Self-destructive Muse

Он не думал, что его будущая модель будет выглядеть… Так. Молодой человек с зажатой сигаретой в зубах сидел на низком кресле. Ноги в сапогах на каблуке он закинул на кофейный столик, затем чиркнув зажигалкой, тот закурил прямо в помещении. В районе груди закололо: пусть их встреча и не была официальной, но изнеженному прекрасным взгляду Сана было тяжело видеть его в костюме из ирландского лëна, что так близок к тому, чтобы его прожгли. Молодой кутюрье покашлял, привлекая к себе внимание и неловко усаживаясь на кресло напротив, но Чон Уëн, именно так звали обладателя медовой кожи и ярких глаз, невероятной походки и, очевидно, дерзкого нрава, отказался на него смотреть. Уëн глубоко затянулся и выдохнул обилие дыма прямо на кутюрье, прикрыв дивные глазки. — Я более не уверен в том, что вам нужен этот контракт, Господин Чон. — Сан сдержал позыв закашляться, вместо этого просто сморщился, отмахивая от себя целое облако, — Конечно, не мне судить, но ведёте вы себя чересчур вызывающе. — Пока мы здесь мило болтаем, твой креативный директор и мой представитель уже его заключают. Не вижу проблем в моем поведении, ведь я совершенно не заинтересован в разговоре с тобой. — Ха-ха, нам придется регулярно сотрудничать, хотите не хотите, а подружиться лучше именно сейчас. — Сан по-кошачьи улыбается и закидывает ногу на ногу, игнорируя чужие агрессивные нападки. — Давайте начнем с простого, господин Чон. Есть ли у вас фавориты среди коллекций нашего модного дома? — М-м, весна-лето шестилетней давности. Глаз кутюрье дергается. Во-первых, к этой коллекции он не приложил своей руки, потому что тогда ещё не работал, а во-вторых это была самая неудачная коллекция за всю их историю. Критиковали не только простые люди, но и мир моды в том числе. Уже поняв, что Уëн является его нелюбимым типажом людей, а именно тем, к кому нужен был свой тончайший подход и контакта с которыми нужно добиваться, Сан сменил тактику. Усмехнувшись, тот поднялся и подошёл к Чону, а потом, забыв про приличие, схватил чужой подбородок, сжал и заставил смотреть на себя. — Превосходная наружность, то, что мне нужно. Надеюсь, вам нравятся религиозные мотивы, потому что скоро вам предстоит стать иконой. Уëн в свою очередь не сбрасывает его руку, а только растягивается в широкой ухмылке, покорно глядя в глаза.

***

С Чон Уëном было тяжело. Во всех смыслах. На людях тот становился гораздо теплее, доброжелательностью не искрился, сохраняя образ холодного и недосягаемого, но все же в лицо дым не выдыхал. Один на один и вовсе катастрофа — наладить контакт и сделать так, чтобы Уëн не плевался ядом было задачей сверх. Сан и так не горел желанием вести такие беседы, потому что взаимодействия с кем либо он, в целом, совершал с большим нежеланием, хотя со временем приноровился. Так еще и тот, кто должен был стать его музой пресекал даже попытки. Спасала только его внешняя грация. Внешность Уëна насыщенна, превосходна и кутюрье уверен, что если бы еë можно было съесть — то вкусна. Главной задачей Сана как «Псевдокутюрье» по мнению Chambre Syndicale de la Haute Couture — это создание коллекции по принципам haute couture основанной на религиозных мотивах для парижской недели моды. Уже второй год подряд они участвуют там в качестве иностранных гостей, но несбыточной мечтой Чхве оставалось официальное звание домом высокой моды. Критерии Chambre Syndicale необычайно строги, и основными из них считались наличие ателье в Париже, создание индивидуальных коллекций haute couture два раза в год и высокий уровень мастерства. На данный момент его модный дом не преуспевал только в коллекциях, ведь haute couture — это театр, искусство, и, конечно же, очень дорогое занятие. Оно требовало обилие вдохновения и умение создать что-то единственно уникальное, и в этом ему должен был помочь Чон Уëн. Вкус хорошего кофе будоражил — таков был ритуал Сана в начале дня. Зная, что его ждет ароматный напиток ранним утром желание просыпаться становилось гораздо больше. Затем он выпивал ещё чашечку прямо на работе, задавая настрой и разгоняясь. Его личный кабинет-мастерская был похож на выдумку фантаста: в центре находился стол из красного дерева и высокий стул с алой велюровой обивкой, пара кресел и меж них видавший виды маникен. Шторы на широких окнах несуразные и порванные, в складках прятались закрепленные на них выкройки и эскизы. Под ногами располагался персидский ковер и, если неудачно наступить, моток ткани. Но главная достопримечательность хранилась на стене — одна из работ современной художницы Сольби, отхваченная за хорошую цену на аукционе. Снизу от картины располагалась высокая тумба, а на ней инсталляция в виде увесистой пепельницы и окурков, ни один из которых не принадлежал кутюрье. Сан поправляет особенно хорошо севший в этот день костюм и продвигается вглубь, останавливаясь сбоку от стола и затем начиная перебирать там обилие бумаг. Среди них должны были оказаться заметки по поводу образа для главной модели будущего показа и для коллекции в общем. Найдя их и прочитав, тот удрученно вздохнул: никакого вдохновения в этой идее нет, никакой жизни и чего-то берущего за душу, и с этим срочно нужно что-то делать. Креативный директор полностью ему доверял и мало курировал будущую коллекцию, веря в способности молодого кутюрье. Увидев работы Чхве Сана, директор на собеседовании поразился, чего тот совершенно не ожидал. Их вкусы удивительно сошлись. Вслед за этим последовало установление приятельской связи и быстрое продвижение по карьерной лестнице, ну не мечта ли? И он готов сейчас ответить, что точно да, в момент как он готов волосы на голове себе рвать, потому что вдохновению просто неоткуда взяться. Уперевшись руками в столешницу и переведя дыхание, он решился действовать радикально. Вместе с этим телефон в кармане завибрировал. Ранний звонок. — Да? — отвечает Сан после того как вытаскивает устройство. — Чхве, прямо сейчас начни собираться. — Чего? Хонджун, я так не понимаю. Объясни. — Агентство Чон Уëна пригласило нас на его фотосессию для журнала. Не ты ли там ныл, что задумка не развивается? Вот побудешь там и всë попрëт. Название тематики сложное, я уже забыл, но будут цветы и вода. — М-м, а когда это всë состоится? — Через час. Я же говорю — прямо сейчас собирайся. — Что?! О таком заранее предупреждать нужно, это вообще не дело! Что за неорганизованность? — Мне самому сообщили минут десять назад, так что не жалуйся. Ровно к назначенному времени коллеги оказались в студии. Галдеж сразу же забился в уши, народу скопилось предостаточно. Главная звезда торжества на глаза пока что не попадалась, зато Сан увидел уже с десяток знакомых людей, встречать которых удовольствия не доставляло. Рукопожатия, улыбки, разговоры, опять разговоры… Ещё не вечер, а из Чхве Сана уже высосали всю жизненную энергию. Черты его лица переменились, губы сжались, а взгляд стал гораздо холоднее. Он точно знал, как охарактеризовать свои чувства одним словом — мерзость. Раздражение ползло по позвоночнику и заставляло крупно вздрагивать. Вокруг люди слились в единую черно-серую массу с сияющими проблесками белого. Голову будто сжало тисками. Взяв себя в руки, Чхве решает, что ему нужно отлучиться в уборную, вот уж там вряд ли будет такое скопление людей. Поздоровавшись ещё с несколькими личностями по пути, Сан наконец-то находит нужную дверь и скрывается за ней. Подойдя к раковине, тот глубоко вздыхает, опираясь на неë. Сделав небольшую дыхательную гимнастику, тот всполаскивает руки холодной водой и следом слышит звук, исходящий от кабинок. Стон, плач? Что-то похожее на это. В обоих случаях вопросов появляется много, но Сан старается игнорировать. Это не его дело. Чхве закрывает дверь, ведущую к кабинкам и возвращается на место. Подняв лицо к зеркалу, тот морщится. Его лицо омрачается обилием засохших капель и разводов. Звук повторяется, только намного громче. Теперь Сан уверен, что это был крик боли. Максимально противясь идее, Чхве всë таки открывает дверь и сталкивается лицом к лицу с… Уëном. Первое что замечает Сан, так это его озадаченное выражение лица. — Что это был за звук? — на ум ничего другого не лезет, кроме как очевиднейший вопрос. — Что ещë за звук? Мы в мужском туалете, что ты тут подслушиваешь? Чон почти перебивает его. Озадаченность сменяется, судя по всему, раздражением. Сан приподнимает брови, удивившись чужому напору. — Ты, может, меня пропустишь? Уëн встал в дверном проёме во весь рост. Чхве, мимолетно опустив глаза вниз, заметил, что чужие руки крепко сжаты в кулаки, а на внутренней стороне запястий и пальцах проглядывалось что-то тёмное и поблескивающее. Кровь? Предположений, что он там вообще мог делать, не было. Теперь у кутюрье голова идет кругом. Чон пропускает его, а Сан заходит в первую же кабинку просто, чтобы обдумать произошедшее. Нужно ли ему было это видеть, знать, что Уëн был здесь в это время? Определенно нет. И как с ним работать, при таких странностях и сложном характере — остается загадкой. Напоследок проверив все кабинки на наличие в них другого человека, кому мог бы принадлежать голос, Чхве никого и ничего не находит, затем делает вывод, что крики и стоны принадлежали модели. Покинув уборную позже Уëна, кутюрье, нацепив на себя доброжелательное выражение, идет к площадке, чтобы благополучно занять своё место. Найдя среди персонала и некоторых приглашённых гостей своего коллегу, тот становится рядом с ним. — По идее, скоро должны начать. Ты глянь, сколько всяких декораций и локаций. А вот в бассейн даже не потрудились залить тëплую воду, как бы не заболела твоя звездочка. — старается подтрунить Хонджун, но Чхве лишь глубоко вздыхает. Кутюрье осматривается внимательнее, и вправду, локации поражали детализацией. В целом, стиль съемки похож на розентальский фарфор: обилие цветочных композиций, пастельных оттенков розового, зелёного и голубого. Бассейн, с ледяной, как сказал Хонджун, водой, стоит пока что поодаль, а вокруг него крутится множество людей. Яркий студийный свет слепит глаза, Сан болезненно морщится, уводя взгляд. Аккуратность и воздушность наверняка должны были царить вокруг, но Чхве пока не чувствует и капельки изящности, которую пытаются воссоздать. Теперь он интересуется тем, как стилисты собираются обыграть внешность модели, ведь Чон Уëн в такой обстановке будет выглядеть как чернильное пятно. А может, в этом своё особое очарование? Как ложка дëгтя в мëде. Возможно, ему стоит взять на заметку. — Мне кажется, что Уëн уже болен. — отвлекаясь от разглядывания площадки говорит кутюрье. — М? Ты о чём? — Хонджун непонимающе хмурится, как бы намекая, что стоит закончить мысль. — Ты не знаешь, говорят ли о нём что-нибудь странное? — Ну, только то что он грубый и наглый. В остальном… Ничего? Наверное. Но работу свою вроде бы хорошо делает. — Ясно… — полушепчет Чхве, осознавая, что сцены в туалете он явно не должен был застать. Чон очевидно дурак, ведь кто вообще станет делать что-то столь подозрительное в месте, где тебя может застать кто угодно? Виновник торжества наконец-то появился в поле зрения. Явно недовольная визажистка увела его в гримерную, наверняка сразу же приступая к работе, а голоса вокруг притихли. Сан успел заметить, что внешне Уëн никак не изменился, но что-то в его поведении насторожило: даже со своего места Сан смог разглядеть его нервную походку, постоянные оглядывания… Неужели сам кутюрье смог на это повлиять? Занятно. Вскоре Чхве предложили кофе, и его настроение значительно улучшилось. Он понятия не имел, кто его готовил, но этому человеку нужно поцеловать руки. Спустя время Сана внезапно настиг неизвестный ему сотрудник. — Здравствуйте, вы Чхве Сан, полагаю? — мужчина миловидной внешности легонько улыбается ему, протягивая ладонь для рукопожатия. — Да, а вы?.. — кутюрье выдавливает из себя ответную улыбку и пожимает чужую руку. — Кан Есан! Я личный стилист господина Чона. Узнав, что на площадке находится столь именитый кутюрье, не могу не предложить вам взглянуть на один из его сегодняшних образов. А кто его знает, может, и внести соответствующие правки? — по интонации Кана, что к концу приобрела несколько заискивающий оттенок, кутюрье понял, что человек напротив него старался завести с ним знакомство. Ничего нового. — Ох, я с удовольствием! Но перед этим, позволите мне вопрос не совсем по теме? — Конечно, спрашивайте. — Есан едва заметно заинтересовался. — Сколько вы работаете с господином Чоном? — Ах, около трёх лет. Но знаю его я гораздо дольше. — Замечательно. Спасибо, что утолили моë маленькое любопытство, — Сан мысленно прикидывает, сможет ли он в дальнейшем связаться с Каном, дабы узнать свою будущую модель немного получше. — Думаю, вы успели увидеть, что господин Чон достаточно вспыльчив. Так вот, я хочу сказать, что такой недостаток его характера — сущая мелочь по сравнению с его профессионализмом. Господин полностью отдаёт себя работе, и сейчас вы в этом точно убедитесь. — Кан Есан недвусмысленно ему подмигивает. — Пройдемте за мной. Чхве позволяет себя увести, и немного пройдясь, ему открываются двери гримерной. Помещение вмещало в себя около шести человек, включая его самого и зашедшего стилиста. Уëн сидел за зеркалом, смотря в одну точку. Узнав, что кутюрье наградил его своим присутствием, тот даже не умудрился поздороваться. Над ним в данный момент колдовали парикмахер и визажист, а новая деталь его внешнего вида заставила Сана поверить в то, что фото выйдут удачными — Чону нашли подходящий парик. Приблизившись, Чхве оценил цвет: хороший блонд, не сильно желтящий, но и не призрачно белый. Самое то по его скромному мнению. К плечу кутюрье притрагивается Есан, призывая пройти вглубь помещения, к вешалкам, на которых располагались все варианты образов. — Только взгляните, это мой сегодняшний фаворит, — стилист крутит в руках розовую кружевную водолазку, затем показывает светлые брюки на низкой посадке. — На нëм будет выглядеть ещё лучше. Для воды же все несколько проще, — Кан берёт следующую пару вещей, — Безупречный шифон. А ведь знаете, бренд изначально настаивал на том, чтобы выбелить кожу господина Чона так, чтобы она была похожа на фарфор, но наша команда сумела настоять на сохранении его изюминки. Совершенно об этом не жалею. — Согласен, бледность мне не к лицу, — решил отозваться Уëн, — А что же скажет наш кутюрье? Есть, что добавить, пока не поздно? — Хм-м, могу согласиться и сказать, что портить ваш оттенок кожи — это преступление. Мне интересно, как бренд обыграет вашу внешность на съемке, ведь ваши данные очень яркие, дерзкие. А настроение в локациях словно вам не соответствует. — Неужели во мне и капельки изящности нет? Слушайте, а я ведь восприму это как оскорбление, — возмущается Чон, а Сан пытается понять, что он такого нашёл в настолько безобидном комментарии. Оскорбиться на комплимент — невероятно. В плохом смысле. Чхве переглядывается с Каном. Парикмахер и визажист заканчивают свою работу как раз тогда, когда ситуация начинает накаляться. Теперь же в процесс включается и Есан. — Господин Чон, наше время заканчивается, пройдëмте со мной. — вполголоса озвучивает Кан и поднимает модель с места, затем ведя его за ширму. Сан глубоко вздыхает и пытается сделать вид, что ничего не произошло. Кутюрье отвлекается на разговор с неизвестной ему сотрудницей, с которой в итоге покидает гримëрную. Где-то на середине их темы Уëна выводят на площадку. Он предстаёт перед Саном совершенно другим человеком. Розовое кружево плотно облепило поджарую фигуру. Брюки сидели так низко, что почти открывали вид на выпирающие бедренные косточки и низ живота, где кожа была чуть светлее. Раздавалось ритмичное цоканье каблука кожаных ботинок. Чон Уëн в мгновение обращает на себя внимание присутствующих. Последние приготовления: свет, положение в объективе, фон, сами фотографы уже готовы. Сперва Чхве думал, что ему стоит находиться подальше от модели, только бы не превратить искру конфликта в пожар, но атмосфера вокруг этого человека изменилась. Настолько, что сейчас в его движениях читалась грация, подобная только распустившемуся бутону, непреодолимая мягкость, манящая ближе. Уëн подушечками пальцев касается подбородка и спелых губ, позволяя камерам запечатлить объемный перстень в виде розовой орхидеи. Сперва он мажет по лицу медленно, неспеша меняя профили и направление взгляда, словно нарочно позволяя Сану насмотреться, но по наставлению фотографа тот быстро и выверенно меняет позу, оказываясь в кадре спиной. Чон тянет руки вверх, а кружево красиво натягивается. Чхве старается не упустить ни единой детали, внимая каждому изгибу тела и чужому размеренному дыханию. Уëн поворачивает голову в сторону, а противоположную руку сгибает в локте и заводит за спину, тыльной стороной ладони касаясь себя. Как только он сгибает пальцы, к нему подбегает ассистент и вкладывает в руку цветок пиона. Вот такого человека Сан бы не посмел назвать грубым или странным. Теперь Чхве понимает, почему люди, что не знают Чона лично, старательно его обеляют и считают ангелом во плоти. На деле же он был искусителем, ведь скользящая в лице и теле тонкость манила кутюрье, что так гнался за вдохновением. Такое умение преподнести себя и своеобразная двойственность будоражили хуже, чем прилипший к телу модели мокрый шифон и заметные крупные мурашки. Сан достаточно глубоко ушёл в свои мысли, чтобы очнуться на моменте, когда съемка уже шла на другой локации. Первым, чего коснулся его взгляд, была чужая полуобнаженная грудь, затем шея, распахнутые губы, частые от холода вдохи и наконец бусины глаз, что внимательно на него смотрели. В животе залегло непонятное ощущение, словно смесь сильной тревоги и… Желания.

***

Именно с фотосессии кутюрье начал следовать за Уëном подобно навязчивому хвостику. Активно следить за соцсетями, мониторить мероприятия, на которых тот находился и в каких образах. Коллега, заметив столь внезапно возросший интерес Чхве к модели, не упустил шанса поиздеваться: «Ну что, косишь под фаната теперь? Сходи на фан-встречу, чтобы получить автограф и потрогать его за ручку». Именно эту цитату Сан запомнил достаточно хорошо, потому что это звучало как отличная идея. Проблема в том, что человеку такого уровня там появляться не стоило, ведь кутюрье перетянет часть внимания на себя. Воспользовавшись связями, спустя время Чхве Сан смог попасть на один из показов, в котором фигурировал Чон. Слухи ходили разные: кто-то был абсолютно уверен, что эта коллекция будет провальной, ведь она была вдохновлена Золотым веком буддизма в эпоху Корë. Безусловно, корейские дизайнеры грамотно использовали родную культуру, даже Сан периодически вдохновлялся работами соотечественников, но подобное оставалось лишь в рамках страны, что вразрез шло с целями модных домов. Чхве считал, что корейская мода должна стремиться к глобальности, прорыву. Корея обязана творить во всеуслышание, мир должен был ею восхищаться, и кутюрье обязательно приложит к этому свою руку. Он обязан доказать, что называет себя «Кутюрье» не просто так. Гул. Головная боль накатывает постепенно, из-за чего выученная улыбка начинает гаснуть. До показа остаются считанные минуты, а Сан не может унять в себе раздражение. Как раз в этот момент что-то сталкивается с его плечом. — Ох! Прошу меня извинить, я… — чужой голос заставляет Чхве почувствовать себя так, словно его окатили ледяной водой. От омерзения Сана крупно передергивает, — Са-а-ан, давно не виделись! Как ты, псевдокутюрье? Ха-ха! Кутюрье приходится встать к нему лицом и через огромное усилие выдавить улыбку. Его взгляду является мерзкое существо, более подходящего описания и не найти, собственной персоной — креативный директор конкурирующего модного дома. Почему-то этому человеку очень нравилось постоянно находить Чхве на всяческих мероприятиях и донимать его всевозможными способами. Толкнуть, что-то пролить, в открытую унизить или посмеяться. После подобных случаев мысли у Сана приобретали довольно мрачный окрас. — Господин Дон, рад вас видеть, — Чхве приходиться пожать ему руку, хотя человека с репутацией растлителя касаться было опасно. Пот с чужой ладони противно ложится на кожу, кутюрье плотно сжимает челюсти, только бы не взвыть от отвращения. — Взаимно-взаимно! Слышал, сегодня здесь будет твой птенчик. Как продвигается работа с ним? — Дон сально улыбается, к горлу подкатывает рвотный позыв. — Извините, а вы о ком? — нарочито акцентирует внимание на обращении. — Ну как же? Ты столько бегаешь за этим Чоном, как уж тут не понять, что вы заключили контракт. Признаю, он хорош, и подходит для эстетики haute couture, правда вы не умеете в высокую моду. Вы специализируетесь на prêt-à-porter, не так ли? Ужасное произношение бьет по ушам, и Сан откровенно кривится, что вызывает у его собеседника праздный восторг. До показа всего ничего, но Дон продолжает отвлекать. — Знаете, господин Дон, а вы очень занятный человек. Голос у вас высокий, как у резаной свиньи, да и наружность, в целом, подходит, — Сан подступает к собеседнику и с нажимом проводит по животу, вываливающемуся через край брюк, — Мерзость. У вас уже мозг в жиру, если судить по вашим словам. Если не хотите внезапно пойти на сало, ко мне больше не приближайтесь, ладно? Чхве по-кошачьи улыбается и разворачивается на носках, уходя от Дона прочь. На душе становится хорошо от осознания, что этот человек ничего ему не сделает, даже если захочет. Пусть только попробует пустить хоть сплетню, иначе мрачные фантазии кутюрье воплотятся в жизнь, и он не побоится замарать руки. Усевшись на место, кутюрье здоровается со своими соседями и поднимает голову на подиум. Гаснет свет, включается музыка, мелодичная и возвышенная. Настроение задано верное, вокруг слышатся тихие восторженные вдохи и переговоры. На подиуме появляется первая модель. Девушка, облаченная в традиционный ханбок с вышитой на спине мантрой и с флейтой тэгым в руках. Кажется, она поп-знаменитость, но не модель, заметно по походке и положению тела. Она идет к краю подиума и изящно разворачивается, затем уходя вглубь подиума и скрываясь за кулисами. Включается основной свет и меняется музыка. То и дело Чхве слабо аплодировал, чтобы не сильно выбиваться из общей массы зрителей, но ничего не цепляло его взгляда. Коллекция пускай и была хороша по качеству исполнения, но модели в большинстве своём были деревянными маникенами, двигающими ногами. Теперь первая часть показа позади. Настало время мужских образов. Кутюрье соврет, если скажет, что совсем не испытывал нетерпения, наоборот, скорое появление Уëна на подиуме заставляло дыхание учащаться, облизывать губы и сидеть с горящими от ожидания глазами. Мужскую часть коллекции он бы определенно похвалил, потому что буддистский символизм с каждой моделью становился все более ярким и очевидным. В этих тканях определенно дышала атмосфера эпохи Корë, Сан громко аплодирует хорошей иллюстрации тех времён. И почти в самом конце появляется Чон Уëн. Дизайнер решил надеть на него светлую ассиметричную чогори, на рукавах которой безупречной вышивкой красовалась буддистская мантра сострадания — ом мани падме хун. Широкие темно-коричневые штаны паджи почти что развевались при чётком шаге. Вглядываясь, Чхве смог рассмотреть холеный блеск кожи лица и чёрным подведенные глаза. Кутюрье кусает губу и улыбается, подмечая, что ему определенно идёт. Создалось впечатление, что над Уëном модельер старался больше всего, что не могло не радовать. Чон останавливается в конце подиума и одергивает чогори в районе шеи, обнажая зрителям массивное колье в виде уробороса. Зал едва слышно ахает, провожая модель под громкие аплодисменты, а громче всех из них аплодировал Чхве Сан. Вероятно, Уëн услышал яростные хлопки с первых мест, потому повернул голову в сторону кутюрье и… Ухмыльнулся? Ему точно прилетит за нарушение регламента. Ближе к вечеру после показа состоялось afterparty, на котором должны были присутствовать все модели и большинство из зрителей. Конечно, Чхве не упустил возможности в очередной раз повидаться с его религиозной музой. Он обязан был поделиться впечатлениями с показа, ведь Чон в образах, насыщенным буддийским символизмом, выглядел невероятно натурально и естественно. У себя в голове Сан даже расстроился, что ему придётся создавать одежду по мотивам христианства, но он был уверен, что Уëн был готов стать иконой. Ради встречи с моделью ему в очередной раз пришлось терпеть шум. Но чтобы сгладить углы, кутюрье разрешил себе выпить. Пройдя контроль на входе, тот сразу же отправляется искать разносящих напитки официантов, стараясь не слишком светить лицом, дабы в очередной раз ни с кем не здороваться. Найдя такого, Чхве резво хватает бокал с игристым шампанским и начинает искать Чона. Поиски не увенчались успехом. Большую часть вечера Сан просто скучал и смотрел по сторонам. Уëн словно от него скрывался, либо же Чхве просто неумело искал. Обилие изувеченных алкоголем лиц совсем не радовало, оттого он в итоге сдался и направился на террасу. Как он и ждал, людей там совсем не оказалось, ведь все самое интересное происходило в помещении. Звёздные сплетни, скандалы, интриги… Все это ему было совершенно неинтересно и чуждо. Люди в мире моды порой поражали воображение, и Чхве Сан постоянно задавался вопросом «И вот вы имеете отношение к искусству моды?». Невоспитанные свиньи, что не осознают значимость того, к чему они прикладывают свою руку. Кутюрье облокачивается на стеклянное ограждение, рассматривая ночной Сеул. Вечерние огни будоражили, заставляли на себя смотреть, а прохладный ветер ласкал открытую кожу шеи и рук. Он прикрывает глаза, медленно выдыхая и сбрасывая напряжение, затем вдыхает и чувствует до боли знакомый аромат сигарет. — Отдыхаете, господин Чхве? — Чон Уëн становится рядом с ним и глубоко затягивается, — Вы пришли на сегодняшний показ. Судя по аплодисментам, вы были донельзя довольны. — Как точно сказано, — Сан усмехается, — слушайте, а вам ведь досталось за этот взгляд и усмешку. Зачем вы это сделали? — Конечно досталось, к тому же СМИ уже разобрали по кусочкам этот момент. Зачем? М-м, было интересно, кто так громко аплодирует. В итоге я не разочаровался. — Какая жалость, я уж было подумал, что вы были невероятно недовольны тем, что я всюду за вами следую, пытаясь хоть капельку вдохновиться вашим образом. — Как откровенно. Я уж было думал, что вы за мной следите. — посмеивается Чон, зажимая сигарету в зубах. — Не льстите себе, мой интерес сугубо рабочий. — Правда? А мне кажется, что у нас намного больше общего. — Вы это о чëм? — искренне интересуется Чхве, пытаясь прикинуть, что же Уëн имел в виду. — Мне понравились ваши сегодняшние слова… Как это там было? «Ваш голос походит на резаную свинью, внешность соответствует, мозг заплыл жиром»… — сердце пропускает удар, модель нагнетающе молчит, а затем резко заливается смехом, — Я в восторге! Вы, оказывается, обладаете хорошим чувством юмора. В кое-то веки этого противного хрыча кто-то заставил испугаться. Уëн поворачивается к Сану всем телом, докуривает и снова выдыхает дым тому в лицо. Чхве непонимающе хмурится, раздувая дым перед собой движением ладони, которую потом хватают и сжимают до ощутимой боли. — У меня есть привлекательное предложение, Господин Чхве, — Чон наступает и плотно прижимает кутюрье к стеклянному ограждению. Волосы на затылке треплет особенно холодный порыв воздуха. Сан крупно сглатывает, не в силах оторваться от его лица, — Вы часто испытываете головные боли, находясь в обществе. Вам тяжело даются социальные взаимодействия, а еще вы презираете тех людей, что пришли в моду не за искусством, а за деньгами. Правда же? Готов поспорить, что вас периодически одолевают тёмные фантазии о расправе над кем-то. Вы стараетесь себя обелить, ведь знаете, что этот человек далеко не хороший. Например, как господин Дон. Я наверное не сосчитаю, сколько преступлений за ним числится, но растлителю нет места в этом мире. И вместо того, чтобы причинить вред другим людям, вы выбираете саморазрушаться. Медленно, не очевидно, продолжать ходить на мероприятия, терпеть боль… Уëн каждое слово отчеканивал, глядя кутюрье в глаза, оттого становилось ещё страшнее. Подступающее ощущение ужаса холодило конечности, начинало гудеть в ушах. На кого же он напоролся? Что это за человек такой, Чон Уëн? Действительно просто модель со странными пристрастиями и пониманием мира, или же кто-то больше? Убийца, мучитель. Тело медленно окутывала дрожь, а горло слепил ком. Такой объем информации о нëм за недолгое знакомство… Нет, просто так такие сведения получить невозможно. Уëн его понимал. — Да, молодец, что боишься. — Чон бесстыдно лезет под рубашку, пальцами касается голой кожи живота, что втягивается в ответ на прикосновение, — Возвращаясь к предложению, господин Чхве. Я предлагаю вам себя в качестве музы, я предлагаю нам вместе создать то искусство, которое вы так желаете. Но есть одно маленькое но, — его интонация меняется на угрожающую, тëмную, внутри от неë все переворачивается. — вы будете меня слушаться. Беспрекословно. По рукам? Уëн резко отстраняется, кусая губу и нагло рассматривая Сана. Боящегося, трясущегося, и самое главное — хотящего. Чхве старался не поддаться такому яркому соблазну, все старались. — Я согласен, — дрожащим, но в то же время уверенным голосом говорит кутюрье, смотря в пол и в очередной раз нервно сглатывая. — Хорошо. Ударь меня, — на контрасте с ситуацией Чон нежно касается чужой ладони и подносит к своему лицу, — я питаю невозможную страсть к саморазрушению. Будь лапочкой, посильнее. Мы ведь договорились. Чхве распахивает губы, а вместе с тем и глаза, что начинают обеспокоенно по нему бегать. — Что? Ты ведь модель! — Ничего страшного. Пожалуйста, поторопись, там скрипнула дверь. — Чон криво улыбается, а Сан испуганно отшатывается в сторону. Он согласился. Ему хочется. Кутюрье закрывает глаза и глубоко вздыхает. Всего-лишь ударить почти незнакомого человека, вот так да, проще простого. Ага, конечно. Резкий вдох. Сан замахивается и даёт Уëну хлесткую пощечину. Затем ещё и ещё в одно и то же место, до момента, пока кожа не становится явственно-красной. Чон дернулся, но принял каждый удар и в итоге оперся на ограждение, закатывая глаза и болезненно постанывая. — Спасибо, — улыбается модель с разбитым лицом и ещё пару раз вздохнув покидает крышу. Полное сумасшествие. Чхве смог оказаться у себя дома глубокой ночью. С мероприятия его забрал водитель, а уже в квартире тот не решился включать свет. Возбуждение гудело в кончиках пальцев рук и ног. Низ живота больно сводило, от каждого спазма Сан едва ли не сгибался пополам. Мысли полнились словами Уëна, его лицом, болезненным стоном и приятным ощущением после удара. Это нездорово, ужасно, но сопротивляться нет сил. Кутюрье наощупь попадает в собственную спальню и скорее раздевается. Жилетка, рубашка, брюки и бельё. Ощутив прохладный воздух комнаты, тот стремиться скорее к себе прикоснуться. Укладывается на кровать и одну ладонь кладёт на живот в месте, где не так давно лежала чужая рука. Вспоминая ощущение сковывающего страха и прикосновение, отталкивающее, но при этом невероятно желанное, тот до крови прикусывает губу и скулит. Сжав член, тот на пробу ведёт вниз-вверх и запрокидывает голову, глотая ртом воздух. Во рту скапливается вязкая слюна, а обилие естественной смазки пачкает пальцы. Ускорив темп, тот не стесняясь стонет, попутно в голове представляя его. Хнычущего, просящего. Податливого, со следами укусов по всему телу и слезами на глазах. Грудь часто-часто вздымается, сердце словно прямо сейчас выломает рëбра и выскочит, сводит пальцы на ногах. Сан выгибается, чувствуя, как у него начинает отниматься рука от быстроты темпа, но осталось ещё немного. Фантазируя о том, как Чон просит, умоляет, по итогу доводит Чхве до исступления. Высоко простонав, он кончает так сильно, что дергается все тело и закатываются глаза. Доводя себя сверхстимуляцией, Сан чувствует, как по уголку глаза течёт слеза. Убрав руку, тот дергается ещё несколько раз и обмякает на постели. У кутюрье появилось остервенелое желание претворить свою идею в жизнь.

***

Прошло достаточно много времени с их последней встречи, чему Сан был несказанно рад. Наконец-то он получил желаемое вдохновение, потому появились наброски, затем эскизы. Чтобы появился примерный образ из недорогостоящих тканей, ему критически требовалось обсуждение с Уëном и снятие мерок. Чхве пришлось собраться с силами и организовать личную встречу. В ходе обсуждения, представитель Чона предложил с виду комфортный вариант - снять мерки прямо в доме модели. Креативный директор, которой и вёл переговоры, даже упомянул о том, что у него сложилось... Непонятное впечатление, потому что кутюрье словно туда заманивали. Сан, безусловно, понимал, почему, однако чувства он испытывал всë такие же смешанные. Страх и извращенное желание. Оказавшись в доме модели, кутюрье про себя похвалил чужой вкус. Интерьер оказался исконно биофильным, с примесью традиционно корейских элементов. Только вот дизайн оказался совершенно противоположным владельцу. Сегодня Уëн блистал в своей дерзости. Он позволил себе встретить команду модного дома будучи в чёрном шёлковом халате, удобно, но самую малость вызывающе. Кутюрье оценил, как и его вид без макияжа и укладки. Так он выглядел гораздо... Привлекательнее. Но ему нужно заняться делом. Зеркала оказались в одной из комнат, туда Чхве Сан направился вместе с закройщиком и ассистентом. Снятие мерок происходило до боли напряженно. Чон редко что-то говорил, отвечал лишь тогда, когда что-то спрашивали. Сначала измерялся рост, затем обхват груди, талии, бедëр. Обстановка располагала к тому, чтобы вдоволь рассмотреть свою модель. Его муза была склонна к саморазрушению. Чхве четко помнит его слова об этом, но никаких следов на теле не заметно не было. Понятное дело, след на лице за такое количество времени точно зажил. Должно же было быть что-то ещё. Закройщик особое внимание уделил малейшей ассиметрии тела, осанке, потому процесс несколько затянулся. Уëн очевидно устал. Напоследок, вытащив небольшой фотоаппарат, закройщик с разрешения снял некоторые позы, - пригодилось бы для последующей работы, - и на этом их работа была закончена. – Господа, не желаете остаться? У меня есть закрытая бутылка вина. Подаренная, дорогая. Говорят, очень вкусное, но одному открывать как-то грустно. – накидывая халат предложил Чон. – Благодарим, но нет. У нас еще предостаточно работы, чтобы выпивать. Но позовите в другой день, и обязательно придём. – улыбаясь отозвался закройщик, а ассистент поддерживающе кивнул. – Разве что господину Чхве необходимо с вами остаться и обсудить детали. Сан крепко сжал челюсти и выдавил из себя улыбку, пытаясь скрыть тревогу, которую Уëн определенно заметил. – Да, конечно. Я так и планировал. – Замечательно. Господин Чхве, проходите на кухню, а я пока провожу вас! Тихий смех модели заставил кутюрье тяжело вздохнуть. Почему-то ему показалось, что это недобрый знак. Проводив закройщика и ассистента, Чон вернулся на кухню. Его настроение заметно изменилось: взгляд потемнел, а движения стали более резкими, хищными. Сан неловко уселся за барную стойку, а Уëн подошёл к одному из шкафчиков и достал из него бутылку. Вскоре она оказалась перед ним, как и два бокала с тончайшим стеклом. Шато Мутон-Ротшильд. Одну из таких бутылок продали на Нью-Йоркском аукционе примерно за сорок семь тысяч долларов. Достойный подарок. – У меня есть для тебя идея, – Чон берётся за штопор и вскрывает бутылку, затем разливая вино по бокалам, – Ты знаком с понятием "Поцелуй Иуды?" Сан не отвечает. В молчании Уëн становится рядом с кутюрье и отпивает, неотрывно глядя на Чхве. Тот лишь распахивает губы, хотя ответить, но слова не лезут из горла. Его в очередной раз сковал болезненный страх. Потупело глядя себе на колени, он хватает бокал и выпивает вино залпом. Его охватила невыносимая жажда. – Сейчас узнаешь. Чон нагло забирает из чужих рук бокал и ставит на стол. Затем он опускает одну из рук на его челюсть и надавливает, заставляя открыть рот шире. Чхве ничего не остаётся, кроме как подчиниться. Уëн целует его медленно, неспешно ласкает языком. Сан поддаётся, позволяет себя вести, отвечает в таком же ритме, но не выдерживает и срывается на укус. Раздаётся задавленный стон, и поцелуй становится страстным, заражающим. Чхве никогда бы не подумал, что позволит вот так себя очернить. Да, он изначально был человеком не самых чистых побуждений, но он хранил их глубоко в себе. Уëн же выворачивал его, вытаскивал тëмное наружу. И самое главное, что ему это до дрожи в коленях нравилось. Чон напирал, заставлял цепляться за его плечи и сжимать до синяков. Увлекшись процессом, Сан и не заметил, как в чужой руке оказался штопор. Острая боль заставила Чхве вскрикнуть и распахнуть глаза. Как минимум наполовину штопор вошёл в его бедро, а Уëн просто улыбнулся и вогнал его глубже. Сан жестко оттолкнул его и спрыгнул с барного стула, держась за ногу. Цветок крови стремительно распускался на льяных брюках, хрусталики слëз сами полились из глаз. – Беги. Но кутюрье остался стоять на месте. И только тогда, когда Чон схватился за кухонный нож, он сорвался. В глазах потемнело и загудела голова. Сан добрался до первой комнаты и вбежав туда, обнаружил, что на ручке нет замка. Подперев собой дверь, тот истерично постарался найти предмет, которым можно было завалить проход, но Уëн уже был здесь. Опустив взгляд, кутюрье увидел обилие крови на ноге и затрясся пуще прежнего. В горле застрял крик, но он смог выдавить из себя только задушенный хрип. Картинка перед глазами растекалась, голову словно зажали в тисках, вокруг словно все накалилось. Испарина выступила на лбу. Ручка закрутилась: Чон пытался открыть дверь, но поняв, что таким образом ничего не выйдет, начал долбить в неë кулаками. – Я же сказал! Нужно было бежать, а не плохо прятаться! Я тебя уже поймал, мой милый Сан. Впусти меня, и тебе сразу станет легче. – от вкрадчивости последних слов свело желудок. Чхве почувствовал рвотный позыв. – Ну же! Так ведь неинтересно! Удары участились, и теперь у кутюрье появилось четкое осознание конца. Неужели это произойдет вот так вот? Он не добился своей цели. Его модный дом не поучаствовал на нью-йоркской и парижской неделях моды. У него не случилось счастливого брака, не появилось продолжение него в виде детей, хотя матушка причитала, что пора бы уже. Зато он обеспечил родителям безбедную жизнь, он много чего увидел... – Черт возьми, впусти меня! – Уëн вонзил нож совсем рядом с Саном. Глаза потеряли свои искры, чтобы снова зажечься. Боль перестала ощущаться так явно, осталась лишь фоном. Чхве отступил и упал на руки. Тенью на полу показался чужой силуэт, и вместо удара в спину ножом, он получил извращенную ухмылку. Сан поднял красные и зарëванные глаза на свою музу-предателя. — "Согрешил я, предав кровь невинную. Они же сказали ему: Что нам до того? Смотри сам. И, бросив сребреники в храме, он вышел, пошёл и удавился". Уëн сел на колени и откинул нож в другой конец комнаты. Глаза кутюрье бегали повсюду, ни на чем не останавливаясь, но затем Чон выдернул штопор из его ноги. Впервые Сан смог закричать. И злость, что давилась внутри, наконец-то нашла свой выход. Чхве ударил наотмашь, и попал ему где-то в район плеча. Мир закружился со стремительной скоростью, и последнее, что кутюрье увидел, это Уëн и собственные руки, что сомкнулись тугим обручем на чужой шее. – Делай то, что действительно хочешь, давай. – прохрипел Чон, и в этот момент Чхве окончательно сорвался. Отпустив его, Сан сжал член через брюки и простонал. Уëн лающе закашлялся и Чхве, схватив его за руку, потащил его на первую увиденную поверхность. Теперь в глазах кутюрье чёрным огнём горело желание. Они поменялись ролями. Чон податливо встал на колени и начал елозить носом по брюкам, затуманенным взглядом обводя возбуждение. Сан расстегнул ремень и ширинку, широко раздвинув ноги и нервно кусая губы. Широкая ладонь ложится на чужой затылок и стискивает волосы до того, что Уëн сквозь зубы шипит от боли. – Разденься. Кутюрье отпускает затылок модели и окидывает его властным взглядом. Сейчас он целиком, полностью ему подчиняется, и фантазии, что преследовали Чхве каждый день в разлуке, претворятся в жизнь. Уëн нетвердо встает на ноги и трясущимися то ли от страха, то ли от возбуждения руками стягивает с себя шёлковый халат, а затем и бельё. В полутьме Сан различает тонкие полоски шрамов и совсем свежие, что находились ниже бедренных косточек. Действительно, саморазрушительная муза. Модель снова усаживается перед ним на колени и немедля начинает действовать. Стянув белье, тот припадает ртом к члену, бесстыдно слизывая выделившуюся смазку. Чхве жмурится и мычит, в поддерживающем жесте кладя руку на чужую голову и контрастно мягко поглаживая. Столько чувств. Все казалось невозможным, а в голове чëтко и ясно выстраивался нужный ему образ: обилие цветков дерева Иуды, розовых, на пике своего цветения. Неровные линии, незаконченные швы. Макияж и антрациты глаз, выражающие ни то благоговение, ни то скорбь. Уëн становится шумным. Из-за обилия слюны комната наполнилась влажными звуками, что только усугубляли его состояние. Внизу живота тяготел ком, а Чон только набирал обороты. Взяв часть длины, тот начал ритмично двигаться, руками крепко сжимая колени кутюрье. Рана в бедре пульсировала, а пятно крови разрослось в огромный бутон. Кресты. Стоило ли их добавлять в образ? Определенно да, но ненавязчиво, скрыто. Оставить на шее, где сейчас багровели синяки от его рук, лишь тонкую цепочку, заметную только для внимательного зрителя. Уëн взял глубже, приближаясь к основанию. Сан нетерпеливо замычал и облизнулся, приговаривая что-то невнятное. Тëмно-красные оттенки и тусклое золото. Не выдерживая, Чхве давит на чужую голову, заставляя принять себя. Затем он находит свой рваный и дикий темп, двигает бедрами и загнанно дышит. Ему не кажется, он сходит с ума, Чон Уëн свëл его с ума. Окончательно. Сан кончает, царапая ногтями чужую кожу головы и откидываясь. Чон бьет тому по рукам и отстраняется, снова заходясь в кашле. Затем кутюрье любуется на свою музу и вышептывает: – Спасибо. Уëн из последних сил забирается к нему на диван и почти что целомудрено целует. – Искусство может быть мерзким, не так ли?

***

Сан покинул модель достаточно быстро, и дорога его лежала к собственной мастерской, а не в полицейский участок. Не задумываясь о том, как он выглядит с пятнищем крови на бедре, он почти выламывает дверь кабинета, и, закрывшись на замок, принимается за работу. Недавние события словно его окрылили. То, как он себя чувствовал, было чем-то большим, чем вдохновение. Это был мощный поток, что заставлял его выкраивать и шить, шить и шить почти что сутки напролëт. До того, что он не смог стоять на ногах и повалился в обморок, но он создал то, о чем так мечтал. Проснувшись на полу в голоде и холоде, его встретил безликий маникен в образе, о котором Сан даже и мечтать не мог. Сотканное из страха, мерзости, крови и труда получилось настоящее искусство, что не окупится никакими деньгами. Коллекция корейского модного дома, что презентовалась холодным январем на Парижской неделе моды, назвалась Поцелуем Иуды и потрясла высокую моду.

Тогда Чхве Сан официально смог назвать себя кутюрье.