Дыхание леса

Она прячется, как обезумевшая волчица, ведомая инстинктами, воды стекают по ее ногам, горячие, и время между схватками становится все короче и короче. Ее выводок давит на органы, давит на ноющие болью кости, раздвигая ее таз, и она хрипло, загнанно дышит, пытаясь бежать и искать укрытие рядом с течением реки, ее шкура тяжела на ее вспотевшей коже. За ней топот коней, крики мужчин, запах пороха и серебра. За ней гончие с высунутыми языками и пронзительным лаем. За ней - охота и ненависть, жар факелов и Света. За ней - труп насильника-коронованного-мужа с разорванным горлом, оставленный на троне, пьяные ссоры, ежедневный страх, измены и побои. Взрыв магии, укус холода. Ее волосы белы, она вся бела, под ее зубами сломанная человеческая трахея, она сама в волчьей шкуре и ее живот тянет, когда она понимает, что пора - всему пора. Ее выводок тяжел. Сколько она его уже несет? Ее лапы ступают по лесной подстилке, она путает следы, мочась то в одном месте, то в другом, плутая между деревьев, бегая по реке и ступая в чужие отпечатки, пахнущая холодной водой и можжевельником, и летит, как ветер, сквозь дикие горькие растения, скрывающие ее запах, и лапы сменяются босыми, грязными от травяного сока стопами, темными от родовых меток, а шкура - блестящей от пота кожей и порванной рубахой до бедер, залитой кровью. Ее руки темны, почти черны, сменяясь от локтей тайной синевой до когтей на пальцах. Ее тело пронизывает сила, древняя мощь в каждом ударе сердца, стучащего, как боевой барабан, но страх и паника одолевают: ей нужно бежать, нужно искать, нужно путать-сбивать-обманывать, наводить иллюзии, лить кровь в ежевичные заросли и низкие дубовые ветви. Леса Лордерона сменяются древней, дремучей чащобой. Мелкий дождь рассыпается по листве, сияя отсветом солнечных лучей на них, пахнущих пеплом и застывшей историей, и она пробегает мимо, слишком занятая и ослепленная своим страхом и нуждой, чтобы заметить в тенях огоньки любопытных глаз. Погоня отстает от нее. Собачий лай прерывается, как и крики людей, как и топот коней. В темноту опускающейся ночи Джайну не сопровождает больше ничего, кроме самого леса и его постоянных обитателей. Она падает под толстые корни огромного ясеня - корни обнимают ее. Она прячется в сырости и темноте, ворочаясь - и грязь сменяется подстилкой из мягкого мха, растущего на ее крови, земляные стены меняются на глину и древесину. Становится тепло. Пахнет прелой листвой. Она устраивается у края, падая на бок, и детеныш ее больно бьется об ее кожу, она задыхается-хрипит-стонет вымученно, горло сухо дерет. По ее ногам бежит кровь, ее кости раздвигаются, расширяются, чтобы частые, длительные спазмы ее матки и брюшных мышц могли толкать наружу ее волчонка, ее дитя, и она дышит быстро и поверхностно, кусая глубоко предплечье, скрывая крик, когда ребенок выталкивается из нее. Она мучается вечность. На деле только пару часов. Она перегрызает пуповину, когда ребенок вываливается из нее на толстую мховую подстилку. Ее ребенок в слизи, которую она вытирает остатками рубахи, прочищая нос, и не торопиться открывать свои глаза, хотя дышит и уже кричит. Ее ребенок - сморщенное, розовое нечто с золотистыми волосками на голове и наверняка голубыми глазами. Единственное, что помимо ее наследия у нее было своим. Она ее любит: с теплом в груди, с болью в сердце, со страхом, сжимающим ее живот. Джайна посмеивается, выпивая из корней чистую, прохладную воду, устраиваясь в своем логове и кладя свою дочь себе на грудь - та сразу же вцепляется в сосок, голодно питаясь от матери молозивом. Все между ног болит, но крови больше нет, только рожденная ею плацента, которую она сразу же уводит в землю, укрепляя ясень и питая его в ответ, шепча молитву и благодарность. - Takk, onkel aske. Она дает своей дочери имя, говоря его бессловно, про себя, прижимая губы к ее лбу, и называет ее Сколль, надеясь на силу этого имени, на имя волка, пожирающего само солнце в своей неостановочной погоне. В своих страданиях она не знала о тех, кто слышал ее и ждал, о тех, кто бесшумно, как рыси и саблезубы, ступал по этому лесу. Лишь после, выйдя на поиски съедобных корней и растений, она услышала их запахи, увидела их стоянку. Она знала - потому что они дали ей увидеть. Лес тихо манит ее, защищает. Джайна чувствует гудение каждым своим шагом, всеми своими костями. На эти земли ни один человек не придет. Ее легкие наполняются свежим воздухом. Она зовет себя Аскель по имени защитника-ясеня и волком белым, как свежевыпавший снег, как морская пена, идет по следу зайца на лесной тропе и за ней, расправляя крылья и бросая тень, летит огромная ворона. Она смешливо щурится, смотря на нее снизу вверх, когда ворона садится на ветку и наблюдает своими пронзительно-голубыми глазами, как Джайна важно обнюхивает заячьи следы. - Что ты, Барди, - она беззлобно рычит, - не знакомишь меня со своей стаей? Барди, большая ворона с распушенными перьями, пушится от возмущения еще больше. - Время, - каркает, прихорашивая белую грудку, - волчонок? Аскель? Она, гордая мать, вскидывает голову, оголяет зубы в улыбке. - Растёт! И я в порядке. Я с этим лесом. Барди склоняет голову набок, заинтересованно смотря на нее, всегда с интересом уже как год. Уже как год следы чужих запахов вьются на поляне у нее логова и оставляют ей перья для стрел, рубашки с бриджами для ее охоты, перчатки для лучников, камни, пахнущие арканой. Иногда ее поджидали там даже книги и сладкие угощения в виде пышных булочек, залитых медовым сиропом, или апельсинов, или виноград. Она помнит слова своего онкеля Ульфара о дарах волшебного народа и не берет ничего из того, что за ее сон исчезает, оставляя только не отслеживаемые метки запаха. - Защита-залита-кровью-Аскель. Дар-Аскель. Дар. "Дар-Аскель" - требовали ли Владычицы и Владыки этого леса ее даров или ее, как дар? Она кивает, словно поняла, фыркает. Кости, сердце, печень, легкие, почки, потроха - ее неизвестные покровители примут всё, что она даст, поначалу беря без разбора, сейчас выбирая, как уклончивая девица. Она идет по следу, пригибаясь, и земля поддается под ней, когда она медленно, бесшумно подходит к своей жертве, стараясь не зацепиться шерстью за ветки: заяц-добыча поедает соль с древнего камня. Аскель-Джайна прыжком оказывается перед ним, хватает его за голову одним укусом и тут же раскалывает его череп, пока он сучит лапами - кровь и мозги льются ей в пасть и она глотает всё, опуская труп на землю. Шкура сходит в ее загорелую кожу, в ее простую рубаху, найденную возле ее ясеня на старом бревне. Она кладет на его русую шерсть ладонь, ее почти белые брови хмуро сводятся. - Ты будешь кормить меня и мою дочь. Пусть эти леса примут тебя и твою душу. После этой отповеди она подбирает его. Она совершенствуется, ее охота становится лучше. Барди летит-перелетает за ней, каркая. Аскель подбрасывает ей найденный в прошлый день в реке сияющий, как отполированное стекло, камень, и птица тут же его проглатывает. Джайна улыбается - значит, нравится. Она идет вверх по реке, когда Барди налетает на нее, мешается под ногами, клюет, больно щипая кожу на лодыжке. Даже доходит до того, чтобы сесть на ее рога. Джайна рычит на птицу, но ту это не смущает - она пытается отвлечь ее. Джайна рявкает, скалит зубы, но едва ли помогает, Барди просто так не отстает, она уже узнала это из предыдущих дней. Отвлечь? От чего? Она идет к логову. Логово. Ребенок. Волчонок! Она тут же бросает добычу, прыгая в белую шкуру, и несётся по гальке и берегу вверх, к дому, пока карканье Барди следует за ней, как шелест крыльев по ветру. Она пробегает через заросли папоротника на поляну, останавливаясь с удивлением и страхом, когда видит свою дочь в нежной хватке, убаюканную на чужих коленях в мягких, вышитых золотом шелках. Высокая широкоплечая женщина держит ее, как драгоценность, и напевает тихо на неизвестном, гнусавом языке, поглаживая пальцем с острыми ногтями золотистые пряди. Ее дочь крепко спит, держа в кулаке ткань одежд женщины. Барди пролетает над ее головой, неся в когтях ее скудную добычу, и Джайна ступает рысиной поступью за ней, уже зная, что ее заметили - как только она подошла, длинные, острые уши дернулись и на полных губах дрогнула мягкая улыбка. Слабый ветер донес до нее знакомую смесь. Джайну колотит от ужаса. Лапы дрожат, ее шерсть стоит дыбом. - А, - она повернулась к ней полностью и Джайна застыла, боясь даже дышать от эфирного видения под взглядом сине-голубых, светящихся от тайны глаз, - вот и твоя мама-волчица, дитя-солнце. Она склоняет голову, бледные, пшеничные пряди волной сходят с плеча. Это не первый раз, когда она видит ее, но сегодня это не просто призрак эльфа, уходящего в никуда до ее прихода. Она поймала ее. Когда Джайна делает шаг, женщина цокает. Этого достаточно, чтобы Джайна остановилась, потому что жизнь ее детеныша буквально в чужих руках. Альв - а это может быть только альв, неземно красивый и вознесенно прекрасный - смотрит на нее с укоризной. - Ты не принимаешь мои дары, дары моих сестер. Разве ни один из них тебе не по вкусу, маленькое божество? Прозвище бьет под дых. На землях людей ее называли бы чудовищем, ведьмой, чумой, узнай люди, кто она, до того как Джайна убила их порочного короля. Здесь к ней говорят так мягко, что у нее щемит в груди. Под взглядом чужих глаз Джайна обращается. Взгляд женщины, лениво-игривый к волку, сменяется на голод при виде ее человеческого лица. Она облизывает свои острые клыки, смотря то на лицо Джайны, то на рубаху, доходящую Джайне до бедер, на бедра. Ее пальцы дергаются на макушке дочери Джайны, уши встают торчком. Вышивка на рубахе та же, что и на ткани, которой укрыта Сколль. Та же, что и на рукавах и горле эльфийки. Джайна алела бы под этим взглядом, но главный в ней все еще страх, верх берут опасения. Вещи, еда. Сделка, обмен? На что? - Но что-то из моих даров ты все же взяла, - голос эльфийки становится ниже, глубже, вкрадчивым, впивающимся под кожу, ее глаза мелькают, клыки показываются четче, Джайна сглатывает, - ты принимаешь мои ухаживания, маленькое божество? Ты примешь мое имя, дашь мне свое и имя своего дитя, чтобы вам обеим стать моим, чтобы хранить-любить-лелеять-кормить? Последние слава срываются на гнусавый, чужой язык, пропитанный магией. Джайна испуганно застывает, ее позвоночник напрягается, волосы встают на затылке дыбом, ее прошибает дрожью, внутри ее живота яма тревоги, которая разверзлась до тошноты. Ухаживания. За ней ухаживали с тех первых месяцев, как она пришла-сбежала-спаслась сюда, практически с первых дней. Ягоды, фрукты, выпечка, одежда, книги - всё для нее. Козье молоко в кувшине, которое всегда комфортно подогрето, шкуры, пеленки, дорогие, мягкие - для нее и ее дочери. Внимание, которое не покидало ее каждый день: лечебные травы и зелья у ясеневых корней, когда она ранится, еда, уже готовая, когда она не могла ничего поймать. Начинаясь с малого, похожего на случайности, и доходя до более серьезных, дорогих подарков. Она брала и тут же отдавала, никогда не зная, достаточно ли этого на самом деле. Джайна скулит. Владычица смягчается, переключая внимание вновь на цепкого ребенка. - Думай, мы даем тебе время. Сколль хватает эльфийскую женщину за пряди и тянет. У Джайны сердце утянуло в пятки. Она подходит, чтобы высвободить эльфийку, ухаживающую за ней, от липких пальцев, но та только машет ладонью, дергает ушами, отвлекает движением магии, пробегающей по ее пальцам, небольшим заклинанием света, и волчонок Джайны тут же тянется к тайному, бросая чужие волосы. Женщина смеется и смех ее самый красивый из когда-либо слышимых Джайной, что мгновенно вгоняет ее в краску и заставляет неловко остановиться, отстраниться. Желание вырвать свое дитя из рук все еще сильно скребет на краю ее разума, но уже не так тревожно, ей уже не так страшно. Ей дают время. Ее не гонят. Ее приветствуют. - Как давно вы берете мою дочь на руки? Женщина мычит, с удовольствием играя с ребенком. Золото украшений в ее ушах ловит солнечный свет и светится само по себе. Джайна цепляется взглядом за перо у самой мочки. - С самых первых дней мы с сестрами даем вам привыкнуть к нашему запаху, чтобы вы знали нас и не боялись. Мы не хотели, чтобы она оставалась без присмотра и без защиты, как и ты, поэтому следили за вами. Она поворачивается, смотря Джайне в глаза, и в глазах ее древность пройденных битв и прожитые столетия. - Это наш лес. Наша обязанность его охранять и мы делаем это не первый век, Аскель. Джайна кивает. За ней мертвецы в седлах, убитые гончие на ветвях. Она чтит законы. И, судя по реакции Барди и остальных, почти не ошибается. Или не ошибается так, чтобы за это ее незамедлительно казнили или как-то сурово наказали. Ее не удивляет то, что женщина знает ее второе имя, названное этому лесу, потому что он, скорее всего, и прошептал его ей в первый же день, в первую ночь Джайны здесь. Она пытается, проявляя осторожную вежливость: - Как мне называть вас? Уши дергаются, на полных губах расплывается сладкая улыбка, которая бередит что-то внутри Аскель, что-то очень теплое и щекотное, чего она сама тут же смущается, ее уши горят красным. Женщина выглядит и звучит очень довольной словами Джайны. - Ты знаешь, маленькое божество, дала'Аскель, это приятно. Ты можешь называть меня "Генерал", - тут же ее улыбка становится хищной, в зубах, и она подмигивает, - ты можешь шептать меня одинокими ночами, Аскель, и я приду, чтобы сделать их стоящими. Джайна давится воздухом, краснея уже полностью, и тут же отворачивается, следя лишь краем глаза. Красивая, сильная эльфийка заливается лающим смехом. Смещенная Сколль возмущенно воет. - Ох, сладкое дитя-солнце, нравятся ли тебе перья? Эльфийка тут же отвлекает проснувшегося ребенка Джайны от собственной ошибки. Джайна фыркает. Точно знает, как обращаться с детьми, в отличии от нее. Интересно, откуда такие познания? Были ли у нее дети? Или это от сестер, о которых она говорила ранее? Сестер, которые тоже ухаживали за Джайной... Эльфийка тут же смеется, когда Сколль пытается щелкнуть редкими детскими зубами по перу, вытащенному из дорожной сумки под ногой женщины, а Джайна задается вопросом, все ли, кто преподносил ей дары, были такими, как "Генерал". Она слышала их запах на вещах, видела их тени поутру в предрассветном тумане, но никогда не ловила - не могла. - Зачем вам это? Зачем ухаживать за мной? Она выдвигает вопрос в первую очередь. Женщина водит пером перед пухлым лицом ее дочери, беззаботно пожимает плечами. - У каждой свои причины, но основные в том, что ты нравишься многим из нас и многие из нас хотят видеть тебя своей парой. Ты отличаешься, - она осматривает ее, приподняв уши, и смущенной Джайне кажется, что ее раздевают догола, хотя на ней только рубашка Генерала, - всем. Это привлекает. А еще, конечно, твоя дочь. Ты молода даже по человеческим меркам, но уже выносила и родила здоровое, сильное дитя. Мы любим детей. И особенно любим тех, кто может их родить для нас. Джайна неловко переступает с ноги на ногу. Она решает, что эльфы - странный народ. - Тогда почему бы не рожать детей самим? Генерал поникает, ее плечи опускаются, перо зависает. Она отдаляется от Джайны, ее взгляд мутнеет, тускнеет, голос становится глуше, темнее. - Это не так легко, маленькое божество. Для моего народа забеременеть, выносить и родить - тяжелое, трудоемкое дело, и не каждый согласится на это, зная, что шанс неудачи слишком велик. А нас осталось не так уж и много. Она говорит это так, что Джайна сразу понимает, что имеется в виду под "неудачей". Смерть. Смерть матери и ребенка, еще нерожденного или в родах, еще не сформированного или уже готового увидеть новый мир. Она кивает, понимая их тяжелое положение, ведь волшебный народ не может врать, в отличии от Джайны, и ей сейчас вынесли жестокую правду. - Хорошо. Эльф дергает ушами, смотрит на нее, озадаченная. Сколль берет перо в рот, отчего Джайна мягко улыбается. Ее дочь - настоящая проказница. К тому же доверяет Генералу и остальным. Значит, они не причиняли ей вреда. - Хорошо? - Вы поухаживаете за мной ещё, Генерал? Генерал тут же расплывается в улыбке, ее глаза светятся от самодовольства. - И ты даже не рассмотришь других, дала'Аскель? - Смотря, что было вашими дарами, Генерал, - она пожимает плечами, - вы несли мне свою добычу, древние книги и тот нож, что сейчас на моем поясе? Ягоды, фрукты, выпечку, ткани и пледы? Вы дали мне рубаху, что мягче шелка и прочнее кольчуги, что пронизана заклинаниями так, что распутывать и узнавать их - целое искусство? Я уже смотрела на вас, на каждую из вас, ступающую по этому лесу, каждый из вас что-то предлагал и каждого из вас я об этом спрашиваю. Эльфийка поднимает уши торчком, скалит зубы, рычит - восторженно, а не зло. Джайна смущенно улыбается, теребя вышивку на рукаве. - Я видела каждую из вас: как вы тщеславно ступали ко мне без капюшонов, - Генерал усмехается, зная об этом, - я только не хочу оскорбить остальных. Генерал кивает ей, в ее глазах понимание. Она щелкает одним ухом, поводит плечом. Барди возмущенно каркает на кого-то за спиной Джайны и она резко оборачивается, только чтобы столкнуться нос к носу с другой высокой эльфийкой, смотрящей на нее с подавляемым голодом и жадным восторгом. Это дергает живот Джайны, спускает жар между ног. Она течет. Джайна, красная, пытается отвестись, уйти, но за ее спиной Генерал с ее детёнышем на руках, а впереди один из следопытов, на этот раз темноволосый, коротко стриженный, с толстыми бицепсами, оголяемыми снаряжением, с широкими плечами, высоким эльфийским ростом, выглядящая так, будто может повалить паладина в полном снаряжении голыми руками и имеющая уверенность того же уровня. - Ты можешь не выбирать из нас, Аскель, - ее рука появляется в поле зрения, два ее пальца свободны от кожи перчатки, она зависает рядом с щекой Джайны так близко, что видно грубые мозоли, но не касается, и дыхание Джайны запинается, - ты осилишь нас всех, возьмешь нас всех? Ее ноздри раздуваются, уши встают торчком, когда эльфийка обнюхивает ее, ее улыбка становится дикой, плотоядной, сияние глаз темнеет. Она почуяла ее желание. Джайна обнюхивает ее тоже: запах табака, резкий аромат солнечного фрукта и чего-то сладкого, что погружает ее в мягкий комфорт и безопасность, с острой нотой, которую она узнает, как возбуждение и которое пугает ее интенсивностью, но привлекает тем, что ей предлагают. Джайна переступает с ноги на ногу и чувствует, что становится еще более мокрой. Эльфийка мягко улыбается ей. - Этот человеческий мужчина не удовлетворял тебя, маленькое божество, не узнавал твоего тела, только изливал свое семя, - Джайна сглатывает, неосознанно протягивая руку и упираясь в чужую грудь ладонью, под пальцами сильно и быстро стучит эльфийское сердце, дыхание сбивается, голос становится ниже, - но мы узнаем, как дать тебе удовольствие и любовь, которые ты заслуживаешь, которые ты дашь нам в ответ, не так ли, дала'Аскель? Она чувствует движение воздуха позади себя, а затем теплое дыхание на шее. Губы улыбаются у ее уха, клыки касаются кожи и Джайна удивленно вцепляется в ремни снаряжения эльфийки перед ней, которая шипит на другую. Она узнает запах того, кто позади нее, как Генерала, весь в холодном металле и цветах, гвоздике и вине. Джайна пытается вывернуться, посмотреть, где Сколль, но Генерал накладывает руку ей на загривок, доминируя, и Джайна склоняет голову перед ней, признавая превосходство и силу покорно и без возмущения. Ладонь Генерала горячая, как печь, но приходит без угрозы. Нет огня или боя, как было когда-то, когда ее заставляли склониться и жестоко принять всё, что ей дадут: боль, насилие, грязь. Нет ощущения ужаса или беспомощности - она может вырваться из хватки Генерала, когда захочет, она не хватает ее, не сжимает. Но она этого не делает добровольно. Уши эльфийки перед ней подпрыгивают и увядают с несомненно тяжёлым взглядом своего военного лидера. - Прежде всего, Певец, в ней нуждается ее детеныш. Мы позаботимся о других ее нуждах, пока заботится она. Певец отступает. Джайна вздыхает - с тоской или облегчением, она не знает. Генерал выпускает ее из хватки и когда Джайна оборачивается, осторожно передает ей сверток с недовольной, голодной Сколль, уже начавшей суетится и скулить. Джайна смотрит на ткани, которыми укрыта ее дочь, с подозрением. Генерал тепло, мягко улыбается, вся сталь ее приказов отступила до нужного момента, когда она удерживает ладонь на спине ее дочери, легко поддерживая ее вес. Джайна благодарно ей улыбается в ответ. - Ты ничего не должна за заботу о ней, Аскель, клянусь. Джайна опускает плечи и отходит, чтобы покормить Сколь. Эльфы - когда их стало шесть? - отворачиваются, чтобы заняться костром и зайцем, убитым Джайной. Она садится на бревно, притащенное кем-то из следопытов, расшнуровывает рубашку, приспуская ее с плеча, и прикладывает ребенка к груди, думая о предложении эльфиек не выбирать, а взять сразу всех. Всех... Сколько запахов она уловила на своей территории? Пятнадцать? Шестнадцать? Это было много - слишком много, чтобы угнаться. Джайна могла бы, но сколько времени это займет: взять их всех, узнать их всех? Ее волосы шевелятся, и она оголяет зубы, чувствуя себя слишком открытой, слишком уязвимой. Чужое дыхание отступает. Пахнет ельником и глиной, старой бумагой - как от Барди, сидевшей на ее рогах сегодня и уронившей несколько перьев с утра около логова Джайны. - Прошу твоего прощения, волчица. Мы приготовили твою добычу. Голос молодой, мягкий. Обязательство тяжело ложится в ее груди чужой магией. Джайна запинается. Сколль несколько раз ворочается и продолжает есть, хватаясь за ее грудь и сжимая ее. Она не злится, но неожиданное появление встревожило ее. - Нечего прощать, Барди. Узел долга распутывается с ее отпущения. Позади нее кто-то вздыхает с облегчением, тут же слышится общий смех. Кто-то что-то спрашивает на эльфийском. Аскель гладит дочь по лбу, убирая пряди, и когда касается уха, то понимает, что оно заостряется и лицо ее дочери тоже частично изменилось. Она вглядывается и видит в Сколль что-то от сурового Генерала: губы и заостренные черты лица, наклон бровей. Моргает, но наваждение не проходит – и это действительно так. Джайна фыркает. Магия, время. Ничего от ее насильника. Так будет даже лучше, если Сколль не будет похожа на того, кто ее изначально зачал и останется только ее дочерью. И Генерала. Она хмурится, думая о предложении Певца, думая об изменении в своем ребенке, которая уже начала проявляться, как подменыш. Времени у нее в эльфийском царстве в избытке, у нее есть время, данное ей, чтобы подумать.