Испачканный печалью

I.

      Их жилище убого и уродливо: обоев нет, линолеум затерт до дыр, мебель тоже почти отсутствует — продана. Всë, что осталось, старое и обветшалое.       На стыке стены и потолка в коридоре прогрессирует весёлая плесень.       Не то чтобы Сиэля это волновало. У них нет денег даже на еду, что говорить о ремонте.       Сириус вытряхивает из свежеукраденных кошельков деньги: разные по достоинству и размеру монетки и разноцветные фунтовые купюры — пока Сиэль гнилым трупом лежит на обоссанном (не им) матрасе, укрытом тряпьëм. Жёлтое пятно у левого края напоминает очертаниями небольшую Индию.       Сиэля ломает. Передоз — это плохо, несомненно, но без лекарств совсем тяжко. Руку бьёт судорога, и в глазах темнеет время от времени, но это не эпилептический припадок, а просто голод.       …Честно говоря, Сиэлю кажется, что он скоро умрёт. Что он уже умирает.       — …Сто четыре фунта и двадцать семь пенни, — Сиэль слышит сквозь гул в ушах. Сириус нависает над ним, но его лицо, идентичное лицу Сиэля, как будто отражение на воде: временами расплывается и рябит.       Сиэль устало прикрывает глаза. Даёт им отдохнуть. Снова открывает. Сириус всë ещё здесь, улыбается нежно, целует его лоб. Как покойнику.       — Будем есть целую неделю, — Сириус бормочет. — И на антиконвульсанты для тебя останется.       Есть целую неделю. Сиэль не верит своим ушам как и не верит своим глазам, потому что тело Сириуса уже как четыре дня должно гнить в коридоре.       Он умер несколько дней назад, обблевавшись желудочным соком и захлебнувшись в нём. Сиэль видел это через дверной проём. Сейчас дверь прикрыта.       Возможно, у Сиэля просто галлюцинации. Его связь с реальностью такая шаткая.

II.

      Возможно, Сириус всë-таки жив, потому что в Сиэля запихивают разносортные таблетки и паштет из консервной банки — даже без личинок и не из вздутой банки. У его убитого гастритом желудка сегодня праздник.       — Тебе лучше, зай? — Его голову нежно кладут на колени обнимают. Сиэль смотрит вверх и, кажется, видит либо ничего, либо пустоту.       Да.       Нет.       Нет?       Сиэль не знает.       Сиэль несвязно хрипит.       Дверь открыта настежь. Тела в коридоре нет.       Наверное, Сириус всë-таки жив, иначе откуда бы появились лекарства и еда?       — Всë будет хорошо, зай, — призрачно шепчет Сириус, целуя кончик его носа. — Мы справимся.       Правда?       — Правда.       Ты не можешь этого слышать, Сири. Ты же не телепат.       Сириус загадочно и вместе с тем пусто улыбается. Сиэлю кажется, что за его улыбкой он видит обшарпанную стену с облупившейся краской.       — Сиэль, мы же близнецы. Конечно, я могу услышать твои мысли. В конце концов, я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы понять, о чëм ты думаешь.       Сиэль закрывает глаза. Фантомный мудак лжёт — а может и нет. Ласковые пальцы путаются в его волосах и слегка пошкрябывают кожу его головы. Приятно.

III.

      В какой-то из дней Сиэль находит в себе силы встать с матраса и дойти до кухни. Въевшиеся в линолеум пятна блевотины слегка сереют на фоне бледного болезненно-жёлтого цвета.       Сириус сидит на грубо сколоченном стуле, покрашенном в серый цвет, положив голову и вытянутые руки на стол.       — Тебе сегодня лучше? — спрашивает Сириус, не поднимая головы.       — …Немного.       Сиэлю лучше, но теперь проблема в другом: он немного превысил дозировку и теперь немного потерян и немного глупыш. Всë тело плавится в приятной неге тапентадола.       — М, ну хорошо. Это радует.       Сиэль садится напротив. Табуретка без одной ножки жалобно скрипит.       …       — Скажи, Сиэль, — снова говорит Сириус, — я хороший старший брат?       — Не жалуюсь, — Сиэль бормочет, потирая глаза. Перед ними скачут звёздочки — как блохи на их мастифе, который скончался, когда близнецам было десять. Сиэль не знает такое созвездие, и вообще оно выглядит неправильно. — Ты много для меня делаешь. Для нас.       Сириус молчит. Сиэлю тоже больше нечего сказать.       — Куда делось тело? — в конце концов спрашивает он.       Сириус шевелится, поднимает голову, вперяется каким-то лихорадочным взглядом в болезненно-бледное лицо Сиэля, и чёлка падает на его глаза. Волосы у них обоих сальные, потому что воду отключили вместе со светом ещё несколько недель назад.       — Его там не было, Сиэль, — говорит.       Сиэль молчит. Впрочем, как он и думал. Это всë игры его воображения и помрачение его ума.       Почему-то он вспоминает, что в детстве любил шарады.       — …Я схожу с ума, Сири.       Сиэль сходит с ума и Сириус, наверное, тоже сходит с ума, и весь мир сходит с ума.       Этот мир ебанутый. Cave horror project, но не такой дикий.       — Пойдём погуляем? Тебе же сегодня хорошо, — робко предлагает Сириус, едва касаясь рукой локтя Сиэля. Стол узкий: легко дотянуться.       — …Ладно.       Сириус прав: нужно выйти на свежий (относительно) воздух, пока Сиэлю хорошо.       Они покидают полуразвалившийся двухэтажный дом, в котором находится их холостяцкая хата. На улице у Сиэля кружится голова, и он чуть не падает. Сириус суетится, но его помощь не нужна.       Они идут по пыльной узкой улице, уродливо и хаотично застроенной хлипкими домами, половина из которых заброшены и совсем не пригодны для жизни. Стекла выбиты (если они были), двери тоже, и сквозь зияющую прорезь во внутренности здания, можно увидеть голые стены. Ничего внутри нет: всю мебель давным-давно унесли, даже гвозди повыдирали из стен, где висели картины и фотографии.       Здесь не слышно лая собак. Здесь не слышно смеха детей. Их тут попросту нет. Можно найти лишь парочку стариков, коротающих свой долгий век в этих трущобах, и временами заходящих гиков.       — Знаешь, давай сходим в какое-нибудь приличное место, — предлагает Сиэль. — Не хочу опять торчать в каком-то вонючем пабе.       — Как хочешь, — Сириус улыбается, и Сиэлю даже становится немного весело.       Небо такое высокое, солнце такое яркое. Облаков почти нет, всего два перистых, и они похожи на ангельские крылья. Сиэль не очень уж верит в Бога, ибо Бог им ни разу не помог и ни разу не защитил от напасти, бросив невинных ангцов на произвол судьбы, но облаками любуется.       Сириус переплетает их пальцы. Его рука такая невесомая, что кажется: её нет.       От неба откалывается трапециевидный кусок, обнажая за собой беспроглядную черноту. Кто-то в ужасе кричит, когда оттуда вылетает нечто среднее между ракетой, кастрюлей и пылесосом.       Возможно, зритель этого шокирующего репортажа будет разочарован: НЛО разворачивается почти сразу и летит обратно в окно в небе. Даже инопланетяне не выдержали дозировку долбоëбизма и кринжа.

IV.

      — Извините, вы не против, если я подсяду?       Его растворенный в транквилизаторах взгляд отстранён и теряется за оконным стеклом, в унылом сером асфальте и стылом железобетоне многоэтажек. Рядом стынет чашка с чаем — Earl Grey Fantasy. Оторванный тёмно-зелёный квадратик от чайного пакетика лежит на блюдце.       Себастьян терпеливо ждёт.       Свободных от посетителей столиков больше нет, и ему некуда сесть. Вдобавок это единственный стол со свободным местом, который стоит у окна, и здесь хорошее освещение. Прекрасное, чтобы читать.       Он медленно моргает и так же заторможено переводит глаза на Себастьяна — холодные, голубые. Целый океан, но не тёплый тропический, а северный, льдистый. Арктическое море или одиннадцать километров над землёй. Там тоже чертовски холодно.       Они чем-то похожи: у Себастьяна глаза такие же холодные.       Бестелесный жидкий азот туманом струится из разбитой грудной клетки. Прекрасная певчая птица — страстное сердце — улетела. Вместо неё — прореха.       Прореха на теле человечества. Кажется, это Гоголь писал.       — Э, да…       Себастьян садится напротив и кладёт тонкую книгу, которую до этого держал в руках, на стол между ними, и наверняка незнакомец видит его — Себастьяна — размазанным, плывущим во все стороны пятном.       — С вами всë в порядке? — учтиво интересуется Себастьян.       На деле ему похуй, даже если у незнакомца откроется сибирская язва или рука внезапно отвалится вместе с костью, но люди любят внимание, а ещё больше любят внимание со стороны красивых мужчин (не подумайте, Себастьян нисколько не хвастается, он действительно считает себя привлекательным, и здесь даже не нужно экспертное мнение профессоров хорнилогии и компьютерных игр), так что Себастьян может порыться в своей прорехе и с трудом выудить оттуда чуть меньше половины унции остывшего тепла.       Незнакомец не отвечает.

V.

      Себастьяну приносят его заказ: горячий круассан с шоколадом и безалкогольную «Кровавую Мэри», у которой просто прикольный цвет, цвет крови жертва автокатастрофы, но без привкуса асфальта и железа, а с лёгкой ноткой томата. Изысканно, типа.       Себастьян молча пялится на официантку, пока она не уходит. Грудь размера третьего.       Незнакомец заливает своё прохладное в переносном смысле и горячее в буквальном нутро остывающим чаем.       Себастьян оглядывает его усталое лицо — отражение его собственного лица. Лицо потерянного долбоëба. Незнакомец довольно симпатичный: прямой нос с очаровательно вздернутым кончиком, аккуратно очерченные губы, большие глаза и длинные ресницы и взгляд его — отражение взгляда Себастьяна.       Взгляд потерянного долбоëба: холодный, скучный, пустой, лекарственный.       Себастьян бы хотел поиграть, закрутить, ведь у незнакомца под рубашкой — хрупкие сливки на его нежном теле; викторианская нимфа — очень острые изгибы худобы, а ему нравятся худенькие: они хрупкие и ломкие, они как горный хрусталь, насади такого человека на свой стоящий колом член — и услышь, как бьётся стекло и фарфор.       Это красиво. Себастьян, может, и прогнивший до мозга костей, но любит созерцать прекрасное — и ощущать вокруг своего хуя. Кхм.       Незнакомец явно под таблетками; Себастьян видел людей в таком состоянии немало. Такой беззащитный и глупенький.       Дед солидного вида в белой рубашке и брюках, с кожаным портфелем-дипломатом, и волосня седая и до плеч ухожена — как актёр, который играет крутого учёного — громко срëтся с клерком на кассе, мол, нихуя не делаешь, бездельник, только куришь всë, что горит (стоит сказать, что это обоснованное высказывание, поскольку клерк отсутствовал всë то время, пока Себастьян искал столик и ждал свой заказ). Клерк, похожий на армянина и засыпанный акне, пожимает плечами.       — Я ещё писаю и какаю.       — А?       — С вас четыре фунта и двадцать пенни.       Дед платит наличными, забирает свой бокал красного вина, тарелку с нарезанным лимоном и портфель-дипломат и уходит куда-то в другую часть кафе из поля зрения Себастьяна.       Крутой пенс. Мощный.       Какой-то толстый бородатый мужик заливается слезами, орёт, что в «Старбаксе» кофе хуже, чем здесь, валится на пол и бьётся в истерике.       Себастьян поглядывает на незнакомца; тот сонливо и нежно водит подушечкой пальца по ободку чашки.       Носок до блеска начищенной туфли-оксфорда Себастьяна утыкается в миленькую чёрную туфельку незнакомца — маленькая стопа, маленькая обувь, — но: никакой реакции. Незнакомец смотрит на серую унылую улицу, где мелко и холодно льёт слëзы небо.       Это их сырой, пропитанный плесенью и задыхающийся смогом Лондон.       Конченное место.       Себастьян скучает. Его скромную персону обделяют вниманием, и его это, очевидно, расстраивает, ибо у демонов тоже есть чувства. Свои, более глубокие и страстные, но они же есть, прямо тут, в глубине.       Книга на столе. Себастьян, уставший ждать непонятно чего и зачем, берёт её и открывает на первой попавшейся странице. Разницы нет, откуда начинать; большинство стихотворений он знает наизусть (он эрудирован, понимаете).       Сборник японской поэзии двадцатого века. Ëсано Акико, Тюя Накахара, Доппо Куникида, Кэндзи Миядзава. Классика. Для японцев, по крайней мере. Для среднестатистического англичанина (и любой другой национальности человека) это заумное элитарное чтиво, как Пушкин и Лермонтов сложны для всех, кроме русских, и Гëте — для всех, кроме немцев.       Можно подумать, что его увлечение японской поэзией — это пережиток пубертата и тлетворного просмотра всë ещё достаточно диковинных для простой публики японских мультиков под не менее диким названием ОНИМЭ (вообще правильно «аниме», но это слово очень любят по-дурацки искажать), но на деле ему просто нравятся красиво реализованные сочетания букв (молодцы, переводчики!). ОНИМЭ здесь совершенно не при чëм.       Не отдавай, любимый, жизнь свою.

VI.

      Чуть позже незнакомец объясняет со слегка заплетающимся языком: у него сейчас медикаментозная терапия и часто приходится глотать седативы. Для чего такому молодому человеку всякие полезные разноцветные таблетки в желудке — неизвестно.       Круглые пилюли — стрелы в печень. Крепость рушится под натиском магии фармацевтики. Под нею лежат трупы клеток. Храбрые войны пали в неравном бою. Покойтесь с миром.       Незнакомец говорит, что его зовут Сиэль (но не С-И-Е-Л-Ь, а именно С-И-Э-Л-Ь). Себастьян говорит, что его зовут Себастьян и у Сиэля необычное имя. Сиэль вяло пожимает плечами.       — Мои родители просто любят всякую экзотику, — Сиэль сонливо бормочет, и слова сваливаются в невнятную кучу. Себастьян едва разбирает, и ему даже кажется, что Сиэль говорит не по-английски. — Прикольно, типа, когда у твоего ребёнка нестандартное имя. Но неудобно. Часто пишут неправильно, по буквам приходится проговаривать.       Больше они ничего не говорят, и тишину заполняет гул голосов и звяканье ложек о чашки. Себастьян читает. Сиэль трëт глаза, а потом переносицу.       — Любишь читать? — спрашивает Себастьян. Немного фамильярничает.       Исходя из его наблюдений, сейчас люди читают мало и больше тычатся в телефоны или жрут стрит-фуд. Так что это обычный интерес. Встретить читающего человека в нынешние времена — то же самое, что встретить жителя КНДР вне КНДР. Ну. Сами понимаете. Тоталитарный режим, бла-бла-бла, Себастьян не особо интересуется политикой и ситуацией в мире. Скучно и претенциозно: как будто это тоже элитарное, недоступное никому чтиво.       Сиэль отвечает не сразу. Его мажет, и он несколько раз медленно вдыхает через нос, прикрыв глаза и потирая лоб.       — …Люблю. Русских. Достоевский, например. Но не Толстой, он скучный. Ещё мне Чехов нравится, — Сиэль путается в словах, лепечет нечто почти несвязное, одновременно имеющее много смысла и ни капли понимания. — Но я не понимаю его комедий. Там смешного ничего нет.       Насчёт Чехова Себастьян может согласиться: действительно, не смешно. Вишнёвый сад безжалостно срубили. Милая девушка была брошена своим любимым и не смогла воплотить свою мечту в реальность и стать актрисой. Профессор Серебряков — долбоëб. Как они.       …Неважно.       Они снова молчат. Сиэль теперь пялится не на окно, а на Себастьяна, как на экспонат. Симпатичный экспонат в музее уродов, уродливых человеческих тварей.       В глазах Сиэля мало блеска и много тоски. Арктические льды манят в свои глубины, будь они трепетной душой или горячей плотью.       Что-то Себастьяна сегодня тянет на пошлятину.       — Смешного ничего нет, — повторяет Сиэль. — Читаю и сразу тяжело становится. Тоскливо.       — Некоторые стихотворения Накахары Тюи тоже вызывают у меня подобные эмоции, — говорит Себастьян. — Смысла много и всë такое меланхоличное… Исследователи его творчества считают, что это связано с ранней утратой младшего брата писателя.       Ложь. Гнусная ложь. Насчёт эмоций, конечно. Про младшего брата — правда. Себастьян видел статью в интернете, он же не отсталый лох.       — Не знаю, я не читал… — Сиэль на мгновение смущается.       — Могу зачитать несколько стихотворений, если хочешь.       Маленькая любезность от скуки. Себастьяну делать нечего, а развлекаться хочется. Коктейль невкусный.       Себастьян листает книгу, легко находит нужную станицу; Сиэль подпирает подбородок ладонью.       Себастьян прочищает горло. Испачканный печалью. Снег падает чуть слышно. Испачканный печалью, Гуляет ветер лишним. Испачканный печалью, Я съеживаюсь тоже. Испачканный печалью — Под лисьей шубой, кожей. Испачканный печалью Не ждет тепла, не верьте. Испачканный печалью Думает о смерти. Испачканный печалью… У лени лисьи лапы. Испачканный печалью, Гаснет день, как лампа.       Сиэля так трогает его тон, что он даже пару раз всхлипывает, и, бормоча под нос, аккуратно вытирает глаза рукавом своей воздушной рубашки в рюшах. Викторианская лолита или готическая. Чëрт его знает, но тряпьё явно анимешное.       Себастьяну с одной стороны лестно, а с другой — мерзко. Люди такие сентиментальные — это забавно. Люди такие сентиментальные — это противно.       — Мне кажется, вы тоже испачканы печалью, — внезапно говорит Сиэль.       Себастьян оторопело моргает, хмурится в недоумении.       — Что ты имеешь в виду?       — Вы тоже испачканы печалью, — повторяет Сиэль, немного медленнее и немного чётче. Сколько усилий он прилагает, чтобы говорить внятно и понятно? — Как лирический герой. Ну, не знаю… У вас вид холодный, как будто вы тоже не ждёте тепла…       Себастьян поджимает губы.       — Не лезь мне в душу, — срывается с языка. Копоть и желчь клокочат в глубине его горла и изрыгаются гадкими комьями. — Это неприятно.       Слова — главное зло наше, как и породитель слов — мы сами. Мы враги сами себе.       Сиэль испуганно моргает и напрягает плечики. Кажется, резкие и едкие слова Себастьяна доходят до него даже в лекарственном кайфе.       — Извините…       Они замолкают. Сиэль пьёт свой остывший чай, смотря в наполированный до отражения стол. Себастьян цедит «Кровавую Мэри», поглядывая на серые стены.

VII.

      — …Вы очень интересно всë рассказали, — Сиэль бормочет, опуская взгляд — всë ещё немного плавающий в туманной пелене. — Вы прям как мой учитель литературы…       — Слава богу, я не учитель, — Себастьян криво улыбается. Минута гнева уже давно как прошла, но напряжение всë ещё весит между ними. — Не очень люблю детей.       Себастьяну в принципе не нравятся человеческие особи, не только их детёныши, но об этом он не говорит. У Сиэля приятные внешние данные — хорошо сложенный, худенький, только вот немного бледноват, но у Себастьяна нет особых предпочтений в цвете кожи, лишь бы не негры. Он расист и сторонится всех не белых. Не есть хорошо в современных реалиях, но он человек старых устоев.       Себастьян даже угощает Сиэля ещё тёплым круассаном, проявляя удивительную щедрость.       — А кем вы работаете? — любопытничает Сиэль, делая ещё один глоток своего чая.       Себастьян хочет сказать ему какую-нибудь гадость. Себастьян хочет сказать ему какую-нибудь ложь.       Себастьян хочет, но говорит правду:       — Литературный агент.       — О… Это, наверное, интересно… — Сиэль бормочет.       — Не всегда, — коротко отвечает Себастьян и вновь припадает к трубочке полупустого стакана с коктейлем. Жаба его душит: он же потратил деньги на это дерьмо. Будет давиться и кривиться, но все равно выпьет. — Зачастую рукописи скучные и однотипные. Нет изюминки.       Сиэль молчит вместо этого снова вперяется взглядом в лицо Себастьяна. Себастьян невозмутимо поправляет наручные часы — почему-то на правой руке, а не на левой. Можно расценить как намёк, что он опаздывает и им пора заканчивать болтать, но Сиэль этого не замечает.       Себастьян говорит:       — Прошу извинить, но у меня назначена встреча в два, и…       — Ой… Что ж вы мне не сказали, что я вас задерживаю? — Сиэль подскакивает на месте.       — Неудобно как-то.       Лицемер. Мерзкий ползучий гад.       Впрочем, Себастьян лжёт не в первый и не в последний раз в своей жизни.       Они расходятся.       — Было приятно с вами поболтать, — Сиэль вяло улыбается. — Вы очень интересный.       — Взаимно, — унция правды. Что ж, с Сиэлем тоже было достаточно приятно говорить — пока он не зашёл на опасную территорию, ибо то, что внутри Себастьяна, принадлежит Себастьяну и никому другому.       А ещё это неприлично, знаете ли, — лезть в чужие переживания. Это как копаться в ящике чужого нижнего белья.       И Себастьян не хочет делить сокровенные части себя с кем-то ещё, ибо его секреты не для ушей человеческих.

VIII.

      Сиэль долго смотрит вслед Себастьяну, на его чёрную рубашку, на его чёрные брюки, на его чёрные туфли-оксфорды. Траур.       Когда Себастьян теряется в море людей, Сиэль опускает взгляд на свои худые костлявые ноги, на свои худые костлявые руки. На шорты и на рубашку — которые вообще не его. Сиэлю внезапно становится очень стыдно.       Вообще это единственный комплект одежды, который выглядит достаточно прилично, чтобы пойти в гости или в театр или в фуд-кортную помойку. Сиэль не покупал его.       Сиэль убил какую-то глупую девочку лет семнадцати и стянул с неё анимешное тряпьё — наверняка какой-то косплей. Её тело всë ещё гниёт и смердит в переулке.       На что только не пойдут люди в момент крайней нужды…       В кармане Сиэля лежит украденный у Себастьяна бумажник.       Если повезёт, они, наверное, заплатят на коммунальные услуги, и им включат воду, свет и газ обратно.       Руку пробивает тремор. Сиэль вздыхает.       Хочется пить. И сладкого. Может, выпить сладкое? В желудке Сиэля так давно не было вкусных напитков — содовая, сок, милкшейк…       Сиэль бредёт навстречу бесконечному потоку людей в анимешном шмотье, которое даже не его, и чувствует себя мразью.

IX.

      Он обнаруживает пропажу, стоя на кассе ближайшего к своему дому круглосуточного супермаркета. Кошелёк таинственным образом исчез. Что ж. Себастьян особо не печалится: у него всë ещё есть банковская карта, которую он держит в чехле смартфона.       Он покупает несколько консерв с кошачьей едой, упаковку спагетти и пачку соли. Ну, поужинать надо, так-то. Он не ел ничего с позавчерашнего дня, и сегодняшним утром эта удобная кукла, набитая мясом, кровью и органами, возмутилась: его вырвало желудочным соком.       Вечереет. Себастьян глазеет по сторонам, на людей вокруг.       Все они какие-то серые и скучные, и он тоже какой-то серый и скучный, внезапно думает Себастьян. Печально осознавать подобное. Может, Сиэль солгал?       Он сказал, что с Себастьяном интересно.       Он сказал, что Себастьян испачкан печалью.       Лицемер. Мерзкий ползучий гад.       Они все одинаковые лживые твари.       Раз ступенька, два ступенька: Себастьян заходит в обоссанный бродячими котами подъезд и поднимается по лестнице на третий этаж. Лифт не работает уже вторую неделю. Краска на стенах облупилась ещё года четыре назад.       Дома его встречает леди Луми — большая невская маскарадная кошка. Себастьян чувствует острую нужду какого-то действия, что-то отвлекающее и приятное, не слишком нагружающее мозг, но и требующее немного усилия.       Он жмакает Луми прямо в коридоре, едва успев скинуть обувь (не любит он ходить в туфлях по дому, понимаете), зарывается в её длинную мягкую шерсть носом, шумно вдыхает. Луми пахнет теплом, супом, стиранным бельём и чем-то ещё, что-то уютное и едва уловимое.       …Честно говоря, дом Себастьяна выглядел бы плохо без кошки. Его квартира-студия, напоминающая трапецию, выглядит красиво и дорого, но пусто.       Внешняя сторона — малое основание фигуры — выходит двумя окнами наружу, меж них — кровать, на которой спит не Себастьян, а Луми, и прикроватная тумбочка, заваленная рукописями. По правую руку от кровати — письменный стол (антиквариат по нынешним временам; и на нём тоже громоздятся аккуратные стопки бумаг) и шкаф с одеждой. По левую — огромный сервант, забитый разносортными книгами. Кухонный блок.       Здесь нет безделушек, которыми люди имеют свойство захламлять полки, — ни фотографий в рамках, ни статуэток, ни ваз с искусственными цветами. Пара репродукций картин Клода Моне, потому что кувшинки показались Себастьяну интересными цветными пятнами в чëрно-серо-белой обстановке.       Луми мурлычет на его руках, как всегда ласковая и любящая. Вся его чёрная рубашка в белой шерсти. Себастьян в неприятном смятении, и это не из-за того, что одежду придётся чистить, а из-за чего-то ещё. Его терзает смутное беспокойство.       …       Пора готовить ужин, наверное. И садится за работу.

X.

      Изувеченное и разрезанное на части тело женщины лежит посреди улицы в кровавой луже, похожей на море. У Сиэля дëргается правый глаз. Во рту сладко после банки молочного поцелуя со вкусом клубники.       Глубинами сознания Сиэль понимает: он убил человека. Раскаяния особого нет.       В его кармане лежит пара серёжек с жемчугом, колье и два кошелька — один жертвы, а другой Себастьяна.       Сиэль не может решиться выпотрошить кошелёк Себастьяна, поэтому он выпотрошил какую-то бимбо-тëлку с огромными бубсами, но есть одна проблема.       Внутри женщины нет органов и костей, только мясо и кровь, которые даже не пахнут, и Сиэля это тревожит.       Сириус стоит рядом и держит его за руку.       — Зай, — говорит он, — пойдём домой?       Сиэль переводит взгляд на Сириуса и о чëм-то догадывается. Сглатывает. Открывает рот.       — Нет.       Сириус хмурится.       — Почему? Ты не боишься, что нас застукают с трупом?       Сири, здесь нет людей. Некому застукать.       Сириус молчит.       …       — Сири, мне сейчас пиздец как стыдно.       — Почему?       — Я выблядок. Самый настоящий.       Они убили двух человек на этой неделе. Они украли две пары серёг, колье, кольцо, пять бумажников и один телефон на этой неделе. Для того ли мать дала им жизнь — чтобы они грабили и убивали?       …Впрочем, у них нет особого выбора. Их родители умерли — у них никого нет, кроме друг друга (опекун в лице тёти Фрэнсис, которая вообще неизвестно где, не считается). Они бросили школу — у них нет ни образования, ни перспектив. Что им ещё остаётся делать, чтобы жить?       Особенно учитывая, что Сиэля в любой момент может свалить эпилептический припадок и он попросту сдохнет, захлебнувшись в пене или поранив самого себя.       Ветер дует меж рёбер. Сиэлю внезапно становится холодно, и он обнимает себя за плечи.       Собирается дождь.

XI.

      В их квартире промозгло и сыро. Сиэль, испугавшись холодного пола, сидит на грязном матрасе с ногами. За стеной свистит ветер, гнёт деревья к земле, ворошит кучи мусора — от банок газировки «Dr. Pepper» и влажных салфеток (иронично, ибо от дождя они снова стали влажными) до пустых пачек чипсов и упаковок из-под презервативов.       Стекло сотрясается от хаотичных ударов ливня.       Сиэль смотрит на свои руки, на кошелёк Себастьяна в своих руках, и ни о чëм не думает. Ни о том, что он может простудиться, ни о том, что нужно принять очередную порцию антиконвульсантов и питательных веществ из банки говяжьего паштета, ни о том, что в кошельке по меньшей мере две-три тысячи фунтов, ни о том, что Сириус куда-то пропал.       Пахнет сыростью, грязью и гнилью — это снова гниют из-за влажности стены.       Испачканные печалью думают о смерти — и Сиэль действительно не понимает, почему он всë ещё здесь.       Его может убить приступ. Его может убить прогрессирующий гастрит, превращающийся в язву желудка. Его может убить Божья кара — ибо он и ворует, и убивает, и лжёт, и завидует.       Сиэль должен быть наказан — он знает это. Рано или поздно возмездие придёт — и Бог покарает дурного мальчишку.       Его выпотрошат. Сиэль думает, что это наказание, которое он заслуживает, потому что он творит это со своими жертвами: сначала пожинает их тела, а потом — кошельки.       …       Сириус ласково уговаривает его поесть. Сиэль не слышит.

XII.

      Сиэль сдаёт золото в ломбард и на вырученные деньги бесцельно катается в метро. В поезде на него некоторые смотрят с любопытством из-за его анимешного шмотья под викторианскую лолиту, но Сиэль их всех игнорирует.       …Честно говоря, он понятия не имеет, зачем вообще он полез в этот душный и жаркий сабвей, забитый людьми. Сырой подземный лабиринт — попробуй выбраться из места, где нет знака «выход».       Спустя кучу пересадок он выходит где-то в южной части Лондона — далековато от его трущоб — и шастает по пыльной пустой улице, по длинной безлюдной дороге вдоль мёртвых небоскрёбов, вдоль сияющего кадуцея вывески аптеки; рядом круглосуточный супермаркет — закрыто, но свет горит.       Здесь так тихо.       Сиэлю кажется, что он видит ангелов, распятых на антеннах на крышах, — или он сходит с ума.       Сиэлю кажется, что он в склепу: здесь нет ни одного человека. Улица пуста, магазины пусты, машины стоят посреди дороги и не движутся и в них нет людей.       Это ненормально. Это ненормально.       Так быть не должно.       Сиэлю становится страшно, и он срывается на бег, хотя бегать ему противопоказано из-за астмы. Однажды глупыш чуть не задохнулся, когда ему было семь.       Бежать — это механизм избегания. Сиэль не знает, от кого или чего он бежит, и знать не хочет, пусто ли за его спиной или за ним гонится уродливая полугнилая хтоническая тварь. Оглядываться — моветон. Он может увидеть то, что не должен видеть.       Уличные фонари искрят, шипят и с треском гаснут. На крышах небоскрёбов сидит луна.       Вокруг появляются фигуры — безликие серые силуэты, отличающиеся лишь размером и направлением движения. Сиэль подходит ко одной из них:       — Извините…       Фигура молча исчезает. Сиэль тупо смотрит на пустое пространство перед собой.       Это ненормально.       Это не люди — это картонки, это мёртвые огрызки людей.       Ему жутко, очень жутко. Рационально Сиэль понимает: по улицам Лондона не бродят серые тени людей, даже полагать это глупо. Однако его иррациональная часть, более сильная и властная, спорит: да, это действительно так, но сейчас всë по-другому. Реальные люди из плоти и крови исчезли, теперь они сделаны из бестелесного тумана.       Это ненормально. Едва Сиэль к ним приближается, они исчезают.       Это так бессмысленно, что хочется плакать. Сиэль жалобно всхлипывает и озлобленно и обиженно смотрит в серую толпу, как будто это фантомы во всем виноваты.       Где-то впереди идёт человек в чёрной рубашке, чёрных отутюженных брюках и начищенных чёрных туфлях-оксфордах.       Сиэль моргает — и одна слеза срывается, пробегает по щеке, замирает на подбородке и падает вниз — самоубийца. Дышать тяжело, ибо нос уже забит, но он все равно начинает бежать, хватая ртом воздух.       Сиэль кричит хрипло, надломлено:       — Себастьян!       Сиэль кричит — яркая и почему-то неестественно огромная луна внезапно раскалывается на две почти равные части с острыми углами.       Себастьян оборачивается, и взгляд у него стервятника. Серые фантомы то исчезают, то появляются по мере перемещения Сиэля.       — Себастьян! Себастьян, Себастьян, Себастьян! (дежавю?)       Себастьян смотрит на расколотую луну, на пустую улицу, на перепуганного Сиэля. Сиэль цепляется за его чёрную рубашку изо всех сил и смотрит в его глаза — они такие тёмные, почти чёрные, и смотрят, смотрят, и Сиэль видит бездну, и Сиэль видит прыгающих там чëртиков.       У Себастьяна есть тень. У Сиэля её нет.       Это ненормально. Это ненормально. Это ненормально.       Сиэль глядит на него почти умоляюще, замирает пугливым мышонком перед пастью удава. Себастьян смотрит на него с почти безумным выражением лица и произносит чуть ли не одними губами:       — Сиэль?       да! это он, Сиэль! Сиэль давится слезами, кашляет, повисает на Себастьяне. В груди болит. Живот сводит тоскливой пустотой; Сиэль смутно вспоминает, что он так и не поел, и чувствует, как к горлу подкатывает тошнота.       Сиэль утирает слëзы, смотрит из-под длинных ресниц заплаканно и шепчет:       — Я у вас кошелёк украл.       Себастьян вскидывает брови, и всë приходит в норму. Сиэлю до этого показалось, что у него глаза красные, но нет, обычные, шоколадно-карие или как какао. Вкусного цвета.       — Что же тогда не тратишь деньги? Забирай, мне не жалко.       — Не могу. Совесть не позволяет, — Сиэль плачет и хватается за левую руку: болезненная судорога ломает кости и выворачивает его жилы. — Мне просто ужасно стыдно…       Себастьян не отвечает. Выражение его лица непонятно: Сиэль не может разглядеть сквозь новые слëзы.       Кажется, серые фигуры обретают объëм. Кажется, одна из половинок луны раскалывается на пополам — и теперь в небе парят три огромных осколка. Кажется, Сириус стоит рядом, и фантомный мудак что-то говорит Себастьяну, что-то мерзкое и гадкое. Кажется, одна из рук Себастьяна ложится на его спину — Сиэля, а не Сириуса.       Тупая пульсация в виске. У Сиэля начинает болеть голова. Дышать тяжело. Рука ноет.       Он такой противный и мерзкий, он убил несколько человек, он обокрал десятки людей в метро и на улице, он сделал столько дерьма, но Себастьян готов отдать ему эти злосчастные гадкие деньги и даже немного приобнять его бедную, заблудшую душу.       Блудный сын — но Себастьян не его отец. У Сиэля нет ни отца, ни матери.       Сиэль прикрывает глаза и ни о чëм не думает. У груди Себастьяна тепло и твёрдо, надёжно. Ему нравится это место.       Тень утекает из-под ног, и Сиэль слышит цоканье каблуков по тротуару, шлепанье кроссовок, слышит смех, слышит брань, слышит болтовню и крики, и все звуки смешиваются в бессмысленную гремящую какофонию, и Сиэль, ошеломлённый звуками, отщепляется от Себастьяна и хлопает глазами.       Море людей стремительным потоком течёт мимо них. Сириуса рядом нет.       Где-то в городе у кого-то сегодня тяжёлая ночь.       Вдали часы бьют одиннадцать — или двенадцать. Сиэль может обсчитаться.

XIII.

                  ……………………………………       …………………………………… ……………………………………       ……………………………………

XIV.

<…> О старые затхлые мысли мои, Уйдите, покиньте сознанье! Я жажду покоя, хочу тишины, Святой чистоты без желанья. <…>       Накахара Тюя, «Овечья песнь».       Ибо таково состояние разума Сиэля: чёрное море ушло из его головы отливом, оставив после себя относительно чистый берег, но это не проблема.       Они разберутся. Они разберутся.

XV.

      — Вы не обязаны это делать, — говорит Сиэль.       Здесь пахнет теплом и немного супом. Пока Себастьян возится с микроволновкой, Сиэль сидит за небольшим квадратным столом (но два человека могут поместиться) и глазеет по сторонам. Это место всяко лучше руин, которые он облюбовал под своё жилище, здесь всë такое дорогое на вид, так много мебели (относительно), так аккуратно и чисто, нет комьев пыли и плесени, мусора и пятен от рвоты и крови.       А ещё тут есть большая белая кошка. Она ласково мурлычет и пытается потереться о ноги Сиэля, но он отодвигается. Аллергия, знаете. Он не очень против стать её собственностью (по мнению кошки), но, если он ей позволит это сделать, очень скоро у него ручьём польются сопли и кукольное лицо опухнет.       Кукольное лицо — это преувеличение. Сиэль выглядел бы симпатичным, если бы не впалость щёк и почти пугающая худоба. Пересчитай его рёбра.       — Не могу, — говорит Себастьян, наливая воду из пятилитровой бутылки в электрический чайник. — Совесть не позволяет.       Сиэль вздыхает.       — Какую же я глупость сказал…       — Искренность и раскаяние не могут быть глупостью.       Микроволновка пищит. Себастьян вынимает тарелку и ставит её перед Сиэлем. Рис и тушеная говядина. Сиэль невольно сглатывает слюну и неловко берёт предложенную вилку.       — А вы…?       — Тоже бы поесть не помешало.       Сиэль с опаской погружает кончик вилки в рис. Мягкий, белый, немного слипшийся и горячий — пар вьётся голубоватой спиралью. Сиэль с опаской сует в рот три-четыре рисинки.       …Вкусно.       После стольких лет питания консервами и собственной рвотой, в которой плавали непереваренные куски тунца или тушенки, простой рис с курицей кажется пиром. Впрочем, еда действительно вкусная, Сиэль не может этого отрицать.       Пока он ест, Себастьян: греет свою порцию; заваривает и разливает им чай — настоящий чай, а не подкрашенная вода; открывает консерву с кошачьей едой и вываливает мясную массу в кошачью миску. Кошка благодарно лижет и покусывает его пальцы. Сиэль наблюдает за ней краем глаза.       — Как зовут? — спрашивает Сиэль.       — Луми. «Снег» с финского. Девочка, если что.       — Ей подходит.       Ужин в молчании. Сиэль долго ковыряется в тарелке, смакуя вкус. Их ноги под столом соприкасаются у лодыжек. Тепло.       — Я вас всë ещё не понимаю, — говорит Сиэль после тщательного облизывания вилки. — Я бы на вашем месте со мной даже разговаривать не стал.       — Ты веришь в Бога? — вместо этого спрашивает Себастьян.       Сиэль молчит, думая. Думает долго, чтобы это были не поверхностные драматические реплики, брошенные на ветер, а что-то реально обдуманное перед высказыванием.       — Мама говорила, что Бог есть. Что Он помогает всем, кто в Него верует. Но, когда родители умерли, мне никто не помог.       Трëхсекундная пауза.       — Наверное, да. Бог есть. Но Он не со мной.       Себастьян чему-то усмехается. Его красиво очерченным губам идёт это выражение.       — Честно говоря, я тоже так считаю. Он есть. Но не с нами.       — «Нами»?       Сиэлю кажется: сейчас будет сказано что-то важное. Не «я тебя люблю», а нечто ещё более откровенное и драгоценное. Для слов любви слишком рано да и Сиэль уже потратил весь запас чуда на ближайшие тридцать лет жизни, если он не сдохнет раньше.       — Нами. Мне Бог тоже в своё время не помог… Я же не всегда был Тем, что я Есть.       Сиэль не понимает, решительно не понимает, о чëм именно говорит Себастьян, но это важно, важно, и он неловко касается руки Себастьяна, его большой ладони с сильными пальцами и чёрными как смоль ногтями, слегка отражающими рассеянный свет строгой люстры под потолком: линия с пятью лампами, похожими на прожектора.       Глаза у Себастьяна тёмные-тëмные. Наверное, внутри него тоже чёрное море ушло с отливом. Им нужно строить дамбы. Им нужно найти архитектора.       Или не нужно его искать — они сами будут себе архитекторами.       — Скажите, — Сиэль бормочет едва ли внятно — каша из слов, — вы… что вы Есть?.. или нет, н-не говорите… Может, я опять лезу в душу…       — Лезешь, — соглашается Себастьян. — Беспардонно и нагло.       — Во мне нет чувства такта, — смущённо признается Сиэль.       Когда-то был, теперь — нет. Если зевать и быть тактичным, то в условиях жизни Сиэля умереть не составит труда. Ложись в канаву, рану земли, да подыхай.       Что выдержит разложение дольше всего — тело или разум?       — Будет, — коротко говорит Себастьян и хозяйственно сгребает тарелки в стопку, придвигает к Сиэлю чашку с чаем. Сиэль упустил тот момент, когда на столе появились сахарница и молочник, и не знает, что стоит добавить. Он так давно не пил чай.       Луми залазит на колени к Себастьяну, мурлычет, трётся о его грудь головой. Себастьян чешет её за ухом — нежно.       — Вы слишком добры ко мне… — бормочет Сиэль, потупляя взгляд. Всегда ли стыд будет преследовать его?       — Это не доброта, — Луми тычется носом в пальцы Себастьяна. — Это попытка сделать хоть что-то хорошее и имеющее смысл.       Имеющее смысл. Они бесцельны, как айсберги — отколотые от общества-Антарктиды и сносимые течением, ибо таков их удел. Они могут сцепиться, срастись, дрейфовать дальше вместе, а могут столкнуться и расколоть друг друга окончательно.       Сиэль хочет сцепиться. Себастьян неизвестно чего хочет.       Испачканные печалью не ждут тепла, но они его хотят, возможно.       — Во мне ещё есть остатки той сущности, — Себастьян чешет грудку Луми. Луми громко мурлычет, и она выглядит такой довольной, что Сиэль тоже немного хочет её погладить. — Они мной и двигают, хотят тебя спасти.       …       — Может, я в кои-то веки сделаю хоть что-нибудь действительно стоящее.       Сиэль хочет спросить о той сущности. Сиэль хочет спросить, насколько далеко Себастьян готов зайти в это чёрное море, ведь, если он пойдёт дальше, его может утянуть на дно. Сиэль хочет спросить, можно ли тоже погладить Луми.       Чувство такта.       Есть ли оно у испачканных печалью? Если нет — Сиэль ещё считается испачканным печалью? или она, тянущая его на дно и впивающаяся в его кожу ржавым крюками, постепенно смывается тёплым приливом?       — Вы уже меня спасаете, — говорит Сиэль.       — Это временно. Сам я не справлюсь, — Себастьян усмехается, и эта усмешка отчего-то горькая. — Но разберёмся. Потом.       Потом — это расплывчато и далеко, оно может быть завтра или через четырнадцать лет, но Сиэль не имеет права его торопить.

XVI.

      Ему дают кров и пищу. Эта небольшая квартира напоминает Сиэлю рай. Он спит на кровати (всë ещё волнуясь за Себастьяна, типа, это же его кровать, нехорошо сгонять его на пол), а не на дырявом обоссаном матрасе, который он утащил с помойки. Он ест почти как на сказочном пиру — всë такое вкусное, сытное; Себастьян просто чудесно готовит.       Себастьян много работает дома, Сиэль под присмотром, хотя он необязателен. Сиэль не хочет отсюда убегать: ему здесь хорошо, тепло и сыто, и он благодарен кормящей руке.       Сиэль может помурлыкать, как Луми, хотите?       Однако Себастьян впустил не только Сиэля, но и Сириуса, ибо Сириус неотделим и идёт в комплекте.       Никчемный таблетник. Сириус шелестит над самым ухом: никчемный таблетник, жалкий нахлебник — ты так низок, так слеп, так доверчив; как ты можешь броситься на шею прохожего, возомнив его своими благодетелем?       — Отъебись, — невразумительно мычит Сиэль, чтобы Себастьян не обратил внимание, и Сириус понимает.       Кажется, Себастьян замечает это, но не комментирует продолжает перемешивать суп, и горячий пар клубится и конденсатом оседает на вытяжке, похожей на телевизор (здесь нет телевизора, Себастьян не смотрит дегенеративные шоу для клерков и домохозяйек). Фантомный мудак беспомощно скалится. Сиэль устало прикрывает глаза.       Скоро ужин.

XVII.

      В этом есть какое-то покровительство и что-то романтичное — в том, как Себастьян усердно собирает остатки Сиэля в кучу, хотя от него самого только руины у берега стоят.       Себастьян водит его к психиатру, ибо с психикой Сиэля нужно что-то делать. Себастьян водит его к гастроэнтерологу, ибо с гастритом Сиэля нужно что-то делать. Себастьян водит его к стоматологу, ибо с зубами Сиэля нужно что-то сделать. Себастьян водит его к наркологу, неврологу, эпилептологу, диетологу, аллергологу, ибо со всеми проблемами Сиэля нужно что-то делать. Себастьян консультируется с терапевтом и стоит в аптеке с рецептами Сиэля — кучи таблеток и витаминных добавок, которые по идее должны поддержать его истощённый организм и не дать ему заглохнуть.       Сиэль теперь чуть ли не завсегдатай больницы. Пока они сидят в приёмной, он видит какую-то парочку — невзрачный неуклюжий прыщавый задрот и девушка-готка с двумя хвостиками. Парень держит за руку нервно трясущуюся и сучащую ногами подругу. Амэ, потерпи немного, ладно?       В какой-то мере они такие же, разве что Сиэль не трясется и Себастьян просто сидит рядом. Их руки близко. Если Сиэль захочет, он может сплести их пальцы.       Дома Сиэль послушно ест четыре раза в день (четвёртым разом считается обязательное чаепитие в пять; Себастьян приверженец этой старой традиции), глотает антиконвульсанты, антидепрессанты, витамины, отдельно пьёт молоко, ест сыр и орехи. У Сиэля строгая пожизненная диета из-за гастрита; острое, жирное, солёное и прочие формы гастрономического садомазо более ему недоступны, хотя он не особо расстроен. Себастьян готовит вкусно, даже если это лёгкие блюда.       Ещё он читает книги; у Себастьяна огромный старинный сервант, полный книг — и викторианские британские дэнди, и глумливые американцы, и послевоенные декаденты-японцы, и русские классики.       Вообще Сиэль не врал, когда говорил, что читает русских. Он их читал, пока позапрошлой зимой не пришлось сжечь книги во благо жизни иначе он бы замёрз и умер, никому не нужный.       Себастьян всë то время, когда не занимается домом, Сиэлем и болячками Сиэля, работает. У него кучи рукописей — их Сиэль тоже читает. Все романы довольно поверхностные и одинаковые: главный герой, которому перевалило за пятьдесят, инкарнирует в тело двадцатилетнего рокового красавца и идёт покорять сердца эльфиек, параллельно захватывая власть в стране и наживая себе врагов, которые в повествовании даже не появляются. Зато протагонист много трахается, брюхатит одну девушку за другой и о дальнейшей судьбе несчастных любовниц с длинными ушами особо не заботится. Нет печальнее повести на свете. Сиэлю эти книги не нравятся: они какие-то тупые.       Луми к Сиэлю ласкова, взбирается к нему на колени, тёплая и немного тяжёлая. Как оказывается, она довольно гипоаллергенна, и Сиэль перестаёт опасаться её, гладит, чешет. Она такая милая и уютная. Неудивительно, что Себастьян её любит — о, как Себастьян её любит! Сиэль тоже хочет её любить.       Луми как маленький остров с белым песком в их бескрайнем чёрном море.       Чёрное море снится Сиэлю, и в этом море плавают расчленённые рыбы без глаз с вываливающимися потрохами — это какой-то бессвязный бред, и Сиэль просыпается в холодном поту и со вскриком, одеяло запутано в ком, подушка мокрая от пота и слëз. Себастьян рядом, он обхватывает его хрупкое кукольное лицо тёплыми ладонями, и Сиэль жалобно хнычет, дрожит, плачет, льнет к его твёрдому сильному телу, и Себастьян его утешает, целует его лицо, касается его щёк и лба, но не дотрагивается до его губ и шеи — слишком интимно, слишком интимно. Сиэль виснет на его шее — и, кажется, это взаимно; кажется, это       любовь.

XVIII.

      Могут ли любить испачканные печалью, тонущие в своей собственной скверне? Сиэль не знает, но думает, что Себастьян его любит — иначе он бы не стал вытаскивать Сиэля из губительного болота и так тщательно следить за его здоровьем. Он прячет от него всë острое и колющее в ящик письменного стола, который запирает: он боится, что Сиэль надумает перерезать себе вены. Он прячет от него лекарства в тот же ящик: он боится, что Сиэль надумает наглотаться таблеток.       Сиэль рад, что Себастьян принимает такие меры. У него временами дурная голова, он постепенно выходит из своей депрессии и суицидальные мысли теперь довольно редки, но никогда нельзя быть уверенным, что они не вернутся.       Сириус замолкает. Сириус — это шёпот на краю его сознания, говорит психиатр Сиэля. Диссоциативное расстройство личности, шёпотом добавляет старик в халате для Себастьяна. Сириус — это защитный механизм, попытка представить, что о Сиэле кто-то заботится и кто-то его любит. Сириус уйдёт, когда Сиэль поймёт, что ему больше не нужен фантом мёртвого близнеца, что о нём есть кому позаботиться.       Кажется, теперь всë должно быть хорошо. Сиэль верит, что всë будет хорошо, что они пробьются, разберутся, что его заново соберут во что-то цельное, и вечером он виснет на шее Себастьяна — и он не топящий камень, нет, Себастьян обхватывает его в ответ. Кончики пальцев мягко скользят по его лбу, огибают скулу и заправляют за ухо выбившуюся прядку.       Луми мурлычет и трётся о их ноги. Сиэлю хочется встать на цыпочки и чмокнуть Себастьяна в уголок губ, но не решается и просто кладёт голову на грудь Себастьяну.       Они молчат. Сиэль прикрывает глаза и слушает сердцебиение.       Девяносто шесть ударов в минуту. Себастьян волнуется, пока Сиэль греется.       Обнажи себя. Сбрось оковы из плоти и крови, ибо плоть — это плотское, это эротика, это секс, это моветон, не та стадия, не тот момент. Раскинь руки и шагни в пустоту, не гадая, поймают тебя или нет.       Сиэль делает шаг. Себастьян его ловит.

XIX.

      — Что ты Есть? — спрашивает Сиэль тихо, робко. Внизу, визжа шинами и клаксоном, несутся машины — шумная автомагистраль живёт своей яркой быстрой жизнью, которая легко может оборваться аварией. Взорвать бы их всех.       Себастьян переводит на него свой взгляд — светлее, мягче. Сиэль вспоминает: когда-то радужка была цвета горького шоколада. Теперь молочный с примесью карамели — или молочный шоколад на меду, сладко, но не приторно.       — Я?       Сиэль кивает.       Ах, лезет ли он в душу…?       Себастьян молча протягивает ему руку, и Сиэль смотрит на чёрные ногти, слегка отливающие матовым рассеянным блеском, графитом. Если подумать, Сиэль ни разу не видел, чтобы Себастьян красил ногти.       — Демон, — шелестит Себастьян. — Но не обращённый вчерашний смертный.       — Падший ангел, типа?       Это так нереально, так невозможно, и Сиэль верит каждому его слову. Себастьян не может ему лгать, ведь Себастьян о нём заботится, ведь Себастьян его       любит.       — Верно.       Падший ангел больше не берёт в когтистые руки своей трубы и не выдавливает из неё нежные чистые звуки в детское небо. Падший ангел бесцельно слоняется по этой бренной земле в обличьях простых смертных, озлобленный на Бога и испачканный печалью.       Падший ангел помнит о том, что когда-то он был ангелом, и пускает под своё переломанное крыло заблудшую душу, тоже испачканную печалью.       Сиэлю так жалко Себастьяна, так жалко, и он неловко берёт его за руку, сжимает его длинные сильные пальцы. Себастьян смотрит на гудящий город под ними, на автомагистраль, на чёрное небо без звёзд.       Выключите свет, и вы увидите бескрайнюю Вселенную. Галактический экспресс несётся по невесомым рельсам к неизведанной земле обетованной, пока весь мир человека существует в пределах Земли и под кончиками пальцев, лежащими на клавишах клавиатуры.       Per aspera ad astra. Ad astra abyssosque.       — Знаешь, какое самое заветное желание у демонов?       Сиэль вспоминает Библию которую ему читала мама в детстве. Демоны — зло. Демоны крадут детей из люлек, стоящих у окон, жрут неосмотрительных людей, разносят мор и войны. По их вине вспыхивают эпидемии, происходят чудовищные наводнения, сокрушительные пожары, обвалы, камнепады, сходы лавин, развязываются войны и происходят падения целых государств.       — Уничтожить всë? — предполагает Сиэль.       — Заслужить искупление, — тихо отвечает Себастьян. — Демона должен искренне полюбить человека — и человек его тоже. Не всегда это работает, конечно. Люди демонов боятся или вообще в них не верят, а демоны слишком эгоистичны и редко покидают зону комфорта. Обе стороны должны жертвовать.       Переступить своё непомерное эго выше сил всемогущего существа. Иронично.       — Ты веришь, что я демон?       — Верю. И верю, что это может сработать. Я могу жертвовать.       Интересно, каково это будет — идти рука об руку?       Да будет искуплен первородный грех, ибо такова воля испачканных печалью.       Печаль сотрется, вытечет копотью из их жил и оставит после себя лишь первозданную чистоту. Прощенные и возрождённые — им будет легче и проще.       Сиэль смотрит в шоколадную карамель и видит себя мягче и цельнее. Себастьян смотрит в арктическое море и видит тропическую гавань с тёплым течением — лишь для себя.       — Ты ангел во плоти, Сиэль, — шепчет Себастьян куда-то в Сиэля, вдыхает эти слова в глубину его хрупкого горла.       — Не ты ли из нас ангел? — Сиэль усмехается в Себастьяна, мягко, просто, слегка отодвигается, и между ними появляется ничтожный дюйм воздуха, ничтожный дюйм пространства — меж их губ.       — Я падший ангел, это другое.       — И почему же тогда я ангел?       Себастьян смотрит на него, пристально, пронизывающе, и Сиэль нисколько не боится, глядит в ответ, закидывает свои хрупкие руки на его сильные плечи. Внизу проносятся машины. Луми дремлет, свернувшись клубком на кровати — отныне их кровати.       — Ты чист. С тобой произошло столько дерьма, но ты умудрился сохранить в себе человеческое и светлое. Не каждый так может.       Не каждый так может.       — Но я не только жертва. Я и сам делал дерьмовые вещи: я убивал, грабил, вымогал. Это нечеловеческие поступки.       — Но ты раскаялся и пытался вернуть мне мой кошелёк, — Сиэль стыдливо опускает взгляд. — Это требует и смелости, и наличия совести, а совесть есть только у людей, — Себастьян трётся носом о его висок — какой-то странный способ выражения нежности, но Сиэль не против.       Проводит пальцем по его нижней губе. Девяносто шесть ударов в минуту. Себастьян усмехается глазами. Сиэль робко улыбается.       Звуки смешиваются в бессмысленный бессвязный гул.       — …Мне понравилось целоваться.       — Я знаю ещё вещи, которые тебе могут понравиться.       …       — С такими намёками ты ангелом не станешь и останешься демоном, — Сиэль дуется и отворачивается. Себастьян смеётся и, кажется, собирается опять поцеловать его в губы, но промахивается и целует в щеку. Сиэль улыбается.       Где-то в городе у кого-то сегодня счастливая ночь.

10.07.25 — 08.08.25