Ягнёнок

В подвале пахло сыростью, кровью и фукорцином. Тусклый свет жужжал от одной висящей лампочки в середине помещения, бросая бледные ореолы на бетонные стены.  Я изогнулась у него на коленях, завёрнутая в колючее одеяло, упираясь на его твёрдую грудь. Тело дрожало, несмотря на тепло. Его руки плотно объяли мою талию, удерживая на месте. Не то чтобы я могла далеко уйти… Мои ноги, или то, что от них осталось, пульсировали под бинтами, которые пропитаны йодом, хитозаном и кровью, что, в свою очередь, создало противный, металлический запах. Фантомная боль вальсировала по пространствам, где должны быть мои колени.  Я не хотела снова плакать, но слёзы всё равно шли. Медленно и горячо, щекоча щёки. Мне никак их не вытереть. Руки… Мои руки… Я их не чувствую… Зрение мутнеет с каждой минутой. Холодно, больно и мокро… Даниэль поцеловал мою макушку, тихо и мягко напевая какую-то неспешную мелодию. Затем он открыл старую, маленькую книгу в кожаном переплёте. Его голос был спокойным, как будто он укладывал меня в постель. — В лесу, во время шторма был найден ягнёнок, - начал он, осторожно убирая с моей щеки прядь волос, прилипшую от пота. – ветер выл, дождь кричал. Во всём этом шуме ягнёнок потерял свою маму. Мир был слишком большим, слишком громким. Так что добрый фермер нашёл эту трясущуюся мелочь и принес её домой. Дал чаду тепло, безопасность. Место, где шторм больше не мог его коснуться. Я сжала глаза, задерживая дыхание на несколько секунд. Надвигающийся приступ истерии прогрессивно затмевает сознание. — Сначала ягнёнок был напуган, но вскоре он начал понимать. Дом не был клеткой. Это было убежище. Защита. Любовь… Он медленно перевернул страницу, затягивая момент, как будто это была его любимая часть этой чёртовой книги. Его голос опустился немного ниже, словно он делился секретом со мной.  — Но ведь ягнята растут и начинают интересоваться окружающей жизнью. И этот... начал слишком часто смотреть в окно. Начал мечтать, представлять. Однажды фермер оставил дверь открытой, маленькую щель. И ягнёнок убежал, глупое отродье. Я дрожу. Мои всхлипы тихие, но внутренняя истерика пытается выйти наружу.  — Пожалуйста, хватит. - прошептала я Даниэль проигнорировал меня, он продолжил читать. Его голос был ровным и гладким. Будто он не знал, что каждое слово, произнесённое им, бьёт по воротам моей души, удерживающие неистовую бурю.  — Да, в полях ягнёнок был свободен. Но свобода была очень жестокой. У этой свободы были голодные волки в тенистой чаще. Мир пинал, драл и кусал. Не было мягкой кровати, тёплого огня от камина. Никакого нежного голоса, желающего спокойной ночи. Только вой диких, жаждущих найти жратву в этой беспощадной свободе. Его рука ласково скользит по моей спине, оттягивая назад, в этот подвал, прекрасно понимая, что мои мысли пытаются убежать далеко отсюда, держась за руку со здравым смыслом.  Я почувствовала его губы на своём ухе. — Ягнёнок с трудом прихромал обратно к дому. Задняя левая лапка сломана, а тельце - окровавлено. Дверь всё ещё была открыта. Огонь в камине всё ещё горел. А фермер... он всё ещё ждал. И тут ягнёнок понял, что этот дом никогда не был клеткой! Это убежище от внешнего, опасного мира, который никогда не был предназначен для маленького и милого ягнёнка.  Я начала рыдать, отвернув лицо в его майку, пропитанной моей кровью и его по́том. Боль была невыносимой. Не только от моего изуродованного тела, но и от истории. Из-за сходств с моей историей. — Я хочу домо-ой... - протяжно зарыдала я, – Пож-жалуйста, пожалуйста-а... Он сжал меня крепче, медленно раскачивая. В его голосе была улыбка, мягкая и благоговейная: — Но ты дома, маленький ягнёнок, — прошептал он. – Ты здесь, где тебе место. Ты здесь в безопасности. Ты здесь любима. Мир уже однажды причинил тебе боль. Я не позволю этому повториться. Ты же понимаешь, да? Я не ответила… Я бы и не смогла. Нет сил. Чувство безысходности одолело меня. Одеяло, пропитавшись слезами, по́том и кровью, стало очень тяжёлым, а боль, которая ранее казалась интенсивной и ноющей, резко превратилась в тупую и томительную. — Всё ты понимаешь, всё… - тихо пробормотал Даниэль, – Теперь всё в порядке. Ты дома. Когда лампа активно замерцала надо мной, и книга закрылась приглушённым стуком, Даниэль прижал свою щёку к моей, холодной и мокрой от слёз. Снаружи мир двигался дальше, а внутри ягнёнок остался неподвижным. Навсегда.