Крейг?

      Он зашел в комнату, ни на что особо не рассчитывая. Ну, выгонит и выгонит — какая ему разница? Уже мало что волнует. Завтра он соберет свои немногочисленные вещи, сожжет кучу старых детских шмоток на заднем дворе — чтобы багаж был еще легче — и отправится в Денвер. А оттуда — куда глаза глядят. В колледж он не поступил, в отличие от…              — Крейг?       Одеяльная куча на кровати шевелится, пытаясь выпустить на волю голову и определить источник шума от двери. Он ухмыляется — кучка не дрожит, голос у нее ровный, тембр низкий и бархатный. Такое бывает с кучкой только спросонья, когда она еще не успевает начать анализировать происходящий вокруг пиздец. А еще спросонья она выглядит очень опрятно и даже как-то более презентабельно, чем в любое другое время. Нелепые клетчатые штаны, в отличие от выходных брюк, не нужно подворачивать — кучка их не меняла со средней школы, — а на заляпанной домашней футболке нет пуговиц, так что и нет шансов их криво застегнуть, пропустив скорее по привычке, чем из-за невнимательности, парочку.             Он молчит. Подходит чуть ближе, но сначала к столу. Проводит взглядом по пестрой стене за компом: приклеенные вырезки из школьных тетрадок, где он с радостью рисовал втихую тупорылые непристойности, пока хозяин парты не видит, перемешались с развешенными на гвоздиках фотографиями. Из парка развлечений — когда северные корейцы не на шутку перепугали кучку и пришлось тащить ее за тучу денег в понтовое место, чтобы отвлечь, — с выступления в актовом зале, перед которым они очень долго шуршались в закрытой гримерке только вдвоем, чтобы успокоить и поддержать друг друга перед выходом на сцену. И много какими еще.       Например, с выпускного. На ней кучка одна. На выпускном, в смысле, одна, но на фотографиях только он — пойманный издалека, ненароком будто, но видно, что его выискивали в толпе (ни разу, впрочем, не подойдя) и старались словно на прощанье сохранить себе в фотопленке последние моменты… встречи? Нет, они не пересекались несколько месяцев. Наверное, последние моменты, когда они вместе находились на одном куске земли, на одной улице, в одном городе.       Так или иначе, момент был не последним, ведь он здесь. Он перебирает пальцами по фигуркам, скрупулезно собранным из мелкого конструктора, по целой коллекции спиннеров. О, а этот кучке он сам подарил. И этот. И… Ну конечно, он подарил все. Его уверяли, что очередной потерялся, и они незамедлительно шли за другим. Ничего, оказывается, не терялось. Гнездо он хотел из них свить, что ли?       Через спинку стула перекинута рубашка с оторванной пуговицей. Новую рубашку испортил. Как всегда. Придурок.       Сзади шмыгают носом. Он оборачивается.       Кучка выбралась на волю, переродилась в опухшего, сонного, лупоглазого Твика.       — Хай.       Лупоглазый Твик молчит. Даже не дергается. Просто притих и разглядывает его сквозь полумрак, словно привидение. Он бы испугался, если б Твик к нему пришел посреди ночи. Но Твик не пугается. Любуется? Как будто обнимает взглядом. Вот в их последнюю встречу он так же смотрел. Ласково, но тогда нервно, — всепрощающе, сука. Вот ведь святой нашелся. Нет чтобы устроить истерику, дать ему по щам, да хоть по яйцам, — нет. Стоял, обнимал взглядом, а через несколько недель изображал папарацци и щелкал его из-за углов на выпускном вечере. Вообще ни слова не произнес с тех пор. За исключением этого робкого, блять, «Крейг» сегодня.       Да будь Такер на его месте, он бы в последнюю очередь на себя подумал. Мама, папа, психиатр, маньяк, — но никак не тот мудила, который сказал ему в лицо уж слишком непростительные вещи.       Но Твик не Такер. Он сразу все понял. Или каждый раз надеялся, а тут вдруг совпало?..       Неважно. Он медленно ступает к кровати. Медленно опускается перед ним на корточки. Медленно проводит ладонями по теплым от одеяла бедрам и оставляет их на таких же теплых острых коленках. Много секунд вглядывается в огромные зрачки, подмечая почти невидимое нервное подрагивание уголка глаза. Делает вдох.       — Послушай меня. — На всякий случай качает головой, когда видит порыв перебить и сказать что-то помимо его имени. Легонько поглаживает трясущиеся колени. — Нет. Послушай. Скоро у меня автобус, не скажу когда. Если до того, как я покину эту комнату, ты произнесешь хоть слово — значит, ты меня простил. Значит, ты тряпка. Значит, у тебя нет самоуважения и ты готов стелиться перед такой мразью, как я, которая опозорила тебя перед кучей народа. Прошу тебя. Это эгоистично, да. Но, — он придвигается ближе и невесомо проводит губами по скуле, — молчи.       Дрожащие ресницы захлопываются. Заплачет?.. Вроде нет. Коленки расходятся в стороны. Твик отворачивает голову и упирается лбом в стену. Но коленки расходятся. Приглашающе.       Он начинает с малого: с маленьких касаний губами и кончиком носа внешней стороны одного бедра, с маленьких поглаживаний большим пальцем второго. Твик не оборачивается. Ничего, он справится сам.       Скользит ладонью под мятую футболку, фалангой мизинца считает ребра: раз, два… На третьем его ладонь сбрасывает резкий нервный тик, пробивающий все туловище. Он вскидывает голову, смотрит. Твик отчаянно жмется к стене, болезненно жмурится. Боится?       Боится сказать. Вряд ли ему важно, что он окажется тряпкой, безвольным сопляком без капли самоуважения. Он хочет сделать это ради него. Ему так хочется избавить его от чувства вины, ведь он знает: скажи хоть слово — и Крейг умрет. Ну, рассыпется. Исчезнет, растает, сломается, блять, развеется пеплом и провалится сквозь землю. Он растворится в этом всепрощении и бесконечной доброте, которыми Твик его постоянно абсолютно незаслуженно окружал. Он так о нем заботится. Об этом мудаке.       Он цепляет ткань и тянет футболку вверх. Вспоминает, как любил Твик игриво закусывать край зубами и разглядывать его сверху вниз, позволяя наслаждаться видом своего тощего дрожащего тельца. А Крейг любовался, без сомнений. Сам был такой же, но еще и долговязый, нескладный, слишком худой и слишком высокий. А Твику нравилось. И Крейгу все в Твике нравится. Но сейчас Твик не с ним, он борется с желанием сказать. Что ж, он все равно справится сам.       На вытянутых руках скатывает футболку до шеи и перекидывает длинный край за плечо, выставляя себе на обозрение бледную кожу. Теряет запал на полпути и просто роняет голову на впалый живот, руками обвивая голый торс и притягивая к себе как можно ближе. Твик отъезжает от стены, но головы не поворачивает. Сидят молча и не двигаясь пару бесконечных минут.       Он скользит языком у пупка. Твик вздрагивает — несильно, для галочки. Сдается и мельком проводит ладонью по темным волосам застрявшей у его живота башки, чуть дергает прядь в сторону, приглаживает обратно, убирает за ухо, щекочет мочку мизинцем. Крейг покрывает влажными поцелуями низ живота, ощупывая верх — выступающие ключицы, острые ребра, обтянутые тонкой кожей. Наслаждается запахом мыла и корицы, которой слишком много и в доме, и в самом Твике — бессомненно тот выпил чашку кофе перед сном.       Он проезжается ладонью по спине вниз, почти под резинку клетчатых штанов, и Твик распахивает глаза. И раскрывает дрожащие губы.       — Нет. Я прошу тебя. — Крейг обрисовывает контур его рта большим пальцем, затем проносит руку к своим губам и прикладывает к ним указательный. — Ни слова.       Ноги затекли, поэтому он как раз кстати поднимается с пола и целует поспешно и грубовато — чтобы не дать ему ненароком что-то произнести. В ответ реакции не поступает, лишь губы начинают дрожать сильнее, он чувствует, как рот кривится в надломленной ухмылке. Ну, без языка так без языка.       Облизнув пухлую нижнюю губу напоследок, он плюхается вновь на колени и уже смелее оттягивает резинку штанов. Замирает. Бросает взгляд наверх — Твик опять зажмурился, сжался, но уже не дрожит. Вообще. Все ему тут вполне знакомо, они занимались этим много раз. Крейг считывает спокойствие и отсутствие попыток отказать.       А если бы были попытки — он бы ушел, честно. Просто встал бы, вытер рот салфеткой из коробки на тумбочке и ушел. Наверное.       Он не хочет быть грубым — он всегда грубый. Прямолинейный, не-ли-це-при-ят-ный — такое определение однажды вычитал Твик в словаре и радостно описал им его. Но нежиться тоже не старается. Это лишь сильнее спровоцирует Твика. Он, может, и хочет немного его помучить, но не уничтожить.       Поэтому он просто стягивает штаны до щиколоток. Не медленно, не томно, не дразняще. За ними — серые боксеры. Его, кстати. Одолжил как-то Твику на ночевке, считай, подарил.       Кожа на внутренней стороне бедер розовая, нежная, чуть влажная от пота. Он обхватывает икры и слегка тянет в стороны, освобождая себе побольше пространства для маневров. Над головой слышится рваный вдох — но это все. Ни слова. Он даже слегка поражается выдержке — и это Твик. Твик, который вздрагивал каждый вечер, когда они ложились спать и Крейг привычно обнимал его со спины. Когда они долго с приоткрытыми глазами тянулись друг к другу и соприкасались губами. А когда он игриво шлепнул того по заднице — это было единожды и оба потом краснели с головы до пят, — так Твик вообще чуть ли не кувыркнулся в воздухе от ужаса.       Сейчас он еле слышно дышит. Дрожит только ресницами, и то сомкнул веки с такой силой, что это едва заметно. Крейг слегка прикусывает кожу под пупком. Он вздрагивает в ответ, но даже рта не открывает.       Полувставший член пока получает минимум внимания. Такеру нравится проводить ладонями близко-близко, но не касаться, чтобы помучить, помариновать это тяжкое ожидание. Может, он чего-то добивается? Чтобы внезапная железная выдержка Твика треснула? Чтобы он произнес… ну… хотя бы снова его имя.       Твик молчит и словно пытается сосредоточиться на чем-то постоянном — своем дыхании, например. Или боли. Он явно борется сам с собой. Несмотря на мнимое спокойствие, в ночной тишине пощелкивает ноготь о ноготь — он остервенело рвет заусенец на безымянном пальце. Но молчит.       Крейг вновь проходится губами от икры наверх и слегка тянет его на себя, обняв за талию. Он подчиняется. И даже позволяет себе чуть поддать бедрами, будто уже теряя терпение.       Когда Крейг опускает голову ниже и впервые проводит языком совсем близко к блестящей головке, собирая губами выступившую смазку, Твик втягивает воздух так громко, что это почти стон. Почти. Все еще ни слова. Он лишь протягивает руку и мягко проводит подушечками пальцев по щеке Такера. Аккуратно. Мол, я в порядке, я выполню твою просьбу, продолжай.       И Крейг продолжает. Он уже не особо церемонится: проведя языком вдоль всего члена, смыкает пальцы кольцом у основания и плавными движениями, но плотно сжимая, принимается подрачивать, параллельно выводя какие-то немыслимые загогулины губами на гладкой безволосой коже бедра.       Твик дышит. Обычно он вился ужом, низко постанывал, гладил его по макушке, нещадно дергая пряди волос словно с желанием вырвать их к чертовой матери, но сейчас он не позволяет себе ничего. Он не открывает глаз, не притрагивается к нему больше, даже дышит через нос. Он на грани.       Крейг сосредотачивается: обхватывает губами головку, ускоряет движения руки, свободной ладонью слегка задевает сосок, но в итоге для удобства перемещает ее вновь на талию, поглаживая большим пальцем худой теплый бок.       Твик открывает рот и подается вперед. В этот раз он почти задыхается — оказывается, раньше способность выражать чувства через слова почти спасала ему жизнь. Он таки вцепляется рукой в черную макушку и дергает волосы на себя. Крейг подчиняется.       Он сидит на онемевших ногах, смотрит ему прямо в распахнувшиеся глаза и чувствует, как на подбородок сначала выплескивается сперма, а затем вязкими каплями срывается вниз, прямо ему на штанину. Унизительно? Вот и хорошо, хоть как-то Твик ему отомстит, пусть и вынужденно.       Он поглаживает взглядом каждую сонную морщинку на его лице, порозовевшие щеки, раздувающиеся от тяжелого дыхания ноздри, вечно дрожащие ресницы, которые, он всегда считал, были длиннее, чем необходимо дерганому лохматому мальчишке.       Твик гладит его в ответ. Заглядывает в глаза, ничего там не выискивая, впрочем; долго бродит зрачками по губам, блестящим от слюны и смазки. Запоминает? Интересно, хочет ли сфотографировать? Скорее всего. Если бы у него была такая фотография — Крейга Такера со спермой на лице, — он бы, вероятно, содрал бы к чертям эти нелепые настенные фотокарточки и оставил бы один-единственный трофей.       Крейг бы тоже не отказался от запечатления этого раскрасневшегося и какого-то светло-грустного лица. Но ему и не нужен фотоаппарат — он просто не сводит глаз с задыхающегося в собственном отчаянии Твика.       — Что ж…       Его прерывают, потому что ничего умного бы все равно не прозвучало. Твик дергает его вверх за воротник олимпийки и присасывается к губам так, что у Крейга от такой резкой смены положения и силы нечаянного удара своими о чужие зубы кружится голова. Твик целует его не жалея: сначала проводит языком чуть ли не по каждому зубу, почти лижет небо, переплетается с языком Такера и вылизывает ему практически весь рот. Ногтями слегка царапает лицо, пальцами собирая остатки спермы и лишь размазывая ее еще больше по чужой физиономии. Это абсолютно грязный, неостановимый и несравненный поцелуй.       Когда они поцеловались первый раз, еще в средней школе, было почти то же самое. Пацаны постоянно хвастались, что наконец-то уломали своих подружек на французский засос, и оба решили, что никаких чмоков в щечки — все будет по-взрослому. Тогда Такер нечаянно прокусил ему губу.       Сейчас это не знак симпатии. Не ритуал двух, мать их, влюбленных или еще какая херня. Сейчас это практически драка. Твик не мог бы его ударить — не смог бы. Зато он решил причинить эмоциональную боль таким неординарным способом. С кем бы Крейгу ни пришлось в будущем целоваться, вряд ли это превзойдет то, что происходило в данный момент.       Слегка отстранившись, Твик в заключение хорошенько облизывает его губы и притягивает за голову к груди. На Такера с чужого плеча падает футболка, ограждая от внешнего мира мятым коконом. Крейг замирает, вслушиваясь в остервенелое биение тревожного сердца. Больше всего позорно опасается, что Твик не выдержит — скажет. Но он молчит. Просто гладит его по голове, вдоль шеи, пару раз склоняется и мягко целует в лоб. Как заботливая наседка с лысым цыпленком. Продолжись это еще чуть дольше — Такер бы разревелся, без сомнений.       Просто зарыдал бы, впившись пальцами в хрупкую спину, сжался бы комочком и остался бы так навеки. Потому что большего ему и не надо. Денвер, весь Колорадо целиком, да хоть вся Америка. Что там? Там его будут гладить вдоль шеи и целовать в лоб? Там за его рукав будут цепляться в людных местах в поисках поддержки и эмоциональной защиты? Там будут таскать его рубашки и нечаянно срывать с них пуговицы, а потом в качестве извинений звать его в кино на самые идиотские диснеевские полнометражки или водить на свидания и дарить подарки? Господи, Твик действительно думал, что люди на свиданиях обязательно должны дарить друг другу что-то. И постоянно дарил.       Крейг рывком поднимается, по пути выпутываясь из футболкиного кокона и натыкаясь на чуть испуганный взгляд вечно широких зрачков.       — Мне пора.       Это самые конченые прощальные слова в жизни. Отлично, теперь к его списку прибавился еще один эпизод, за который он будет корить себя на смертном одре.       Твик не тянет руки, не смотрит пристально и не пытается разжалобить. Такер вытягивает из коробочки на тумбе салфетки, одной вытирает лицо, второй пытается исправить ситуацию со штаниной, но ничего не выходит. Он машет рукой и просто разворачивается к двери.       Он не будет оглядываться, о чем-то задумываться, что-то вспоминать или сомневаться. Он уже давно все для себя решил. Твику будет хорошо, он скоро поедет в колледж. Там нормальные чуваки — ну, раз хватило ума поступить, — никто не додумается над ним издеваться. Он обязательно освоится, заведет новые знакомства, может, встретит девушку или…       Про «или» у Такера не хватает смелости думать. Пусть будет девушка. Дети, семья, все дела. А он выучится на какого-нибудь шиномонтажника и будет батрачить где-то в Техасе, ведя простой холостяцкий быт. Наполненный сожалениями, теплыми и не очень воспоминаниями. Не будет у него семьи — с кем? С техасскими ковбоями с родео? И детей у него не будет, и вообще ничего у него не будет. Какая, к херам, нужда в чем-либо, если никто тебя не целует в лоб.       Твик молчит.       Такер хватается за дверную ручку и все-таки позволяет себе сделать глубокий вдох — оставить на подольше в памяти запах этой комнаты, их нелепого прощального секса, ночной летней духоты.       Дверь скрипит, и Крейг почти делает шаг за порог.       — К-крейг…       За спиной рвано звучит его имя.