Пожалуйста, останься в живых

      

Темнота — мой единственный друг.

Мои руки ищут спасения.

Кто-нибудь, пожалуйста, спасите меня.

BTS — Stay Alive

      Он переехал, чтобы умереть в тишине. Но тишина с ним заговорила.       Мин Юнги стоял на автобусной остановке, где осенний дождь ласково касался земли, а небо казалось почти прозрачным, готовым вот-вот раствориться в дымке. Воздух пах сырой листвой, жасминовым чаем из соседнего кафе и тёплыми булочками откуда-то поблизости. Дождь не лился большим потоком. Он мягко танцевал, будто извиняясь за своё присутствие перед человеком, который всего этого не замечал.       В его восприятии всё было выцветшим, беззвучным, смятым, будто он жил по ту сторону стекла. Мир по-прежнему светился, но не для него. Люди, проходящие мимо, жили: кто-то смеялся, разговаривая по телефону, кто-то спешил, неся подмышкой букет розовых пионов, девочка в резиновых сапогах радостно визжала, прыгая в лужу с таким неподдельным восторгом, будто это главное событие дня.       Юнги отвернулся и зашагал прочь. Ему невыносимо было видеть, как живёт то, что внутри него давно умерло.       Он приехал на окраину города не ради новой жизни. Не собирался знакомиться с местными, не хотел воспоминаний — и уж точно не строил планов на будущее. Юнги собирался исчезнуть по-тихому и без пафоса, потому что именно здесь он умер год назад. Глаза невольно поглядывали на дорогу, полную машин, вместе с тем наполняясь слезами.       Квартира нашлась так, будто ждала именно его. Находилась она в довольно мрачном месте. Цена и так была подозрительно низкой — втрое меньше, чем за такие же варианты поблизости. Но после встречи с владельцем Юнги смог сбить её ещё сильнее. Наверное, в этот момент стоило бы отказаться. Казалось, что этой квартирой не интересовались по особой причине. Прежний Юнги, возможно, насторожился бы. Но тот, кто приехал сюда, — тот, для кого эта квартира могла стать последней — лишь спокойно отметил: ему важно умереть здесь, и эта квартира — единственное, что он мог себе позволить на оставшиеся деньги. Четырёхэтажное серое здание находилось в стороне от дороги, скрытое за живой изгородью, почти высохшей. Здесь никто не проходил. Ни в одной из квартир не горел свет. Ни шагов, ни голосов. Ни соседей. Даже птицы будто миновали это место стороной. Или просто Юнги так казалось.       Парадная дверь держалась на ржавых петлях, и когда парень нажал на неё, помещение наполнилось противным скрежетом. Поднявшись по запылённой лестнице на последний этаж, Юнги остановился у двери, нащупывая ключ в кармане куртки. Старый, потёртый, с едва заметной гравировкой «404», ключ держался на цепочке из мелких металлических шариков, как на старых армейских жетонах. Его запросто можно было носить на шее, но Юнги пропустил её сквозь пальцы и затем крепко сжал в руке. Странное ощущение невесомости охватило всё тело, когда он только пересёк порог, словно разорвалась тонкая грань между прошлым и настоящим.       Дом, куда он вошёл, жил своей жизнью: медленной, затхлой, наполненной шёпотом забытых историй. Старинные стены, осыпавшиеся в некоторых местах, дышали пылью и болью. В каждой трещинке осталась часть чьей-то судьбы. Здесь давно никто не ждал нового начала. И для Юнги это было идеально.       Медленно и бесшумно шагнув внутрь, стараясь не потревожить эту хрупкую тишину, Юнги поставил сумку, в которой лежала лишь горстка вещей: маленький переносной чайник и пару пачек рамена, чтобы не умереть раньше положенного времени. Квартира встретила Юнги темнотой и прохладой. Парень не торопился включать свет. Его глаза, усталые и потускневшие, не ищущие надежды, впитывали крохи света, пробивающиеся через грязное окно и отражающиеся в ободранных обоях.       Юнги сел прямо на деревянный пол, прислонившись спиной к стене, задумчиво царапая ногтем гравировку ключа. Впервые за долгое время он позволил себе ощутить пустоту внутри. Не ту, что может возникнуть от нехватки чего-то. А ту, что поглощает всё и не оставляет ничего. Ему казалось, что в этой тишине он сможет раствориться подобно тени, растворяющейся при наступающем рассвете, и перестать бороться с самим собой, с тяжестью дней и бесконечным безмолвием ночей.       Но именно тогда, когда весь мир погрузился в забвение вместе с ним, воздух вздрогнул. Что-то лёгкое, неуловимое скользнуло по стенам, а едва слышный вздох прошёл через трещины в стенах.       Мин Юнги не придал этому странному ощущению значения, пока не услышал, как эхом из другой реальности послышались слова, не принадлежащие его разуму:       — Я не знаю, зачем ты пришёл. Но ты пришёл, а значит… тебе ещё можно вернуться.       Голос прозвучал так, словно его прошептали прямо под кожу. Холодной ладонью залезли в самое нутро. Юнги резко распахнул глаза. В груди что-то защемило. Что-то коснулось души, которой почти не осталось. В этом дыхании прошлого скрывалось приглашение: начать слушать, понять, и, возможно, найти свет там, где кажется, что осталась только тьма.       — Что за чёрт? — сорвалось с его губ, почти неосознанно.       Пауза. Пространство усмехнулось.       — Мимо, — отозвался тот же голос, только из другого угла.       — Кто здесь?       Его сердце сделало два коротких удара, пропустило третий. Он оглянулся, но комната всё ещё не показывала и единого признака жизни. Лишь его шумное дыхание, противный скрип дерева под его телом. Лишь он… и что-то ещё.       — Кто ты? — повторил Мин Юнги свой вопрос.       Голос не ответил сразу. Воздух в комнате сгустился, как перед бурей.       — Я разучился отвечать на подобные вопросы, — наконец прозвучало с неуловимой грустью. — Честно говоря… мне давно их никто не задавал.       Юнги горько хмыкнул.       — Прекрасно, — пробормотал он, — вдобавок ко всему, я ещё и с ума сошёл. Отлично.       — Грань сумасшествия тонка. Но если ты меня слышишь, почему это не может быть правдой?       — Как минимум потому, что я тебя не вижу, — ухмыльнулся Юнги, глядя в одну точку перед собой.       Было бы забавно, если бы его видели сейчас люди со стороны.       — Иногда достаточно чувствовать.       Бархатный голос не имел никакой оболочки. Юнги слышал его только в своей голове, чувствовал холодком, проходящим сквозь его плечи, шею, рёбра.       — Скажи мне, кто ты?       — Хотел бы знать, — иллюзия чужого дыхания отозвалась в ушах Юнги. — Наверное, я — тот, кто остался невидимым, чьё имя теперь звучит в шёпоте ветра, в скрипе половиц под твоими ногами. Я — в вещах, в звуках, в пыли, в тех тенях, что ходят по квартире. Моя душа распалась на мелкие осколки, застрявшие в каждой трещине стен, в струнах моей старой гитары, что стоит в углу, в клочке бумаги, в ключе, что ты держишь в своей руке сейчас. Я просто… есть. Здесь. За пределами этого дома меня уже нет.       — И ты всем квартирантам такие речи читаешь? — саркастичным тоном поинтересовался Юнги. — Тогда понятно, почему владелец чуть не описался от счастья, когда брал с меня оплату.       — Ты прав. Здесь давно не было людей, — спокойно ответили ему. — Я даже отвык от общения.       — Для кого-то, кто давно не говорил, ты чертовски болтлив. Я вот точно отвык.       — Но ты ведь тоже не молчишь, — отозвалось с лёгкой, почти детской иронией.       — Я молчу с людьми. А ты — не человек, — съязвил Юнги.       — А жаль. Говорить необходимо, — в голосе прозвучала искренность, — особенно таким, как ты.       — «Таким» — это каким?       — Тем, кто уже не держится за жизнь.       Ключ выпал из рук и со звоном ударился об пол.       — Что ты хочешь этим сказать? — выдавил Юнги, повернувшись вправо, словно именно там затаился незнакомец, которому принадлежал голос, и он вот-вот его увидит.       — Разве не желаешь умереть?       Голос не упрекал, он сочувствовал.       — С чего ты взял?       — Я тоже желал когда-то.       — Полагаю, раз ты здесь застрял, то осуществил своё желание?       — Верно.       Юнги опустил голову, затылком стукнувшись о стену.       — Даже не знаю, завидовать тебе или нет.       — Поверь, — голос стал ощущаться чётче и громче, будто говорили прямо на ухо, — совершенно нечему.       — Ты мёртв, — спокойно констатировал Юнги.       — Но я всё равно здесь, — произнёс голос.       — Я не хочу становиться заложником своего выбора. Я просто хочу… исчезнуть.       — Думаешь, я не хотел того же? Когда спрыгнул с крыши этого дома, я тоже мечтал раствориться. Но исчезла только моя оболочка. А моё сознание, мои воспоминания, моя боль продолжают жить. Им нет ни конца, ни края.       — То, что ты остался после смерти в таком виде, не говорит о том, что со мной произойдёт то же самое. Возможно, в этом мире тебя что-то ещё держит. Меня — нет.       — А может, это и есть просто настоящая смерть? Как человек, который познал её, хочешь знать, что я здесь нашёл? Нет тут вечного покоя. Нет тут облегчения. Тут лишь пустота. Истинная её форма, где страдания не утихают — они просто становятся бесконечными. Я думал, что боль исчезает вместе с последним ударом сердца. Но я ошибался. Ты сам себе враг, если готов обречь себя, зная, чем всё может закончиться.       — Если это и есть смерть, какая тогда разница, умру я сейчас или через двадцать лет? Всё равно несчастен.       — Разница в том, что ты можешь попробовать быть счастливым эти двадцать лет. А я — нет. Я лишил себя этого шанса. Ты выбираешь путь, который считаешь лёгким. На деле — это тяжесть, которую ты будешь нести на себе вечность! Выдержишь это испытание, когда ты даже не способен несколько лет потерпеть сейчас?       — Ты убеждаешь меня в том, в чём сам не смог себя убедить при жизни? Не стоит проецировать сожаления о своём выборе на меня.       — Я не имею права сожалеть. После стольких лет нахождения между мирами, я смирился, что нельзя это исправить. Единственное, что я могу: убедить тебя остаться живым, ведь ничто не может быть дороже жизни.       — Тебе сколько лет? — сдерживая ярость, спросил Юнги.       — На момент смерти стукнуло двадцать один. А почему спрашиваешь? — удивлённо спросил голос.       — А мне двадцать восемь. Я к тому что, вероятно, у нас разное представление о страданиях. Не знаю, что могло произойти с тобой, чтобы ты в таком юном возрасте решил наложить на себя руки. Девушка бросила? Не получил проходной балл на экзамене? Или со скуки хотел всем доказать, как им будет плохо после твоей смерти? Так вот, всё это чушь собачья. Со мной дела обстоят гораздо сложнее.       Голос долгое время не отвечал. Юнги прыснул, уверенный в том, что незваный гость его покинул. Но вдруг поднялся ветер. Окна со щелчком распахнулись, словно их силой отворили изнутри. Лёгкие шторы взмыли в воздух, на мгновение обвивая лицо парня, прежде чем отлететь в сторону. Старые доски под ногами затрещали. Внутри дома явно что-то проснулось. Что-то упрямое и уязвлённое.       Когда Юнги шагнул ближе к распахнутому окну, за стеклом его встретил безмятежный вечер. Всё было так спокойно, оттого и нагоняло ещё больше жути внутри.       Голос вновь обрел звук, лишённый злобы, в отличие от того, что происходило ранее в комнате:       — Будь у меня возможность, я бы дал тебе по морде. За эти слова, за твоё высокомерие. Возраст — не аргумент, если мозгов не хватает, чтобы понять, что ты не имеешь права обесценивать чужую боль. То, что тебе кажется мелочью, может быть для кого-то целым миром. Я не говорил, что то, что с тобой произошло — пустяк. Мудак ты всё-таки. А я — идиот, раз пытался тебе помочь.       В ту же секунду ключ, лежащий на полу, задребезжал, будто что-то внутри него сломалось. Всё снова стихло. И комната стала по-прежнему… пустой.