Навсегда рядом.

If I ever fall behind

Will you be the one

To keep me in line?

And there's no amount of time

That could change my mind

When you're by my side

Get lost in the sound, in the sound

Get lost in the sound, in the sound

'Cause I'm not going down

I'm not going down

©Cannons - Strangers

Сэм всегда будет где-то рядом для Дрима, чтобы между ними не произошло. Сэм ему обещал — так давно, что не вспомнит, наверное, весна это была или зима, день или вечер, он, или кто-то другой. Он ему ответил тогда, улыбаясь, не прячась, ведь на нëм тогда ещё не было противогаза: «Я буду с тобой рядом, от самого начала и до самого конца.» Радостно — и в зелëных глазах напротив отражалась та же ответная радость. И ответил тогда, уже без улыбки: «Сервер — хорошая идея. Буду на месте через пару дней». Холодно и сухо. Быть может, Дрим был ему рад. Быть может. А потом — его лицо и улыбки навсегда заменяет противогаз. Лицо Дрима теперь тоже — маска. Но Сэму было всё равно. А потом — Панз зовëт его, и всех остальных, — на помощь к Томми и Таббо, под горой. Где много кричат, льют кровь и говорят злые слова — а за спиной шепчет фиолетовая рябь портала. А потом — все говорят, что Дрим предал их всех. Сэм… Не хочет верить. А потом — Сэм никогда забывает про своë обещание — быть где-то рядом для Дрима, чтобы между ними не произошло. И потом происходит тюрьма. Тюрьма, которую построил Сэм — и никогда не спрашивал, кто станет её единственным заключëнным. И Сэм впервые сомневается, в том, что абсолютно во всём поступает правильно.

***

— Ох, а ты будешь рядом, когда я сдохну, Сэмми? Это Дрим кричит ему вслед. Железные прутья его камеры дрожат, когда в них цепляются худые пальцы. А уши Сэма слышат только шипение лавы, смыкающейся за спиной. Он не отвечает. — Или ты хочешь сказать, что сам меня убьешь, да? Ох, я так рад!.. Его голос надрывается, перекрывая шум задвижного механизма моста. Сэм хочет руками закрыть уши. Как ребëнок. Как делал Томми, когда взрослые — Уилбур, Техноблейд, он сам, — говорили, что он опять несëт какой-то глупый бред. За спиной Сэма в последний раз щëлкает поршень — платформы моста с шарканьем задвигаются в лунки на стене. За спиной Сэма остаëтся Дрим — в одиночестве. Так будет лучше, да — решает он. Он и Дрим — а между ними двадцать метров бурлящей лавовой стены. Так будет лучше — и Дрим, проклятый некромант и чтец чужих мыслей, не услышит его предательский внутренний голос и не спросит, сплëвывая со своих разбитых губ яд: — Кому из нас будет от этого лучше, Сэм? Потому что Сэм не знает ответа.

***

Отвратительно. Мерзко. Тошнотворно. Хочется глаза себе вырвать. Он смотрит на Дрима. Точнее на то, что было Дримом пару часов назад — а он всё кричал, и кричал, и кричал, всё без устали и без толку, потому что Сэм его не слышал. Обмякшее оранжево-красное пятно под его ногами, с четырьмя изломанными ветвями, раскинутыми в стороны, как у морской звезды — это Дрим без сознания. Дрим, который встретился с Квакити. Мерзко. Он сам это допустил. Отвратительно. Раздаëтся треск и удар — старая маска падает с его лица, когда Сэм поднимает на руки чужое изломанное тело. Голова запрокидывается, открывается рот — но Дрим ничего не говорит. Сэм смотрит на его лицо. Оно такое же, каким он его помнил. Целое. Тошнотворно. Он ещё жив — на выступающей фиолетовой венке, струящейся по худой шее, отчаянно бьëтся пульс. Сэм несëт его к лежанке — кроватью даже он сам это бы не назвал. «Что это за куча обосанных тряпок? К чëрту, я буду спать на полу!» Его рука у Дрима под бëдрами, а вторая крепко обнимает за спину — Сэм всё ещё очень боится его уронить. Свадебный стиль, да? Мерзость. Ох, он бы всё отдал, если бы Дрим сейчас же очнулся и вместо любых слов вгрызся Сэму в шею, разрывая заточенными зубами горячую плоть. Чтобы весь обсидиановый пол залил его кровью — тогда, может быть, их кровь вместе смешается. Тогда, может быть — он поймëт. А его тело — маленькое. Маленькое, худое и слабое — на них местами выступают кости, местами — жилистые мышцы. Его тело не движется — остаëтся лежать там, где Сэм его оставляет. На лежанке. Сэм кладëт руку ему на лицо, закрывает ему рот. Липко. У него прилипла одежда. К бокам, к груди, к бëдрам — ко всему телу. Придëтся менять тряпки. Сэм думает. Тряпки придëтся менять после каждого визита. Гадко. Он вздыхает — и выдыхает снова. И снова. Дышать не хочется. Вокруг пахнет только кровью, только железом, только болью. «Чьей болью, Сэм?» — Сэм дрожит. Чужой голос в ушах звенит, словно церковный колокол. Он дëргается, кажется — и у Сэма дыхание сбивается. И только где-то ещё, кроме запаха крови, совершенно незаметно, будто мышь, заползла в дом и выглянула через норку — едва уловимый запах ананасов. Ананасы, шипящий смех и холодное тело. У Дрима тело холодное — и оно всегда таким было, сколько Сэм его помнил. Странно холодное — на мертвеца не похож, и холодок мурашек по коже не идëт, если коснуться. Как-будто окунëшься в холодный ручей с утра — просто очень освежает, и становится весело. Просто так — весело. Без причины. Дрим холодный. Сейчас — тоже. Дрим ещё живой. Непристойно. Его нужно раздеть. Освободить кожу от липких красно-оранжевых тряпок, очистить раны, осмотреть, увидеть переломы и расколы. Сэму мерзко, Сэму гадко и липко, а на кончиках пальцев дрожь и мертвецкий холод — от того, что тело не сопротивляется. Не говорит ничего, почти не дышит. Непривычно. У него кожа — как шëлк. Как необработанный паучий шëлк. Под его пальцами дрожит, мнëтся, движется, едва не рвëтся, будто под ней плавает что-то живое. Она такая почти везде — кроме шеи, щëк и внутренней стороны бëдер и ягодиц. И губ. Там — просто как шëлк. Кожа бледная, как у призрака. Может, и хорошо, если так, думает Сэм. Если он — призрак. Тогда Сэм бы давно пошëл за ним — он живым себя не чувствовал. Как робот, наверное. Только хуже — надзиратель. Легче. Он уходит. На руках запах крови сменяется запахом адского нароста, сваренного в кипечëной воде. Слëзы гаста никак не пахнут. Сэм уходит. Сэм всё сделал. Уходит — и думает, сколько ещё это продолжится. О, Прайм, за что ему это всё?

***

А у него глаза — зелëные. Похожие на камушки изумрудов — но разрез у них острый и жестокий, как у алмаза. Но алмазная бирюза — это уже личная прерогатива Сэма. Не у Дрима. У Дрима — глаза зелëные. Сэм этого не видит — в тюрьме его лицо скрыто маской. Старой и расколотой — но застëжки на ней своими руками делал Сэм, и только благодаря нему они были всё ещё целы. Сэм этого не видит — Сэм это знает. Он знает, что они неотрывно смотрят только на надзирателя. В них давно ничего не отражается — в тяжëлых красных линзах на инженерных очках, которые носит Сэм, в прочем, тоже. У Дрима глаза зелëные. А должны быть фиолетовые. У всех его сородичей фиолетовые, а у него, и вот — зелëные. Это очень странно. Зелëные — но смотреть на них также больно, как в любые фиолетовые, как в одни голубые, и как в другие, красные, из зеркала. Дрим не похож на своих сородичей. Сэм — в прочем, тоже. Ни на людей, ни на криперов. А Сэм — никогда не будет похож на Дрима.

***

Нет! Нет, так быть не должно! Это неправильно, это всё совершенно неправильно! Теперь его камера, холодные обсидиановые стены, железные прутья, стена из лавы — это всё Сэма. Теперь грязные оранжевые тряпки — его, а не Дрима. Теперь это его тюрьма. Его клетка. А Дрим в ней — ему надзиратель. Почему всë так поменялось? Почему: на его плечи давят тугие оранжевые рукава? А Дрим теперь смотрит ему в глаза, а на нëм комично громоздкие наплечники — они ему не идут, они ему совершенно не идут. Это всё так неправильно: Это всё бред, это сон, это всё не принадлежит Сэму, и так быть не должно, это… Это так… Справедливо?

***

Он в камере. Он в камере. В тюремной камере. Как заключëнный. Больше не надзиратель. Ему требуется несколько раз крепко зажмурить глаза, глубоко выдохнуть, и снова раскрыть, начиная круг заново — чтобы это осознать. Как следует осознать. Не просто как: «сейчас Дрим вернëтся сюда, чтобы сказать, что он пошутил, или Техно, или кто-то ещё, придëт и вытащит его отсюда» вид осознания — а по-настоящему осознать. Он в тюрьме. Он заперт. Сэм не выберется. Если этого не захочет Дрим…

***

— Нет, Дрим, стой! Нет, так нельзя, Дрим! Дрим!. Сэм всё ещё отчаянный. Сэм — и как у него ещё остаются силы держаться за какую-то мнимую надежду, как за спасительную соломинку? Он зовёт его. У него горло болит — от ядовитого дыма. Дрим не оборачивается. Дрим на него не смотрит. Он медленно вышагивает по мосту, как делал сотни раз Сэм. Как делал когда-то — Сэм начинает понимать, что больше не сделает. Он стучит незеритовыми сапогами по обсидиановому полу — звуки по-настоящему адские. Он жмëт на рычаги, на те же рычаги, как показывал ему Сэм. Он отступает на шаг, когда слышит громкие удары поршней друг о друга, словно пугается — издалека Сэму не видно, но он почему-то уверен, что это правда так. Он делает всё точно также, как показывал Сэм — жмëт те же кнопки и рычаги, как делал Сэм, нервно оглядывается и отшатывается на шаг или два, как делал Сэм, и как делать не нужно, и как совершенно точно не было необходимости делать, чтобы просто выйти из этого проклятого места. Он теперь здесь надзиратель, он здесь хозяин — но он повторяет за Сэмом всё, до мельчайших деталей, как ему показывали. Будто боится. Если сделает что-то не то — его накажут. Дрим высокий — и Дрим страшный, опасный. Для всех. Поэтому его здесь и закрыли. Но Сэм — выше, Сэм — страшнее. И никто и ничто не может этого изменить.

***

— Ты знаешь, Сэм, а мы похожи. — вкрадчиво шепчет Дрим, почти касаясь его носа губами. Сэм видит маленькую тëмно-красную точку у него на губе — у Дрима с юности была эта глупая привычка прикусывать губу, когда он думает. Он близко — он очень близко. Настолько, что они дышат одним воздухом. Дрим дышит его дымом, но не кашляет и не морщится. Будто его грудь с лёгкостью пропускает сквозь себя чужой гнев, будто ему плевать. Сэму хочется коснуться — ощутить на кончиках своих пальцев, бьётся ли ещё его сердце, услышать, как потрескивают рëбра, раздвигаясь и фильтруя через себя чëрный дым. Какие у них сейчас двоих отношения его мало волнует. — Ты прямо как я. Если бы конечно я был лживым мудаком. — выплëвывает он яд Сэму в лицо. Огонь бывает красным, и огонь бывает бирюзовым. Сегодня Сэм понимает: Самый страшный огонь — зелëный. Сэм, странным образом, почти ничего не чувствует. В груди становится холодно, и одновременно горячо — вот-вот под рëбрами на стыке этого горячего и холодного его сердце станет обсидиановым. Хочется раскрошить лицо в кровавую кашу и осколки костей — своё или чужое, он не понимает. Правда, да? Он обещал, что никогда не станет таким же как Дрим чудовищем, да? Дрим молчит — его глаза всё ещё зелëные. Всё ещё острые. Тëмная красная точка исчезает — потому что Дрим прикусывает губу. Прямо у Сэма на глазах. Ему не интересно, о чëм он там думает. Ему не интересно, отчего он сам продолжает смотреть в чужие глаза — зелëные и блестящие, как изумруды. Сэму всегда алмазы больше нравились. Ему не интересно — Дрим на секунду бросает взгляд ниже по лицу Сэма. Что он ищет там? Ищет оскаленные зубы, ищет улыбку? Их нет, ни улыбки, ни оскала. Сэм делает вид, что ему всё равно. Дышит горячим дымом, клубящимся над их головами, как перед взрывом крипера, но делает вид, что ему всё равно — холодное обсидиановое равнодушие его всегда спасало, как никак. Дрим открывает немного рот — потом снова закрывает, так ничего и не сказав. Сэм наблюдает — потом не понимает, почему смотрит на его губы. — А теперь ты рядом со мной, Сэм. Навсегда. Дрим выдыхает ему в лицо его собственный дым, смотрит с издëвкой — дым с каждой секундой всё чернеет и становится горячее. У Сэма на языке горчит. Холодные ладони. У Дрима — ладони холодные, и на горячей щеке Сэма лежат словно не на своëм месте. Их там быть не должно — но все силы оттолкнуть Дрима у него будто пропали. Навсегда, наверное. Касание к щеке — настоящее, контрастное, но естественное. Прикосновение — не прикосновение надзирателя к своему заключëнному. Слышится вздох — вздох не Сэма. Судорожный, тихий, в них проскользнуло было какое-то слово, имя, возможно. «Сэм.» Прикосновение к щеке такое, как будто они снова любовники. И Сэм — закрывает глаза.

***

У Сэма глаза красные. Это у него такая природа. А склера в них чëрная — и она становится темнее, когда та эта его природа зажигает порох внутри него. У Сэма в глазах — всё красное. У Сэма в глазах — кровь. И склера вместо чëрной становится тоже красной. Всё вокруг — красное. Стены, пол, снова стены, потолок, тëмный проход, виднеющийся вдали - всё просто красное. Но Дрим с киркой, стоящий над ним — пятно зелëного и бирюзового вместе.

***

Они встречаются через неделю. На холме, у старого Л’Мэнбурга. Дрим, Клэй, кто угодно, кто бы он ни был — уже без его брони. Кожаные наплечники, железные вставки на локтях и коленях — и больше ничего. Даже меча или топора — или трезубца. Сэму становится смешно — Дрим почти без брони спустя десятки лет и после всего пройденного порознь и вместе — выглядит странно домашним. Просто. Домашним. Безобидным. Знакомым. Сэм не уверен, что видит перед собой именно его, не верит — поэтому проверяет и левым, и правым глазом, на всякий случай. Перед левым глазом он видит Клэя, перед правым — размывается тусклое зелëное пятно. Он удивляется — потому что неделю назад его правый глаз не видел ничего. Красное, красное кровавое месиво — может быть. Может быть — боль. Может быть — Дрима, который стоял над ним с окровавленной киркой в руках. Он не знает, что видит перед собой Дрим — но на его правый глаз он, видно, на всякий случай, не смотрит. Его полное отсутствие в чëрной глазнице Сэма выглядит мерзко, наверное. — Здравствуй, Сэм. — Привет. Сэм не называет его имени — потому что он не знает кто перед ним. Это Дрим? Или это старый Клэй? Дрим улыбается. Дрим. Улыбается. Он без маски — и свой противогаз Сэм тоже не носит очень давно. Зелëные глаза смотрят на него без выражения — в них нет былого блеска и остроты, и они словно потухли. — Пройдëмся, а? — он ведëт рукой куда-то в сторону. На тропинку, ведущую вдоль холма — прочь от старого Л’Мэнбурга, прочь от прошлого. «Нам давно надо с тобой поговорить, Сэм». Сэм просто кивает.

***

— Я понял, Дрим. — М-м?.. Клэй незаинтересованно подаëт голос, лениво и нехотя — будто ему тяжело потратить даже толику силы, чтобы произнести целое слово. Но он хотя бы слушает — не смотрит на Сэма, но слушает. Это — хорошо. Они снова сидят на холме. На голой земле и оба босые, не заботясь о том, что пачкают одежду и самих себя. — Я не хороший человек. — начинает он. Он на самом деле даже не человек — и фраза звучит невероятно комично, произнесëнная его хриплым голосом, пропитанным пороховым дымом. — Я мудила тот ещё, на самом деле. Сэм пропускает сиплый смешок — и его горло заходится в сухом кашле. — Рад, что ты это наконец понял. — Дрим поворачивается к нему. На его губах лëгкая улыбка — она выглядит усталой и вымученной. Сэм справляется со своим кашлем, глядя в его глаза. И застывает так на несколько не подсчитанных секунд: у Дрима глаза зелëные. Всё ещё зелëные. Вот как трава, что растëт там вдали под дубом, в тенëчке. Только трава от ветра слегка шуршит и шевелится, как живая, а глаза Дрима — нет. — Мы похожи. — зачем-то ещё добавляет Сэм. Уже намного тише - его голос сливается с шорохом живой травы, чуть колыхающейся от ветра. Дрим не говорит ничего — тоже лишь просто смотрит. А Сэм — зачем-то ищет в траве его руку, совершенно не глядя. А Сэм — зачем-то находит в траве его руку, лежащую безвольницей между ними — и кладет поверх неё свою. Всё также — не глядя. Рука Дрима неожиданно мягкая под его ладонью - неподвижная, безжизненная и холодная, как смерть, но гладкая и принимающе мягкая. Руки Дрима всегда были меньше и мягче его. Сэм смотрит только на Дрима — пытается в отражении зелëных глаз увидеть себя. Дрим не убирает руку. Он не делает ничего. Возможно, даже — не дышит. Уже не живëт. Сэм, в прочем — тоже. Дрим хмыкает — и отворачиваясь, смотрит вдаль, вниз по склону. Но как-будто тоже совершенно ничего там не видит. Сэм смотрит на него — краем глаза, не повернув голову, будто боится, — видит, у него краешек тонкой губы расползается в улыбке. — Сэм, знаешь, я ведь умру скоро. — вот так, просто. А голос у него такой спокойный. А голос у него такой усталый: не как у человека, над шеей которого навис топор палача, а просто — как усталый старик. Смирившийся с тем, что его ждёт смерть. Может, завтра, может, через неделю — хотя голос Дрима не звучит так, будто он эту неделю протянет. Сэм не подаёт виду, что слышит его слова. Дрим снова фыркает — и кажется, закрывает глаза. Сэм точно не уверен. Уже ни в чëм. — А ты обещал, что будешь всегда где-то рядом. Очень давно. Я когда-то верил тебе. — говорит Клэй зачем-то. «До сих пор верю.» Сэму кажется, что его рука начинает дрожать — так мелко, едва заметно. Решает — да, ему всë-таки кажется. Дрим не может дрожать. Сэм чувствует, как по пальцам прокатываются ледяные мурашки. Это рука Сэма дрожит. — А теперь, будешь рядом со мной? Он не отвечает. Сэм не отвечает — впервые понимает, что просто не знает что сказать. Сэм молчит. «Буду. До самого конца.»