Роза ничьей земли

Рассвет в Ламбете пробивался сквозь вечный смог не ярким светом, а грязно-серым сиянием. В крошечной квартирке над мастерской Андерсонов уже кипела жизнь, пропитанная запахами дешевого угля, подгоревшей овсянки и вечной сырости. Первым проснулся глава семейства. Его пальцы, тонкие и ловкие – инструмент портного – уже слегка дрожали от утреннего холода и начинающегося бронхита, усугубленного сыростью. Он тихо спустился вниз, в свою мастерскую. Это было не роскошное ателье, а тесное, плохо отапливаемое помещение с одним большим окном, заляпанным копотью. Эдди зажег газовую лампу, ее желтый свет выхватил из полумрака ряды катушек ниток, ножницы, утюги. На длинном столе лежал почти законченный костюм из твида коричневого оттенка – добротный, отшитый по всем правилам, для сына чиновника из Сити. Он дотронулся рукой до шерстяной ткани с небольшим ворсом и саржевым переплетением. Здесь, в его маленьком царстве, он еще чувствовал себя мастером, а не неудачником. Каждый заработанный грош был на счету у семейства Андерсон. Клара Андерсон разожгла огонь в крошечной кухонной печурке, чтобы вскипятить воду для чая и согреть комнату. Ее руки были красными от мытья и стирки в ледяной воде. Она аккуратно нарезала черствый хлеб, экономя каждую крошку. Лицо ее, когда-то миловидное, было измученным заботами. Четыре стены, борьба с грязью, холодом и вечным недостатком - единственное, что она видела в жизни. После открытия мужем своего дела, все заботы о детях легли на её плечи. В койке Нейта, больше напоминающей деревянный ящик, задернутой занавеской и расположенной в углу комнаты, раздался стон. Этот сорванец ненавидел тесноту, запах бедности, школу, где его дразнили за поношенную форму, мечтал о приключениях, о море, о чем угодно, лишь бы вырваться из Ламбета. Сегодня он должен был после школы идти разносить газеты – его скромный вклад в семейный бюджет. Жалкая работёнка! Но заняться истинно мужской работой не позволяла мать, которая всем сердцем любила сына. Нейта раздражал отец. Сколько можно было заработать будь он хотя бы извозчиком! Лицо юноши было угрюмым, в душе кипел подростковый бунт против обстоятельств, которые он не мог изменить. Полной противоположнотсью был Стью - мальчик, чей мир был полон фантазий. Он мог часами рассматривать карту мира, висящую на стене в школе, мечтая о далеких странах. Но к сожалению, когда все его сверстники после школы бежали к Темзе смотреть на корабли, он плелся домой, чтобы помочь своей семье. Бедность его огорчала, но не ломала. Он находил радость в мелочах: в солнечном зайчике на стене, в истории, рассказанной библиотекарем, в куске сахара, который мама иногда прятала для него в овсянку. Мир малышки Элли был самым маленьким и самым защищенным. Всего-то уголок за ширмой и потрепанный плюшевый мишка Арчи, спасенный с барахолки, были его жалким наполнением. Она помогала маме по дому во всём: подметала пол, поливала растения на подоконнике, гладила одежду братьев. Школа была для неё чем-то пугающим. Элли путала буквы, за что учителя обращались с ней как с тупицей. Ее заставляли читать вслух текст, который она не могла разобрать, а класс хором смеялся над ошибками. Ведь в газетах того времени открыто писали, что дети "эгоистичны и жестоки от природы", а унижение — способ "сломать их упрямство". Она не до конца понимала, что они бедны; для нее теплый очаг, пусть и скудный, любовь братьев – и были домом. Ее мир был в этих стенах, в запахе отцовского сукна и маминого хлеба. Эдвард склонился над костюмом, его кашель временами сотрясал тишину мастерской. Клара стирала в тазу, ее руки коченели. Нейт ушел в школу, бросая на прощание угрюмый взгляд. Стью, прихватив кусок хлеба, тоже побежал на уроки. Элли, аккуратно одетая в перешитое платьице, отправилась в начальную школу. В мастерскую зашел заказчик – мелкий лавочник, торговавшийся за каждую копейку. Эдвард уступил, зная, что эти деньги нужны на уголь. Они жили в постоянном балансировании на грани, но это был их мир, их борьба, пропитанная усталостью, но и достоинством. Все рухнуло в один день, как карточный домик под порывом ледяного ветра. Эдди с женой много лет шили униформу для персонала небольшой, но престижной сети гостиниц «Корона». Это был его основной, самый надежный заказ, дававший хоть какую-то стабильность. Однажды утром пришел молодой, напомаженный клерк от нового управляющего сетью. Без церемоний, с деланным сожалением, он вручил Эдди письмо. Суть была проста: сеть переходит на сотрудничество с крупной фабрикой готового платья в Манчестере. Цены ниже, сроки короче. Контракт с мистером Андерсоном расторгается немедленно. «Прогресс, понимаете ли, мистер Андерсон. Бизнес есть бизнес». Он попытался возражать, говорить о качестве ручной работы, о многолетней верности... Но клерк лишь пожимал плечами. Этот контракт кормил семью. Без него – катастрофа. Отчаявшись сохранить мастерскую и обеспечить семью, он пошел к мистеру Криббену, известному в округе ростовщику. Тот слыл «спасителем» малого бизнеса, но его условия были кабальными. Эдвард взял ссуду под залог оборудования мастерской и самой квартиры, чтобы купить материалы для новых заказов, которые он надеялся найти, и пережить кризис. Проценты были грабительскими. Он верил, что сможет выкрутиться, вернуть долг... Но новых крупных заказов не было. Только мелкие, от таких же бедняков, как он сам. Денег едва хватало на проценты, не говоря уже о возврате основного долга. Долг рос как снежный ком и день расплаты настал. Мистер Криббен, человек с рыбьими глазами и тонкими, бескровными губами, явился лично. В сопровождении двух грубоватых мужчин он вежливо, но неумолимо напомнил о просроченных платежах - мастерская и квартира теперь его собственность. У Андерсонов есть двадцать четыре часа, чтобы собрать вещи и освободить помещение. Нейт, багровый от ярости и унижения, пытался что-то кричать, но Клара молча отвела его в сторону. Гордость Эдди была растоптана в пыль. Он чувствовал себя полным банкротом, предателем семьи. Стью молча сидел, сжимая кулаки. Элли прижимала Арчи, не понимая, почему все плачут, но чувствуя ледяной ужас. Одна только Клара осталась непоколебима. Её исстрадавшаяся душа слишком устала от всего, ничто уже не могло сделать ей хуже. Они оказались на улице. Их жалкий скарб – одежда, немного посуды, отцовские инструменты (Криббен не стал их забирать – они не представляли для него ценности), мишка Арчи, семейная Библия – поместился в две потрепанные корзины и чемодан. Ночь они провели в дешевой ночлежке в самом бедном квартале. Отчаяние было полным. Эдвард метался в поисках любой работы, но Лондон был полон таких же обездоленных. Клара пыталась найти работу прачкой или уборщицей, но везде были очереди из таких же отчаявшихся женщин. Здоровье семейства Андерсон резко ухудшилось от стресса, холода и недоедания. Именно в этот момент, словно насмешка судьбы, пришло письмо. Толстый конверт с австралийской маркой: «от Августы Смит», двоюродной сестры отца Эдварда, о которой в семье почти не вспоминали. Эдвард с трудом вспомнил ее – высокомерную девушку, вышедшую замуж за какого-то богатого колониста и уехавшую много лет назад. Письмо было написано безупречным почерком, на дорогой бумаге. Августа холодно сообщала, что является единственной владелицей имения «Дин-Вилладж» в Западной Австралии. Она писала, что слышала о затруднениях Эдварда, и предлагала... нет, не помощь. Она предлагала убежище. «Имение обширно, управление требует присутствия людей. Вы, как родственник, могли бы занять скромную позицию управляющего хозяйственными постройками. Ваша супруга могла бы присматривать за домом. Детям райдется посильная работа. Кров и стол будут обеспечены. Подумайте. Жизнь в колониях сурова, но дает шанс тем, кто не нашел себя в метрополии». Письмо было пронизано высокомерием и снисходительностью. Решение далось мучительно. Плыть на край света, в неизвестность, к женщине, которую никто не знал и не любил? Оставить Англию, ставшую для них могилой надежд? Но альтернатива – голодная смерть в лондонских трущобах или работный дом для всей семьи – была ужаснее. Продав последние жалкие ценности и с трудом собрав деньги на самые дешевые билеты в трюм парохода «Океания», семья Андерсон отправилась в Австралию. Они плыли не за лучшей жизнью, а бежали от полного краха, держась за последнюю соломинку, брошенную рукой холодной, чужой женщины в шелках. Их багажом были отчаяние, болезнь и сломанная гордость. И лишь в сердцах детей теплились искорки любопытства и смутной, почти немыслимой надежды.