца. Потом еще один. Ниже. Теплее. «Clair de Lune». Лунный свет. Клод Дебюсси. Он играл очень тихо. Нежно. Будто боялся разбудить саму тьму. Каждая нота была кружевной, зыбкой, словно возникала из самого воздуха, рождалась между вибрациями струн и тиканьем остывающего чайника на кухне. Пальцы Габриэля, несмотря на пластыри, скользили по клавишам с призрачной точностью. Он не смотрел на них. Его взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, или в темноту за роялем, или на дрожащий ореол свечного пламени, отражавшийся в его очках. Лукас не закрыл глаз. Он смотрел, завороженный. На профиль Габриэля, выхваченный свечой: острый нос, сжатые губы, тень ресниц на щеке. На его плечи, слегка покачивающиеся в такт музыке. На его босые ступни на педалях – он нажимал их плавно, глубоко, чувствуя металл всей стопой. И больше всего – на его руки. Как они двигались в полумраке – не суетливо, а как два белых призрака, знающих путь наизусть. Пластыри мелькали как бинты на невидимых ранах. Музыка лилась не из инструмента. Она лилась из темноты, которую Габриэль расколол звуком. Она была про холод и одиночество, про тихую грусть, про отражение луны в черной воде. Она обволакивала Лукаса, проникала сквозь кожу, смывая остатки злости, усталости, зубрежки. Он почувствовал, как мурашки побежали по его спине. Как дыхание замедлилось. Как веки стали тяжелыми. Он не заметил, как опустился на диван. Как спина его уткнулась в твердую спинку, обитую кожей. Как голова наклонилась на бок. Его взгляд все еще цеплялся за движущиеся руки пианиста, за игру света на его очках, но картинка начинала расплываться. Звуки – чистые колокольчики верхнего регистра, бархатные басы – собирались в теплую, мягкую волну, которая накрывала его с головой. Запах воска, пыли и чего-то еще – древесного, теплого – смешивался с музыкой. Последнее, что он осознал перед тем, как тьма за пределами свечного круга поглотила его – это взгляд Габриэля. Пианист на секунду отвел глаза от внутренней бездны и посмотрел прямо на него. Взгляд был не насмешливый, не усталый. Он был... внимательным. Глубоким. Как будто Габриэль видел, как музыка действует на Лукаса. Как будто играл... для него. А потом... тишина. Не от того, что музыка прекратилась. Она все еще лилась, тихая и гипнотическая. Просто сознание Лукаса отключилось. Он провалился в глубокий, бездонный сон прямо на диване в квартире соседа, под звуки «Лунного света» и в мерцающем свете одной свечи. *** Сознание вернулось медленно, как будто всплывая со дна глубокого, темного озера. Первое, что ощутил Лукас — тяжесть. Теплая, шершавая тяжесть, накрывавшая его с шеи до колен. Он открыл глаза, моргая в рассеянном утреннем свете, пробивавшемся сквозь высокое, пыльное окно. Плед. Тот самый, тяжелый, вязаный из грубой шерсти темно-зеленого цвета, который он вчера смахнул с дивана, чтобы сесть. Теперь он был аккуратно уложен на нем. Пахло им... пылью, старым деревом и чем-то еще — терпким, цитрусовым. Бергамот? Следы чая Габриэля. Второе ощущение — тишина. Не просто отсутствие звука. Глубокая, звенящая тишина, контрастирующая с вчерашней музыкой и темным гулом его собственного недосыпа. Ни рояля. Ни шагов. Ни капающей воды. Только его собственное ровное дыхание и далекий гул города за окном. Лукас медленно приподнялся, плед сполз на колени. Он сидел на том же диване, в той же хаотичной комнате-партитуре. Утренний свет был милостивее, чем желтый луч его лампы или дрожащее пламя свечи. Он высвечивал пыль, витающую в воздухе, делал ноты на стенах менее угрожающими, а беспорядок — почти уютным. Рояль стоял закрытый, величественный и молчаливый. На его крышке, рядом с подсвечником, где вчера горела свеча, лежал... Листок бумаги. Аккуратно оторванный уголок нотного листа. На нем — четкий, наклонный почерк чернильной ручкой. Лукас встал, кости прохрустели. Он подошел к роялю, осторожно, как будто боялся разбудить спящего зверя. Взял листок. Бумага была тонкой, почти прозрачной на свету. "Сегодня играть не буду. У вас экзамен? — G." Всего три строчки. Но они перевернули все внутри Лукаса. Стыд. Горячий, обжигающий. Он уснул. Прямо здесь. Как ребенок. Под музыку человека, на которого вчера орал. — Ну и идиот.. — прошептал он себе под нос, сжимая листок так, что он смялся. Неловкость. Где Габриэль? Он огляделся. Кухня пуста. Дверь в спальню (он угадал ее по расположению) приоткрыта, внутри — темно и тихо. Ушел? Увидел, что он спит, и ушел? И... интерес. Острый, как нож. Он помнил про экзамен. Тот самый, из-за которого Лукас вчера взорвался. Он не стал его будить. Укрыл этим дурацким тяжелым пледом. Лукас машинально провел пальцами по шерсти, ощущая грубые петли. Запах бергамота стал отчетливее. Почему? Зачем этот замкнутый, ироничный сноб проявил... заботу? Он снова посмотрел на записку. На инициал "G". На сдержанный вопрос. У вас экзамен? Это же был выход. Возможность что-то сказать. Ответить. "Да, черт возьми, экзамен! И я не спал три ночи, а вчера уснул тут как убитый!" Но Габриэля не было. Комната дышала пустотой и молчанием. Тишина сверху, которая вчера была желанной, сегодня давила. Она была полна вопросов без ответов. Лукас аккуратно разгладил смятый листок, положил его обратно на рояль, рядом с подсвечником. Он потянулся, чувствуя, как затекшие мышцы спины ноют после сна на твердом диване. Он взял свой телефон из кармана джинсов — почти разряженный. Куча пропущенных звонков от одногруппников, сообщение: "ЛУКАС, ТЫ ЖИВ? ЭКЗАМЕН ЧЕРЕЗ ЧАС!!!" Пора действовать. Он накинул плед на спинку дивана, стараясь уложить его примерно так, как он лежал до его прихода. Последний раз огляделся. Комната в утренних лучах казалась менее крепостью, больше мастерской. Даже ноты на стенах выглядели не как символы одержимости, а как следы упорного труда. Он тихо вышел, притворив за собой дверь. В подъезде пахло холодом и камнем. Он спускался по лестнице, и каждый шаг отдавался эхом в пустоте. Тишина сверху следовала за ним. Она звенела в ушах громче, чем вчерашний "Clair de Lune". Лукас рванул вниз по лестнице, едва не поскользнувшись на стертых ступенях. Его кеды гулко шлепали по бетону, эхо разносилось по всему подъезду. Сердце колотилось где-то в горле — час до экзамена (а может даже и меньше), а он даже не заглядывал в конспекты с тех пор, как вчера увяз в анатомических атласах. Бегом забежав в квартиру и забрав свою сумку с конспектами, халатом и шапочкой, Лукас выбежал. Дверь на улицу распахнулась с грохотом. Ослепляющее утро врезалось в глаза — солнце, отраженное в лужах после ночного дождя, белые стены университета вдалеке, силуэты студентов, уже бредущих к корпусам. Он побежал, сжав телефон в потной ладони, сумка с книгами болезненно била по бедру. Городской шум обрушился на него: гудки машин, крики продавцов на рынке, чей-то смех из открытого окна общежития. Он нырнул в толпу на переходе, едва не сбив девушку с стопкой конспектов. "Извините!" — бросил он через плечо, но уже не оборачиваясь. Перед входом Лукас резко остановился, опершись о колонну. Дыхание сбилось, в груди кололо. Он провел рукой по лицу — черт, он даже не умывался. В кармане зажужжал телефон: "ГДЕ ТЫ??? Преподы уже идут!" Один вдох. Другой. Он выпрямился, поправил мятый воротник и шагнул внутрь. В голове все еще звучали отголоски вчерашнего "Clair de Lune", но сейчас важнее было вспомнить, где проходит n. ischiadicus. — Вайлер! Наконец-то! — кто-то схватил его за локоть у аудитории. Лукас глубоко вдохнул и вошел, все еще чувствуя на плечах призрачную тяжесть того пледа. Тяжело вздохнув, он молниеносно накинул на себя халат и натянул шапочку.

***

Аудитория пахла спиртом, потом и страхом. Длинные столы, заваленные атласами, моделями костей и раскрытыми "Греями", гудели, как улей перед грозой. Лукас сидел у окна, поджав ноги под стул — привычка с детства. Перед ним — чистый лист бумаги и билет: Билет №14 1. Артерии малого таза: источники, топография, ветви, анастомозы. 2. Топография крестцового сплетения. Иннервация органов и стенок таза. 3. Варианты строения подвздошных вен. Клиническое значение. "m. piriformis... n. ischiadicus... a. iliaca" — слова крутились в голове, смешиваясь с обрывками вчерашнего: запах бергамота от пледа... дрожащее пламя свечи... фраза "Play like a heartbeat" на нотах... бледный профиль за роялем... — Вайлер! К доске! — голос профессора Бергера, сухого и точного, как скальпель, разрезал гул. Лукас вздрогнул, чуть не опрокинув стул. Сердце забилось так, как будто хотело вырваться из грудной клетки и убежать по v. iliaca communis. Он встал, ноги ватные. Подошел к доске, взял мел. Пальцы ощутимо дрожали. — Начните с артерий малого таза, Вайлер, — профессор Бергер ударил костяшками пальцев по столу. — И не забудьте анастомозы. Они любят кровоточить. Лукас сглотнул ком в горле. Он закрыл глаза на долю секунды. И вместо схемы сосудов увидел руки. Руки с перемотанными пластырями, скользящие по клавишам в темноте с призрачной уверенностью. "Закрой глаза. Музыку видно пальцами". Он вдохнул — глубоко, как перед прыжком. Коснулся мелом доски. И начал рисовать. Сначала контуры таза — уверенно, почти без дрожи. Потом — a. iliaca communis, расщепляющаяся на interna и externa. Ветви: a. umbilicalis, a. vesicalis superior, a. uterina (он тщательно вывел ее у женщин), a. rectalis media. Его рука двигалась почти автоматически, знание, вызубренное до боли, прорывалось сквозь туман усталости. Он помечал анастомозы — между rectalis media и superior/inferior, вокруг мочевого пузыря — красным мелком (профессор Бергер кивнул одобрительно). Голос его звучал немного монотонно, но четко: "...анастомозы обеспечивают коллатеральный кровоток при окклюзии..." Потом — крестцовое сплетение. Он очертил корешки S1-S4, нарисовал n. ischiadicus, n. pudendus, n. cutaneus femoris posterior. Говорил про иннервацию мышц тазового дна, сфинктеров, кожи промежности. В голове мелькнуло: "А Габри чувствует педали всей стопой..." Он строго отогнал мысль. И вот последний пункт: варианты подвздошных вен. Он описал высокое и низкое слияние v. iliaca interna и externa, нарисовал схему, где v. iliaca communis лежит кпереди от артерии — "что повышает риск повреждения при операциях". — Достаточно, — профессор Бергер поднял руку. Его холодные глаза за очками оценивающе скользнули по схеме. Лукас замер, сжимая в потной ладони остаток мела. Время растянулось. Он услышал, как стучит его собственное сердце. Тук-ТУК. Тук-ТУК. Прямо как в той пометке на нотах. — Анастомозы перечислены верно. Топография сплетения — удовлетворительно. Варианты вен... — профессор помолчал, глядя на схему. — ...изложены корректно. Клиническое значение подчеркнуто. Оценка... Лукас задержал дыхание. — ..."хорошо". Следующий! Волна тепла хлынула от макушки к пяткам. "Хорошо"! Он не провалился! Он сдал! Лукас почти не помнил, как отошел от доски, как стер схему (рука все еще дрожала, но теперь — от облегчения), как сел на место. Улыбка сама расползлась по лицу, смешная и неуклюжая. Он сжал кулаки под столом — счастливый, легкий, почти пьяный от усталости и радости. Сделал! Он механически открыл тетрадь, куда весь семестр записывал лекции. Профессор вызывал следующую жертву. Нужно было записать что-то... но голова была пуста и звенела от счастья. Его пальцы сами потянулись к ручке. Он не думал о сосудах. Он думал о темноте. О свече. О двух бледных руках, танцующих над черно-белыми клавишами. О тишине, которая теперь царила сверху — обещанной, но внезапно такой... громкой в его голове. И на чистом поле тетради, рядом с условным обозначением v. iliaca interna, его ручка сама вывела плавную линию. Скрипичный ключ. Искусный, с завитком, точно как на нотах в квартире Габриэля. Рядом — несколько нот: целая, две четверти, пауза. Бессмысленный набор. Но это была музыка. Его личная мелодия облегчения и чего-то еще... теплого, необъяснимого. Он быстро прикрыл тетрадь, будто пойманный на краже. Сердце снова застучало, но уже иначе. Не от страха. От предвкушения.