Подержишь, сожмешь, подойдешь?

— Надо греться, греться… И он ныряет пальцами под рукав антоновской куртки. Запах Арсения заслоняет мороз, черное небо и мигающую вывеску «открыто» на другой стороне улицы. Она как пустынная, но без миражей и жары. Вроде ждут остальных, а вроде никого не ждут — некого ждать, когда Антон уже здесь, не опоздал — вышел первый. Переминается с лапы на лапу, постукивает затухшим бычком по железке бака. Арсений не вытаскивает пальцы — они приминают кожу. Антон бы даже подумал, что это все неслучайно. — Кто из нас более мерзлявый? — Ну, — тянет Антон, глядя в мерцающую фонарями позади синюю радужку, — Серега, наверно. — Шаст, — Арсений пододвигается ближе, кажется, обхватывает пальцами запястье. По нему полощет ветром — но все равно не холодно. Между ребер гремит свалившееся, как со стремянки, сердце, — кто из нас более мерзлявый? О. Вот как. Антон пожимает плечами — сначала одним, тем, что не чувствует тепла отчего-то жмущегося к нему Арсения, потом — вторым. Арсений перехватывает его руку. Держится как на сцене или на съемках — не за пальцы и ладонь, а за кисть или запястье. Так типа правильнее, наверное. Антон зачем-то спрашивает себя: а иначе вообще можно? И опускает взгляд. Ботинок Арсения упирается в толстую подошву кроссовок. Шнурки желтые, джинсы узкие. И куртка эта еще его. Тоньше куска обоев. Вот он и жмется. Да. Никого нет. — Ты, наверно, — небрежно бросает Антон, выдыхая в сторону. Хрустит снег, за зданием, где-то в неприкрытом забором и высокими стенами миром, проезжают тачки. — Наряжаешься же. Арсений привычно втягивает через зубы воздух. Антон слышит этот свист, слышит — как разлепляются его губы на выдохе. Свист — его дыхания и снега. Их ждет автобус за забором, а они ждут остальных — и почему-то об этом сейчас не хочется думать. Надо греться, греться. И улыбался еще так. Будто — давай это тоже останется здесь, а потом я отойду и будто ничего не было. Так часто бывает, и Антон же вообще не понимает, как оно и откуда, — но руку не выдергивает, шаги в сторону не делает. Ему же тоже теплее так. И по бокам от них — сугробы. Зачем ему кроссовками — в сугробы. Когда можно постоять на протоптанной дорожке, выбросить сигарету и послушать, как Арсений дальше говорит: — Тебе кажется, что я наряжаюсь? Антон так и сказал. Он пытается примериться к этому, прощупать его — сбоку и сверху. Шевелит пальцами правой руки — мотыляющейся по морозу, точно схватывающей что-то. Пузырчатое, мягкое, округлой формы. Названия у этого нет. Есть только звуки — да, да, наряжаешься. — Бывает. — Антон прикусывает язык. Не смотрит на Арсения, хотя знает, что тот смотрит… нет, пялится ему в щеку. Нос задрал, рот открыт. Он вот такой — красивый. Антон не понимает, что ему с этим наблюдением делать. — Джинсы эти твои. Носишь свои еще… черевички желтые, красные, зеленые. Блекло-желтое «открыто» начинает раздражать. Снова хочется закурить. В пачке еще есть сигарета — одна, наверное. Счастливая. — Я, бля, не светофор. — Ты его преемник. — И какие черевички ваще? Антон не знал, как описать всякую… арсеньевскую обувь. Он правда… носит всякое. И выделяется. Антон надеется, что на это обращает внимание не только он один. Он немного сжимает кулак, выкручивает запястье. Арсений просовывает пальцы глубже. Там им горячо, наверное. Тепло, да. Греется стоит. Не дожидается ответа: — И что… тебе нравится? — Что? — переспрашивает Антон, резко поймав арсеньевский взгляд. Подернутый ресницами, золотящийся чем-то своим, только его головешным, он в Антоне вырисовывает круги — вдоль сердца, почему-то где-то там — вырисовывает круги, круг за кругом на полях. Арсений прячет вторую руку в кармане куртки. Только сейчас. Антон следит, как туда заскальзывают пальцы. Как-то проворно, резво. Куртка у него без капюшона. На черные — гладкие, наверное, густые — волосы шлепаются снежинки. Одна падает Антону на нос, вторая — на нос Арсения. И так по очереди. Под левым рукавом — теплее, непривычнее. Но Антон все еще не отдергивает руку. Бросает быстрый взгляд туда — на пока что закрытую дверь, которую либо распахнет Димка или которую с размаху откроет Сережа. Кто-то из них двоих будет идти в начале — за ними уже все остальные. — Что? — спустя долгую паузу переспрашивает Арсений. На его верхней губе — лопнувший кружок ранки. Неровный, наверное, рельефный на ощупь. Антон громко сглатывает. — Я… я не знаю… типа. Зачем ты это спросил? Тут даже закон жанра не может сработать — жанра-то никакого и нет. Просто странный разговор — на пониженных тонах, потому что они оттарабанили концерт и отфоткались с кучей людей. Странный — потому что Антон почему-то уже стоял здесь, а Арсений выбежал за ним — через пару секунд, хотя еще у двери Антон шагов не слышал. У него гудела голова — чужими словами, прикосновениями, долгими-долгими взглядами на них, на него. Это все вроде бы прикольно, но пока что Антон не понимает ровным — и кривым — счетом ничего. Просто что-то делает каждый день. Пока что-то получается и выгорает. У них всех. Это первые настолько… масштабные гастроли — с переездами между городами, с не-возвращением в Воронеж, с постоянным планом «б», когда знаешь, что будет завтра. С туром не успеваешь и моргнуть — уже другой указатель, другое кафе после концерта и другой говор — иногда со словами, которые Антон не понимает. Странный разговор, странный месяц. Что-то где-то получается. Неожиданно получается. Антон тихонько выдыхает — да, закон незнакомого жанра все-таки как-то срабатывает. Арсений отпрыгивает от него, пряча в карманах обе руки, и в эту же секунду распахивается дверь — первым шагает в снежную бурю Дима. К его очкам уже прилипает снег, и он ругается, и все смеются. Антон заползает в автобус последним. Докуривал сигарету. Оксана снимает его на видео, когда он, скрючившись, усаживается на крайнее у выхода места. Наушники не распутываются. Антон со психу роняет их в проходе — и всучивает ему наушники Арсений, у которого в жопе и шило, и заноза, и сахар, наверное. Он грел пальцы об антоновскую руку. Ну… нормально. Так бывает, да. Если бы Антон замерз, он бы тоже хотел погреться. — Спишь на ходу? — Спасибо. — И Антон выхватывает наушники. Мысли сонные и нерасторопные. Их кто-то выключает каждую ночь, но сегодня они все равно пролезают — через щелочки, как вечерний ветер. Антон вертит головой по спинке кресла, вытягивает ноги, слышит — переговариваются Серега и Арсений. Серега лежит на двух или трех креслах, Арсений — на последней четверке мест. Так еще издревле повелось — Антона всегда улыбало это. Он оборачивается. Они правда все лежат. Арсений не спит — в темном стекле отражается экран его телефона. Антон не вглядывается, свет тусклый — с очевидно убавленной яркостью. Антон снова смотрит вперед. Перед сном — или уже во сне — он будто ходит по тем самым полям. С вырезанными на них кругами — кругами, по которым сначала прошелся Арсений, а потом Антон — чтобы не наступать в сугробы.

***

Чтоб их никто не украл. Антон говорит это вслух — но шутку о закрытой на ключ двери оценивает только Арсений. Он смеется и — подползает ближе. Они вдвоем на диване — Дима на стуле в другом углу комнаты. У зеркала стоят банки с колой и лежат несколько Сникерсов — новогодний подарочек. — А нас откроют вообще? — Нас никто и не закрывал, — отвечает, хмыкнув, Дима. Антон хмуро пялится на дверь. Он точно слышал щелчок. До концерта еще час — Сережи нет, потому что он уехал на перевязку пальца вместе со Стасом, — а Оксана с Крапом ушли на сцену. Скоро саундчек — и кто-то из ребят покрутил ключом — не пальцем — в замочной скважине. Арсений всовывает ступню в белые тапочки — и высовывает. И так несколько раз. Щиколотки. Антон долго смотрит на его открытые щиколотки. Ртом производит звуки — слова, у которых, наверное, есть какой-то смысл. Он же сталкивает Диму со стула и пришвартовывает его к двери — ручка гнется, их никто не закрыл и их никто не украдет, но Дима уже не возвращается к стулу — говорит, что пойдет к остальным сходит. Так складывается — ложатся на стол карты, собираются планеты, срабатывает какой-то вселенский рычажок. Чтобы работал закон жанра, названия которого Антон так и не знает, но — Арсений уже ближе, он подползает, скинув тапочки и закинув ноги на диван, он ползет ближе — и Антон не замечает, как вскидывает руку. Пальцы жмут на обивку спинки — и так много места между его боком и шевелящимися подушечками. Поместится Арсений и еще один Арсений — но — Антон сам с себя в ахуях — ему хватит только одного. Тот ныряет под руку — плечом к плечу, щекой — к местечку, где плечо переходит в шею, куда-то к воротнику большой черной футболки. Антон был в ней на концерте три дня назад — и почему-то об этом помнит. Возможно, потому что Арсений сказал, что Антон в черном выглядит круто. Антон никогда не считал и не считает, что хотя бы что-то может заставить его выглядеть круто. От Арсения вкусно пахнет — растушеванным по комнате-гримерной одеколоном, растертым, мягко лежащим поверх его запаха — чего-то, что Антон бы сравнил с цветущим деревом и медом. Он не резкий — чувствуется, только если Арсений вплотную. Сейчас — он вблизи. Не обнимает Антона руками, но прислоняется к нему — снова мерзнет, прижимает пятки к бедрам, обхватывает колени ладонями, растопырив пальцы. Антон глядит на его макушку, закинув голову на спинку дивана, и тихо, тихо-медленно выдыхает. Из них двоих самый мерзлявый, наверное, все-таки не Антон. Он не особо знает, стоит ли что-то спрашивать. Ему просто… лучше, когда так. Вопросов особо не будет — Арсений отползет, вытянет ноги, наденет тапки — сразу же, как услышит шаги, дернувшуюся ручку двери, голоса — тогда, когда Антон снова подумает о его тонких щиколотках и о том, как ему почему-то нравится — сидеть вот так. Разглядывать — небольшое розовое ухо, выбритый, наверное, мягко-колющийся подбородок, короткие темные волосы, ресницы, которые бы смогли дотронуться до пола, полусжатые губы. Арсений в футболке, в свободных черных штанах и без носков — он говорит, что не любит ходить в помещениях в уличной — или даже сменной — обуви. Антон почему-то узнает это только сейчас, хотя они все вместе проводят время уже… несколько лет. Не постоянно, но чаще — чем в тринадцатом или четырнадцатом. Может, он просто забыл. Антон не считает себя внимательным — и наблюдательным тоже. У него в голове все еще вертятся карусели, но эти карусели внезапно замедляются — как если бы кто-то, как перед сном, тоже нажал на специальную кнопку, о которой не рассказали Антону. Может быть, это взросление, а может — что-то другое. Антон не понимает, что это такое — быть взрослым. Он просто живет изо дня в день, не анализирует что-то сильно, просто… сидит в одной секунде — пока ему позволяет постоянно заглядывающий на следующий календарный год мозг. Не анализирует — почему пальцы, постукивая, как бы шагая, соскальзывают со спинки дивана и — плюхаются в арсеньевские волосы. Слегка дотрагиваются до затылка, потом скатываются по нему, ведут вдоль линии широкого воротника футболки. Взгляд — на закрытой двери. На зеркале, на отражениях — и на глазах Арсения, которые следят за ним через зеркало, через отражение. Он босой. Его пальцы торчат — ступни на коже дивана. А пальцы торчат. Он теплый. Антону хочется прислониться к Арсению сильнее — на каком-то физическом уровне. Их скоро позовут и скоро зазвучат голоса. Антон — мысленно — торопится. Ему странно и странно, непонятно и непонятно — но он идет не за этим, он вперивает прямой, практически не моргающий взгляд Арсению в ухо. Розовое, небольшое ухо. С мягкой — точно мягкой мочкой. Просто смотрит. Знает, что Арсений продолжает наблюдать — наверное, знает. Карусель застывает — со всеми мыслями, желаниями и действиями, которые ему нужно совершать. Арсений чуть разворачивается, вжимается в его бок спиной. Ступни целиком на диване. Пальцы оказываются на его плече, расслабленные, расставленные. Точно случайно упавшие на Арсения. Антон то опускает, то поднимает каждый, перебирает по невидимым воздушным клавишам — они под арсеньевской футболкой. И — слышит выдох. Вмазывающийся по мозгам — и по животу теплом. Антон еще раз сглатывает. Медленно, почти нерешительно глядит в зеркало. Арсений мгновенно отводит глаза в сторону. Секунда, в которой Антон замирает. Тот момент, когда они просто сидят рядом на диване, но Арсений жмется вплотную к его ноге, у него согнутые колени, а еще — покрасневшие, разомлевшие от чего-то щеки. Антон думает снова — это красиво. Арсений красивый. Он что-то раньше не замечал, чтобы отмечал мужицкую красоту. Девушки всегда… казались красивее, аккуратнее, приятнее — но его или переклинивает, или ему что-то в Арсении напоминает девушку, или он совсем долбоеб, раз позволяет себе такое думать. Хорошо, что это только мысли, а рот у него склеенный — страхом и желанием… — Непривычно видеть тебя без цацок. Желанием — не спугнуть. Антон вытягивает перед собой правую руку. Левая — на арсеньевском левом плече. — Щас надену. — Это необязательно. Антон приподнимает бровь — но почему-то сразу весело улыбается. — В смысле? Арсений опускает подбородок, слабо вертит головой — будто смотрит на руку Антона на нем, следом — на самого Антона, и от этих движений, арсеньевской медлительности, с которой Антон вообще не знаком — и он с Арсением на самом деле знаком, наверное, хуже всех в принципе, но, — от его поведения, от последовательности жестов у Антона холодеет сердце. Холодеет — и сразу тает. Антон плохо понимает, плохо знает Арсения. Тот для него — актер, скачущий по сцене. Налепленные на губы улыбки, а еще — брошенные в эмоциях резкие слова. Он его так плохо понимает, что порой ему хочется разосраться с ним и больше никогда не видеться — настолько они кажутся совершенно разными и необъяснимыми друг другу. Антон — он для всех простой, а Арсений — он сложнее, и это… ну, наверное, правда. Антону никто не говорил об этом прямо, но он же видит. А потом Арсений шагает к нему, пока никто не видит, и просовывает пальцы в рукав куртки. Шепчет ему какую-то смешную бредятину на тренировках на ухо. Ждет его из гримерной — или когда все еще там, а они уже на улице. Он подползает к нему на диване и смотрит на него через отражение, а еще — постоянно пялится. Антон ведь совсем его не понимает. Ему сложно — он с такими людьми раньше не встречался. Он не понимает арсеньевский язык, то, как устроен его мозг. И ему никогда не хотелось понять и узнать — до какого-то момента. Айфон не помечает его в календаре, а остальные даже не замечают — и как это вообще заметишь? У всех остальных все как обычно, а Антон — он держит пальцы у Арсения на плече, чувствует его горячее бедро, и его куда-то несет. Вот в эту секунду. Арсений ему говорит: — Забей. И Антон не понимает еще больше. Он смотрит на еще голые пальцы и запястья — кольца и браслеты у зеркала. Возле банок с колой и возле сумки Оксаны. Лежат — беспорядочно, на краю и прямо впритык к отражению. Антону бы быть аккуратнее и опрятнее, наверное. Арсений ему говорит — забей — и мягко, словно случайно отодвигается. Возвращается туда же, где сидел. Через пару секунд открывается дверь. На концерте Антон впервые выступает без браслетов — и только с одним кольцом. Руки кажутся брошенно-голыми, незащищенными — но Арсений в какой-то момент хватает Антона за запястья во время игры и протаскивает его через всю сцену, хватает и протаскивает — и Антон думает: он чувствует, что браслетов нет. Не может не почувствовать. Вечером Антон зачем-то наблюдает за Арсением до момента, пока не приезжает автобус и тот не уползает на задние места.

***

Они вырубают свет, прибавляют звук — в номере плазменный телик и кровать с одним диваном у окна. Антон думает, что Арсений как обычно — когда они все вместе смотрят новую серию «Игры престолов» — затыркается в угол дивана или кресла, соберет все конечности, спрячется под одеялом. На полу останется сидеть Серега — на кровати улягутся сам Антон, Оксана и Стас, а Дима либо сядет на край постели, либо притащит себе стул. Крап с ними не сидит. Но сегодня Дима с Серегой и Стасом раскладывают гостиничный диван, а Арсений заползает на кровать — и… даже не с краю. Как было бы по-киношному, по закону гребаного жанра — они по краям, а Оксана посередине. Но она даже опаздывает — и Арсений сейчас лежит рядом. Во рту копятся слюни. Просачиваются через щелки между губ, смачивают зубы. Арсений укутывается в плед, скукоживается весь — Антон пытается не смотреть, но периферией все равно следит. Как умалишенный, которому интересно все, что ему недоступно. Антон лежит на спине — с руками за головой, руками — поверх дутой подушки. Он шевелит ступнями, пальцами ног — он в носках, в отличие от Арсения. Время на часах переваливает за полночь — завтра концерта нет, завтра они уедут из гостиницы где-то только после обеда. Это номер Стаса — обычно они собираются у него. Один раз заваливались к Сереге — но тот сидит с ними чисто за компанию, большую часть времени залипает в телефон. Антон его понимает — потому что залипает тоже, пусть и не в телефон. Тот валяется где-то у него в номере. Ему кто-то писал или звонил, наверняка кто-то писал или звонил — вот только Антону почему-то впервые за долгое время насрать, поебать. Он ответит завтра — никто никуда не денется. Почесав подбородок — надо побриться, — Антон переводит быстрый, словно случайный взгляд на лицо Арсения. Он чуть щурится, словно плохо видит, перебирает пальцами — они лежат у него на груди, сам он наполовину укрыт. Мерзлявый, мерзлявый Арсений. Антону хочется улыбнуться — а еще обшутить это вслух, чтобы Арсений услышал и, может, посмеялся сам. Как-то отреагировал. Антон скатывается по постели ниже, зеркалит — пальцы на живот, ноги подогнуты. Где-то хлопает дверь — возможно, сейчас придет Оксана. Дима говорит: — Ну и херня. Антон не знает, о чем он. Он все пропустил. Мозги отключенные, в полудреме. Внутренние системы улавливают только шебуршание рядом, тихое дыхание Арсения и, кажется, его запах — мыла и шампуня. Волосы чуть растрепаны, торчат в разные стороны — распушенные после душа. У Антона такого нет — у него как будто не такая густая шевелюра, он никогда не пытался ее сильно отращивать — состригает все всегда чуть ли не под ноль. Арсений приоткрывает рот. У него на щеке родинки — Антон зачем-то их считает. Еще кое-что, что Антону не понять, — почему Арсений не отодвигается. Он сразу занял середину, зная, что Антон ляжет с краю, и не хочется думать, что дело в самом Антоне, что Арсений что-то придумал, что… это же бред. Нахуй это вообще все. И — что с того? Лег и лег. Антон тоже лег — лежит, переставляя ступни с места на место. Арсений под одеялом, может, делает то же самое. Подогнутые колени едва шевелятся. В комнате оглушающе играет музыка — и все сегодня молчаливые, молчаливо соглашающиеся с Димкой. Действительно: ну и херня. Антон чуть морщится, зевает и вдруг слышит — точно голос Арсения пробрался к нему в голову, убавил все остальные звуки и заставил воспринимать только его: — Подержишь? Шепот. В глазах — что-то среднее между улыбкой, спокойствием и… еще одной хотелкой. Антон без слов кивает, спрашивая, мол… что? Подержишь — что? И Арсений, отвернувшись, опускает правую руку между ними. В постельный прогал, в зону, которую Антон не пересекает — потому что хотя бы что-то же должно оставаться. Он не понимает нихуя, но Арсений разворачивает к нему ладонь внутренней стороной — с отставленным большим пальцем, тепло-розовыми остальными. Разворачивает к нему. Антон присматривается к этой мысли-наблюдению, хмурится и думает — он предлагает подержать его руку? Он замерз? Но Антон не спрашивает вслух — сонный, идущий на голос, разморенный. Он не хочет уточнять, потому что если он не понял правильно, если он вообще не слышал этот шепот, если Арсений просто опустил руку — это все такая хуйня отборная. Не хочет уточнять, чтобы не думать дальше, чем есть в этой секунде. Когда он, увидев, что Арсений толкает коленом плед так, что он накрывает его руку, лежащую между ними, когда он, увидев это, скользит ладонью к нему же — тыкается кончиками пальцев в мягкую, нагретую кожу. Чувствует: линии — здоровья, жизни, любви, и они все переплетаются. Так переплетается все в Антоне — горит ярче светофора, ярче зажженного фонаря — пущенного поверх водной глади. Он не понимает, что с ним, но… Но. Но, но, но — уже гладит Арсению руку, просовывает пальцы между его пальцев, ведет к запястью, касается предплечья, невесомо, почти не трогая, но — зная ведь, зная, блядь, что трогает. И что Арсений это чувствует. Его «подержишь?», его короткий взгляд вниз — на их полусцепленные руки, то, как он склоняет колени в сторону Антона, как — бля — пропихивает лодыжку Антону под бедро. Антон напрягается, покашливает, приподнимает ногу — чтобы… блядь, чтобы Арсению было удобнее, да. Мысли мигают одним-единственным «пиздец». Почему ему не хочется, чтобы это заканчивалось? Он едва ли осознает собственное поведение — то, как движутся пальцы поверх арсеньевской ладони, как взгляд касается его носа, ресниц, щек — снова и снова. И — вдруг что-то меняется. Арсений — непонятный, молчаливый, одна большая загадка, на которую нет ответа, — этот Арсений перехватывает руку и, на секунду сжав его пальцы (и сжав сердце — дыхание сбивается), сплетает их ладони — антоновская лежит на простыне, арсеньевская — сверху. Чуть выгнутое запястье, теплые, теплые пальцы, жар — в лице и поперек груди. Точно никто не видит — одеяло, как детский шалаш, закрывает все. У Антона сводит бедро — от ощущения тонкой лодыжки под ним, от понимания, что он правда об него греется — это эта зима такая холодная или?.. Все утро Арсений хмуро пялил в телефон и с ни с кем особо не говорил — он выглядел устало и заебанно. Антон предлагал заказать ему кофе, когда они останавливались на заправке, но в ответ ничего не услышал — только увидел: взмах руки и покачивание головой. У Арсения в голове — что-то другое, он весь другой — и Антона поначалу это даже пугало. А сейчас — сейчас ему почему-то хочется охуеть и надавить. Охуеть окончательно — и все-таки пойти и заказать кофе, зайти в номер Стаса, лечь с краю и не дергаться — уже видя, что Арсений посередине. Это все странное, охереть какое странное. У Арсения быстро меняется настроение — из спокойствия в раздражение и агрессию он перепрыгивает в один шаг. Наверное, Антона бы тоже многое бесило — будь он чуть более анализирующим и… таким, как Арсений. Таким умным и охереть каким… острым — на разум и на сердце. Его хочется начинать понимать, но пока что это кажется невозможным — и у Антона в руках есть только что-то секундное, настоящее — как вцепленная в него ладонь, как ожидание чего-то такого каждый день или вечер. Когда он подойдет, когда он что-то снова сделает — лишь бы это было. Лезть внутрь — сложнее. Разбираться в мотивах — своих и его — еще пиздецки сложнее. Но у них хотя бы есть вот это. У Антона долбит в ушах сердце. Он поворачивает к Арсению лицо, сглатывает — глядит на кончики ровно-пушистых ресниц, на растянутые, спокойные губы. Они такие тонкие — у Антона совсем не такие. Но красивые — все равно красивые, как он сам. Мозг даже не врубает сирену. Как будто уже привычно. Да, Арсений красивый. И Антон не знает, что ему делать с этой информацией. Он ломает ее на кусочки пазлов и распихивает по черепной коробке, чтобы никто никогда не узнал, что он о таком думает — потому что, ну, о таком же не думают. На такое мужики не обращают внимание. Арсений вдруг сжимает его руку. Тихо, тихо: — Сожми. И Антон сжимает — ладонь Арсения и собственное сердце. Под бедром все еще его лодыжка. Из них двоих Арсений мерзнет чаще — но все еще ходит полураздетый, все еще наряжается, а потом прижимается на улице, на диване или в кровати — пока они вырубили свет и прибавили сильно звук.

***

— Подойдешь? Арсений высовывает голову из-за короткого воротника, воровато оглядывается. Он — в паре шагов, но Антону кажется, что Арсений стоит на другой стороне четырехполосного шоссе, машет ему из-за высокого дерева, прячется — или стесняется. Капает, льется, срывается снег — снежинками, которые ведь все правда разные, снежинками — поверх черной (густой, мягкой, приятно пахнущей) макушки, на кончики носа и — на язык, когда Антон зачем-то открывает рот. — Подошел, — хрипловато произносит Арсений, сделав те самые пару шагов — или промотав трассу по наземному переходу. — Что такое? Голос уставший, осипший, говорящий в нос. Арсений кутается в куртенку — она даже жопу не закрывает. Но не подходит — так же вышел за Антоном, так же, как тогда, но не подошел. А Антон ведь ждал — его почему-то пиздец как будоражило от мысли, что… Арсений что-то может сделать. Его туда тянет, но он не хочет это осознавать — просто в эту секунду это необходимо-нужно. — Поближе. — Что такое? — повторяет он. Не шагает — поближе. Антон цыкает, быстро смотрит на закрытую заднюю дверь — никто пока не выходит. Он не знает, зачем и почему, что дальше и как дальше, не знает нихуя — просто следует за чем-то необъяснимым, непонятным, как вселенная, как ебучая вселенная. И Арсений в ней горит ярким пятном — и Антона даже не слепит. Он прижимает его к себе — вскинув левую руку, шагнув самому. Поймав под длинное шуршащее пуховиком крыло. Арсений замирает — охуевший — и вытягивает шею. Заглядывает в лицо. — Мерзнешь же. Дрожат ресницы, на них падает снежинка. Антон отводит взгляд — прислоняет Арсения к себе левой рукой, правой — щупает ему внутреннюю сторону ладони. Сердце ебашит под двести двадцать вольт. Тепло и совсем не холодно. Он думает, что у этого нет объяснения и нормального, человеческого правила, как с этим обращаться, но отпускает все сразу же — ему просто, блядь, хочется и хотелось Арсения обнимать. Все это время. Его просто, блядь, тянет. — Ты впервые так. Арсений спокойный — не та заводная кукла, наэлектризованная энергией после концерта и бесячеством на некоторых людей. Антон мало знает, но знает — Арсений тоже иногда выключается, затихает, дает себе вот это — слабину, люди назовут это слабиной. Когда никто не видит, а он гладит Антону пальцы, или прижимается к нему спиной, или щупает его спину, пока стоит позади, слушая кого-то, или стучится к нему вечером в номер — просто пожелать ночи и зачем-то потрогав плечо. Это не похоже на Арсения из их реальности, но откуда Антону вообще знать, какой Арсений в реальности — когда рядом один человек, когда он сам — без налепленных улыбок и резких слов. Тихий и выключенный. Стоящий в стороне и словно стесняющийся. Но Антону самому хочется. Обнять — и, наверное, узнать. Он ничего не отвечает. Только дует Арсению в висок, слышит — тихий смешок и шуршание, потирание одежды друг об дружку. Чувствует его руки на груди, лицо — вблизи собственного. Тепло и не холодно. Арсения просто нужно согреть.