38 недель спустя

38 недель спустя.       Когда-то в прошлой жизни я был начинающим актером. Меня снимали в рекламе, давали небольшие роли в ромкомах и молодежных сериальчиках. Мне нравился мир кино, атмосфера съемок, и я собирался и дальше двигаться вверх, трудиться, играть, примерять новые образы. Меня ждало яркое будущее. Я распланировал каждый день собственной жизни на несколько лет вперед, нисколько не сомневаясь, что следующий день непременно настанет. И никто в этом не сомневался. Для многих это были лишь повторяющиеся цифры на страницах календаря. Пробегал один день, его сменял другой, наступал третий… Да, там происходили какие-то события и даже решались судьбы, а иногда просто шел дождь или снег, и все проклинали погоду, прятались по домам, кутались в пледы, смотрели телевизор, спали и ждали завтра. Дни обесценились, несясь по замкнутому кругу, стали обыденностью, рутиной. Люди были уверены – каждый день принадлежит и служит им. И я тоже так думал.       Симон в прошлой жизни записывал на студии свой первый альбом. С ним мы встретились в кафе. Да вот так банально, просто столкнулись зайдя в один и тот же час и минуту за стаканчиком кофе. И сразу вспышка, озарение… Скажете, так не бывает? Я тоже в такое не верил. Но Симон оказался моей половиной, моим продолжением, зеркальным отражением, копией, сделанной на неведомом божественном принтере. Вы же знаете какой шутник Бог. Создавая человеческие души, он разделяет их пополам. И вот мне повезло соединиться со своей отделенной частью. Просто потому, что мы с Симоном жили в одном городе. А как несчастны те, кто разлетелся по всему свету! Им не хватает целой жизни для воссоединения. Они так и уходят не поняв, не дождавшись, не найдя. Но если вы тот счастливчик, что встретил свою часть души, вы знаете, что такое Любовь. Мой Симон, мой человек, ради которого я готов пожертвовать даже жизнью. У кого еще нет своей половины, никогда не поймет, как можно умереть за другого. Но когда души уже соединены, вы не задаетесь таким глупым вопросом.       С Симоном мы сошлись сразу - нам не нужно было время на проверку чувств. Съехались и стали жить вместе. Каждую ночь мы занимались любовью, а по утрам будили друг друга поцелуями, и от того вечно опаздывали по своим делам, потому что никак не могли оторваться друг от друга. По вечерам торопились домой, а в редкие общие выходные спали до полудня или выходили гулять, держась за руки.       А потом наступил день «Х» и привычный мир рухнул. Откуда пришла эпидемия мы так и не узнали никогда. Но зараза распространялась быстро, подобно цунами. Люди передавали вирус друг другу и превращались в заряженные смертоносной яростью машины-убийцы. Зомби сбивались в стаи, выслеживая тех, кто еще оставался человеком и нападая ломали кости, срывали кожу, выгрызали живую плоть, терзая жертву, пока она не становилась куском бесформенного мяса. Если кто-то выживал после полученных ран и увечий, то пополнял ряды зараженных – страшных, опасных, жестоких нелюдей.       В тот день, когда это началось, я добрался до дома первым. Тогда еще не оборвалась мобильная связь и дозвонившись до Симона я умолял его бросить всё и как можно скорее возвращаться в нашу квартиру. Помню, как он бежал по улицам и кричал от страха, потому что я просил его не отключаться, не вешать трубку. Мне необходимо было знать, что с ним всё в порядке, что он жив. И только когда за ним захлопнулась дверь мы упали в объятия и зарыдали. В тот день у меня в волосах появилась седая прядь – я смертельно боялся потерять Симона навсегда.       Правительство, армия, полиция призывали не поддаваться панике, но ситуация полностью вышла из-под контроля. Они не справились и просто исчезли. Сбежали, заразились – никто не знал и не понимал. Люди оказались брошенными. Быстро пропало телевещание и все виды связи, электричество работало с большими перебоями, так же, как и водопровод, остановился весь транспорт – в городе начался хаос. По ночам из окна было видно, как в разных его частях полыхают пожары, слышалась стрельба, взрывы, топот бегущих ног и крики о помощи. Улицы наводнили разлагающиеся трупы. Растерзание человеческие тела, которые даже никто и не думал убирать, лежали прямо на мостовых, среди брошенных в беспорядке замерших автомобилей, а стаи, невесть откуда взявшихся черных воронов, клевали зловонное разлагающееся мясо.       Вы когда-нибудь смотрели кино о конце света? Я много раз, сидя на диване, с баночкой пива, комментируя как бездарно написан сценарий или переигрывают актеры. Только теперь мы с Симоном оказались внутри этого фильма в реальности. И не было никакого сценария и хэппи-энда тоже.       Спуститься по пустым лестничным пролетам и выйти из дома было страшно. Но днем становилось немного безопаснее – зомби по-видимому не переносили солнечный свет и забивались в темные углы. И тогда мы с Симоном, рискуя жизнями решались ненадолго покинуть дом. Крадучись и шарахаясь от каждого встречного, даже живые уже не доверяли друг другу, мы пробирались через груды мусора и исследовали ближайшие брошенные магазины, кафе и ресторанчики. Нам нужно было запастись едой, а самое главное – водой. Почти все витрины уже были разбиты, на полу, в крошках стекла валялись, коробки, банки, бутылки, обрывки одежды. Ряды длинных полок, когда-то заполненных сверху до низу, теперь были пусты, сдвинуты или разломаны. В первые дни эпидемии, пользуясь паникой, мародёры вывозили товары грузовиками. Иногда нам везло и удавалось найти несколько банок консервов, овощных, рыбных и даже мясных, шоколада, орехов или сухофруктов. Вода попадалась редко – ее сметали сразу. И тогда приходилось брать соки, газировку или давно просроченное молоко. Сложив скудную добычу в мешок, мы бежали обратно, оглядываясь по сторонам. Живые, доведенные до отчаяния люди могли все отнять.       Мы понятия не имели, что происходит в мире, насколько далеко распространилось заражение, не знали даже живы ли наши родители. Отправляться на их поиски было бессмысленно. Каждый день мы ждали перемен, хоть какого-то спасения. Но кончилось лето, наступила осень, а помощи так и не было. Если бы я был один, я бы, наверное, не выстоял. Но я держался ради Симона. Он давал мне силы, давал даже тогда, когда они у него самого исчезали. Он похудел, осунулся и я боялся смотреть в его огромные наполненные страхом глаза. В квартире становилось холодно и по ночам, кутаясь в теплые вещи и одеяла, согреваясь друг о друга, я умолял его не сдаваться, оставаться в живых, потому что я очень его люблю. И Симон мне обещал бороться. И прислушиваясь к его равному дыханию, биения сердца и каждому постороннему звуку за дверью мне удавалось ненадолго уснуть.       Когда в магазины спускаться стало бесполезно, в них уже не было ничего кроме мусора, и наши запасы стремительно приближались к концу, в небе появились военные вертолеты. Из них на землю сыпались листовки с координатами лагерей для выживших. Это была надежда. И мы решились. Отыскав на улице автомобиль с полным баком, мы перенесли в него остатки провизии, теплую одежду и навсегда покинули разрушенный город, где когда-то были так счастливы. Из дома я забрал все ножи, это было наше единственное оружие. Я не собирался отдавать свою жизнь и жизнь Симона без боя.       Мы ехали несколько дней, иногда заправляясь на уцелевших автозаправках. На ночь останавливались в лесах, потому что зомби держались ближе к городам, чтобы нападать на тех, кто еще в них оставался. Весь мир лежал в руинах, цивилизация, некогда создававшаяся тысячелетиями, рухнула в одночасье, вернувшись к первобытным истокам. Теперь людьми управлял только животный страх и желание выжить любой ценой. Мы с Симоном тоже хотели выжить. И выжили, потому что любили. Мы почти без происшествий добрались до лагеря и получили помощь. Но это еще не было концом.       Через месяц укрепленный лагерь разгромили зомби. Вооруженная охрана была уничтожена, многие спасавшиеся в нем погибли, нам чудом удалось сбежать. Так начались наши скитания. Целый год мы примыкали к тем или иным уцелевшим отрядам живых и вели войну. За это время мы научились спать на голой земле, отключаться сразу, как только закрывались глаза и просыпаться за секунду от каждого шороха, держать в руках автоматы и метко попадать в цель, не расходуя ни одного драгоценного патрона попусту. Мы убивали монстров в обличие людей, даже если они были детьми. Мы привыкли к запаху гниющих тел, виду вывалившихся из утробы внутренностей и оторванным конечностям, и могли неделями не смывать с себя чужую кровь. Человеческая жизнь превратилась в ничто, смерть стала обыденностью. Но среди этого ужаса, мы все равно продолжали любить друг друга, не разлучались ни на минуту, засыпали только крепко стиснув объятия.        А потом всё неожиданно кончилось. Вирус оказался нестойким, у многих выработался иммунитет и заразившиеся переболев, выздоравливали. Появилась первая вакцина. Об этом мы узнали, забравшись далеко на юг, в маленьком городке, где люди уже жили нормальной жизнью. После всех перенесенных кошмаров это место нам показалось раем. Обитатели городка и те, кто примкнул к ним, создали здесь что-то вроде коммуны, где все трудились сообща. Они как могли восстановили сельхозтехнику, засеивали поля, выращивали скот. Нам с Симоном выделили отдельный каменный домик под красной черепичной крышей, и мы решили остаться в нем навсегда. Здесь под окном цвели подсолнухи, из крана текла вода, а по вечерам стояла тишина и можно было слушать как поют соловьи, а не автоматные очереди.       Это было сказкой, мечтой. Мы включились в общий жизненный ритм, работали наравне со всеми и получали удовольствие от этого мирного и созидательного труда. О творчестве нам пришлось забыть, оно подождет. В первую очередь необходимо было привести в равновесие пошатнувшийся мир, наладить прежний быт.       Население городка было представлено в основном мужчинами, женщин было не много. Смертельный вирус ударил в основном по ним, скосив почти под чистую весь слабый пол. Поэтому женщины считались не прикосновенностью, было строго запрещено обижать их или не дай бог совершать насилие. На них лежала миссия по возрождению человеческого рода, и женщина имела право сама выбирать с кем, и наличие у нее сразу нескольких партнеров нисколько не осуждалось. Но нас с Симоном это не касалось. Мы зажили новой жизнью, обрели покой и счастье, и произошедшее с нами, не являлось нам даже во снах.       Если вы когда-нибудь бывали в домике, где-нибудь далеко от современного города, вы можете без труда представить, как выглядело наше жилье: стены, обшитые деревом, такие же полы, покрытые полосатыми ковриками, низкие потолки и массивные балки перекрытий и маленькие окошки с пестрыми легкими занавесками. Прямо от порога начиналась большая комната, где в центре был камин, а в углу кухня, со шкафчиками и кладовкой. Вся обстановка сохранилась от прежних погибших хозяев: широкий дубовый стол, стулья, раковина у окна, газовая плита с баллоном и даже работающий холодильник. Отсюда же вела дверь в соседнюю комнату, где стояла кровать, всегда застеленная белыми простынями. После длительных лесных походов, я считал заслуженной привилегией спать с комфортом на белом. Я любил белый цвет. Симону шел белый. Особенно, когда он лежал обнаженным. Тогда его смуглая кожа, точно светилась, приобретая оттенок горько сладкого, только что собранного мёда.                                        Мирное утро и солнце. Я возношу благодарность Тому, Кто сохранил нас. Я ценю каждый миг нового наступившего дня, как только открываю глаза. Шорох одеяла, сдержанный тихий стон. Симон еще спит, но его рука движется по телу, несмело поглаживая пах. Из уретры выступает прозрачная как росинка капля, и темная, почти бурая, полностью открытая головка, становится соблазнительно влажной. Я медленно и приятно возбуждаюсь, трогаю себя, сжимаю и тянусь губами к губам Симона. – Любимый, - шепчу нежно, - я помогу тебе. И заменяю его руку своей. – Да, Вилле, да… - и его пробуждающееся ото сна тело отдается моей ласке. Губы лениво целуют, отпускают между вдохами просьбы. – Ещё… Быстрее… Ещё…  Голова Симона упирается затылком в подушку и черные волосы рассыпаются по ее белоснежной мягкости, и я собираю пальцами каждый локон, каждый шелковый непокорный завиток. Его живот напрягается, кожа красиво обтягивает сильные мышцы. – Я сейчас кончу, Вилле… - сообщает он. – Я знаю, любимый… Хочу, чтоб тебе было сладко…       Симон стонет, брызгает спермой на грудь. Его глаза раскрываются, а в них все еще искры неутоленного желания. – Теперь войди в меня… - он собирает еще теплое семя, размазывает на моем члене и разводит ноги.       И я сливаюсь с ним и люблю его. Он раскрывается, спешно толкается, судорожно стискивает бедрами, раскидывает руки, как птица крылья и снова забрасывает мне на шею. Симон ничего не делает небрежно, вполсилы, идет до конца, до предела, исчерпывает себя до дна. Он такой во всем. И отдает себя так, будто завтра уже не настанет и это наш последний день, наша агония. Тело охватывает приятной негой. Хочется отсрочить миг, побыть в нем подольше, натянуть до предела нить, дождаться Симона, чтобы потом пережить это свободное падение вместе. И Симон тоже ждет. Пора, понимаю я. Я представляю, как отталкиваюсь от каменистой скалы, лечу вниз, и вода расступается принимает меня, затягивает вниз, чтобы потом вытолкнуть на поверхность, и я не чувствую ничего кроме головокружительной эйфории. Я дрожу от дрожи Симона, звуки его голоса – моя музыка. Мы возвращаемся и продолжаемся в слитии тел, обвитии рук и сомкнутых губах. Симон ерзает и моляще постанывает, не дает мне покидать себя. – Не оставляй меня… - его черные шалые глаза светятся безумием, а тело такое горячее и ждущее, точно он не насытился нашей близостью. – Давай еще… – Я без сил, Симон! Да и пора уже подниматься я обещал Туве, сегодня прийти пораньше. Он отпускает меня, недовольно хмурится, позволяет лечь рядом. А потом, ловит мою руку, заводит мои пальцы в себя и жалобно стонет от недостатка наполненности. – Не много, пожалуйста, мы и так уже опоздали, я быстро…       Он всё делает сам, опускается, насаживается, не осторожничает, торопится, и снова кончает. Выдохнув, он расслабляется, утолив желания и получив всё, что хотел. – Что с тобой сегодня?  - целую его плечо, кладу ладонь на мокрую липкую грудь. – А что со мной? – переспрашивает он, не открывая глаз и издает довольную усмешку. – Ты бушевал, как пламя! – шепчу я ему на ухо. – Тебе кажется странным, что я хочу заниматься с тобой любовью? – Мне это не кажется странным, но ты кончил три раза даже без перерыва! – Три раза? А я даже не заметил… – Как это не заметил? – Мне было просто хорошо. Я не считал. – «Просто» хорошо, значит? – Конечно, не «просто» … - тянется он, перекатывается на бок и почти касается моих губ своими. – Мне было сказочно хорошо, фантастически, великолепно… Он не договаривает, потому что я целую эти создание для любви губы. – Пойду приготовлю нам завтрак. – говорю я и отодвигаю от себя Симона, пока он не разгорелся снова и встаю, натянув трусы.       На кухне достаю из холодильника яйца, мы берем их у соседей, которые разводят кур, и порошок сухого молока – натуральное молоко пока еще большая редкость, и размешав все с водой выливаю на сковородку и накрываю крышкой. За окошком щебечут на все лады птицы, радуясь только что наступившему лету, ветер отодвигает занавеску и открывает мне вид на уходящие к дальним холмам зеленые квадраты полей. Я думаю о Туве, которому обещал сегодня не опаздывать. Он координирует работы в новых недавно отстроенных теплицах, где наши ребята выращивают овощи. Раньше я даже не подозревал, какое это удовольствие следить как зацветает куст томата, образуется завязь, растет, наливается из зеленого в розовый, становясь на глазах красным густо пахнущем мясистым плодом. И я не сожалею ни дня, что не стал актером.       Омлет вздувается пузырем, я протыкаю его острием ножа, выключаю огонь под сковородкой и накрываю крышкой. Иду в душ, который уже освободил Симон и в приоткрытую дверь спальни вижу, как по его спине опускается мягкий бурый как шерсть плюшевого медвежонка халат, и я задерживаюсь на пару секунд, притянутый изящностью стройной фигуры, облитой солнцем. Помывшись, я одеваю клетчатую рабочую рубашку и широкие штаны защитного цвета и выхожу на кухню. Симон уже одет в футболку с надписью Сан-Франциско, его голову обхватывает платок и из-под него выбиваются мокрые вьющиеся пряди. Он сидит за столом, положив сцепленные руки перед собой и поднимает на меня глаза, когда я появляюсь в дверях. – Ты еще не ел? – киваю на нетронутую им накрытую сковороду. – Мне что-то нехорошо. – говорит он и я подмечаю некоторую бледность его лица. – А что с тобой? – настораживаюсь я, но не сильно, потому что только что в кровати он был через край полон сил. – Мутит. – коротко отвечает он.       Я разрезаю полную луну омлета на две половины, кладу себе убывающую, оставляя растущую на сковороде и сажусь к столу. – Не стоило вчера есть ту консервированную ветчину, я же говорил – она просрочена. – и я подцепляю кусочек омлета на вилку. – Не стоило. – отзывается он и следит взглядом, как исчезает с моей тарелки еда.       Потом его вдруг встряхивает спазмом, он закрывает рот ладонью и вскочив устремляется прочь. Хлопает крышка унитаза, и я слышу, как Симона рвёт. Я наливаю стакан воды и отправляюсь к нему. Он уже отплевываясь умывается, и я протягиваю ему полотенце, а затем воду. Он делает несколько глотков и зябко поводит плечами. – Оставайся сегодня дома. – я провожу пальцами по его холодной щеке. – Скажу Туве, что тебе нездоровится.       Симон кивает, и мы выходим с ним на крыльцо. Он обхватывает себя руками и сутулит спину. – До вечера. – я целую его в лоб и спускаюсь с пригорка, где расположился наш дом.       Медное солнце висит над кромкой леса, когда я возвращаюсь обратно. На лугу душисто пахнут травы, трещит коростель, и голубые незабудки переливаются в синих сумерках ослепительным фосфором. Я скучаю по Симону, когда он не рядом, я не видел его целый день. В руках у меня пакет, в нем подарок для любимого, и я в предвкушении, как он ему обрадуется. То, что в прошлой жизни можно было легко и не задумываясь взять с полки любого маркета, теперь воспринимается чудом. Когда Туве узнал, что Симон заболел, он ушел в подсобку, где хранились семена и рассада и вынес настоящие яблоки. Три зеленых, с желтыми боками упругих плода лежали в его протянутых ладонях. Когда началась эпидемия поставки фруктов из других стран оборвались, а свои у нас еще не росли. Туве просил взять их для Симона. Где он раздобыл яблоки он так и не сказал. Туве добрый. Он талантливый агроном, хотя в прошлом водил поезда. Он заботится в всех нас и выращивает овощи. Грузовичок Туве, нагруженный ящиками моркови, лука и огурцов, регулярно отправляется в соседние города, где они меняются на другие продукты и товары. Деньги пока ее не возвратились в обиход, все живут натуральным обменом.       В жаркой пекарне, что в центре нашего городка, я хотел обменять одно яблоко на хлеб, но Том отдал мне еще горячий, душистый, с хрусткой корочкой кирпичик даром. Для Симона. Все любили его за честность, надежность и открытую улыбку. И теперь я иду к Симону не с пустыми руками, а с сокровищами. Аромат только что покинувшего печь хлеба щекочет мне ноздри, и я представляю, как Симон надкусит кожицу яблока, прожует сладкую мякоть и слижет сок с губ. А потом непременно поцелует и я почувствую давно забытый яблочный вкус.       Я вхожу, нет почти вбегаю в дом, я готов обнять любимого. Симон сидит в кухне, поставив ноги на стул, обхватив колени и уложив на них подбородок, он смотрит в одну точку. На нем плюшевый халат и лицо его мрачно. На кухне чисто прибрано, чашки, тарелки, кастрюли все на своих местах, а от плиты пахнет базиликом и жаренной рыбой. – Что случилось, Симон? – вся моя радость улетучивается, я вижу – что-то не так. Не меняя позы Симон переводит взгляд на меня. – Ничего. – качает он головой. Я заглядываю под крышку горячей сковородки. На ней ровные кусочки подрумяненной рыбы. – Откуда это, Симон? – удивляюсь и восторгаюсь я. – Ян поймал сегодня в реке, это форель. Я сменял ее у него на упаковку муки и соли. Я так для тебя старался, а ты даже не рад. – Разве я сказал, что не рад! Я рад! – меня шокирует его обвинение, а еще совершенно бесцветный голос, которым он всё это произносит. – Но ты даже не спросил, как я себя чувствую и как провел сегодняшний день! – он морщит нос, точно вот-вот заплачет. – Как прошел твой день?  - сразу спохватываюсь я. – Я провел его здесь, на кухне. – с вызовом отвечает он, задрав вверх подбородок. – Думаешь, я так и буду каждый день ждать тебя у плиты? – У меня даже и мысли такой не было.  – совсем растерялся я. – Спасибо, это неожиданно королевский ужин. – Когда ты ушел, то не вымыл за собой тарелку. – опять огорошил меня он. – Прости, но она была одна, не знал, что вымыть ее для тебя составит такой труд. – Она была не одна, там еще вчерашние были. – Давай я вымою их сейчас. – Уже не надо, я вымыл. А еще, когда ты мылся в ванной утром, то налил на пол воды и не вытер. И забыл закрутить колпачок зубной пасты! – Я что-то не пойму, Симон, ты хочешь поругаться что ли? – Нет! – и в его голосе сквозят истеричные нотки. – Я хочу, чтобы ты понимал – я устал! Он подрывается со своего стула, проносится мимо, намереваясь видимо хлопнуть дверью и отгородиться от меня. Но я успеваю схватить его за руку. – Иди сюда. – обнимаю его. – Я знаю, что ты устал. Хочешь я сделаю тебе массаж? – Нет, не хочу. – вырывается он. – Отпусти. – Я тебе кое-что принёс. – вспоминаю я о подарке и не выпуская Симона, тянусь к сумке и вынимаю яблоко. – Смотри! Его глаза вспыхивают неподдельным восторгом и тело еще мгновение назад сопротивляющееся, напряженное мякнет, точно развязались невидимые стягивающие его веревки. – Где ты его взял? – шепчет он, не веря своим глазам. – Там еще два! Туве передал тебе. – Оно настоящее! – он берет яблоко в обе ладони и с восхищением рассматривает. – Настоящее… Попробуешь?       Симон подносит яблоко к носу, нюхает и медленно откусывает с одного бока и закрывает глаза. – Вкусно? – не дыша спрашиваю я потому что дорожу каждой эмоцией любимого.       Он тянется к моим губам и когда они соединяются, проталкивает мне в рот сладкий кусочек. И мы жуем его в поцелуе. Потом я глотаю и целую Симона уже просто так. Он откладывает яблоко на стол и обхватывает мою шею. Мы разлучались на долгий длинный день. Мой Симон, каждую минуту вдали от тебя я только и думаю, как люблю тебя, как счастлив и как полна моя жизнь тобою.       Халат Симона спадает на пол, стелется мягкой шерсткой у ног. Он не одет ни во что. Только красивая совершенная нагота, которой можно только поклоняться, а не желать ее. Он прижимается грудью к моей, я глажу его спину, а Симон увеличивает силу поцелую, раскрывает широко губы, забирает мои, волнительно эротично тревожит их языком, и выпускает, чтобы через мгновение снова поглотить, и я подстраиваюсь под его неистовый напор. Одной рукой он нащупывает пряжку ремня, торопливо расстегивает кожаный пояс, пуговицу, молнию, и я не успеваю даже вздохнуть, как его рука уже пробирается ко мне в штаны, уверенно лаская между ног. Моё тело откликается эрекцией, и Симон покусывает мне губы, чувствуя пальцами как расцветает моя твердость. – Хочу тебя… - шепчет он, спускает с меня штаны и соединяется пахом. Край рубашки опускается между нами и Симон недовольно стонет, выдергивает ткань и трется об мой член своим с неистовостью дикой кошки. Он выворачивается из моих рук, опускается животом на стол, смотрит через плечо, предвкушая как я немедленно возьму его. – Подожди… - оглядываюсь я на дверь. – А вдруг кто-нибудь войдет?        У нас не принято запираться, и соседи заглядывают друг к другу даже без стука. Сейчас еще не так поздно и тот же Туве, мог заскочить проведать Симона, и мне бы не хотелось, чтобы он стал свидетелем наших откровений прямо на столе. Но Симон другого мнения. – И что мы делаем дурного, Вилле. Ты мой муж, мы любим друг друга, и у себя дома занимаемся любовью где и когда захотим. – Да, но… - я еще раз взглянул на дверь. – Тогда может я быстро приму душ, а ты подождешь меня в кровати, а то я целый день потел в теплицах… – Нет, потом! – и я понимаю, он не настроен ретироваться с кухни, пока не получит своё. – Я ждал тебя целый день, почему сейчас я должен выпрашивать у тебя секса? – Прости, ты не должен выпрашивать. – я провожу ладонью по прекрасному изгибу его позвоночника, и он делается еще глубже, а полукружия мягких ягодиц соблазнительно задираются выше. И совершенство его форм, заставляет меня позабыть обо всем. Он вздрагивает от нетерпения, когда я чуть касаюсь его входа. – Не надо так медленно, давай сразу! – требует он.       Я подчиняюсь и толкаюсь в глубь резко. Он стонет от желанного наслаждения и боли и роняет голову на руки. Сейчас подобен чуткому нежному скакуну, почувствовавшего на себе уверенного седока и готового слиться с ним и пуститься в галоп. И Симон заряжает меня своим огнем, своей страстью, я хватаю его бедра, притягиваю к себе, и кожа ударяется о кожу с громким звуком. Он сам задает ход движения, ведет меня – сейчас он главный в нашем соитии, я только покоряюсь его силе. Распластав тело по столу, он держится за его края, и с каждым толчком из него вырывается вскрик и выдох. Я ощущаю, как наполняю его до предела, несусь на бешеной скорости и мне не хватает воздуха, чтобы дышать. – Глубже! – хрипит он, требуя невозможного.       Я меняю положение тела, опускаюсь на его спину, а он отталкивается от стола, так что ножки скребут по полу, а яблоко падает и катится в сторону. Мне кажется мое сердце сейчас не выдержит такого прилива крови и разлетится от насыщенности ощущений. Когда Симон затихает подо мной, я остужаю его горячую кожу нежными поцелуями, касаясь губами шеи. – Что на тебя сегодня нашло, любимый? – вполголоса спрашиваю я.       Мы занимаемся сексом регулярно, но всегда в комфорте постели, с ласковой долгой неспешностью. Так огненно и спонтанно мы придавались любви только в первый год нашего знакомства. Тогда мы желали друг друга постоянно. Это не изменилось, просто мы стали спокойнее. – Не знаю. Какое-то затмение. – голос его звучит тихо, значит силы наконец иссякли. – Так хотел тебя, что еле дождался. Когда ты ушел, я лег в постель, потом мне вдруг стало жарко, я разделся… А твое место, твоя подушка так нагрелись от солнца, так пахли тобой, что я сначала просто закрыл глаза и представил тебя, а потом… В общем я сделал это еще раз, но я всё убрал и постелил новую простынь. – Ты делал это еще раз после того как утром уже три раза!? Если честно, ты меня уже пугаешь, Симон. Может ты принял какую-то таблетку? – Я ничего не принимал, зачем это мне? Да и где бы я ее взял. – Давай я помогу тебе подняться. – говорю я, потому что Симон всё еще лежал на столе и, наверное, ему уже пора было разогнуться.       Я аккуратно поднимаю его, забираю с пола халат, накидываю ему на плечи. Симон и правда выглядит усталым. – Примешь душ? – я зачёсываю назад его упавшие на лицо волосы и целую в лоб. – Может вместе? – и по его голосу я слышу, что он там еще на что-то рассчитывает. – Нет! – отрезаю я. – Ты один!       Симон кивает и уходит, а я подвигаю съехавший стол, поднимаю яблоко и протираю его полотенцем. Потом тоже иду в ванну. За задернутой шторой течет вода. Я мою руки и лицо в маленькой раковине и отмечаю, что Симон навел сегодня порядок на полочке под зеркалом. Он слышит меня. – Может присоединишься? – сразу подает он голос, как ни в чем не бывало. – Нет и угомонись уже! – Как хочешь. – он замолкает и слышен только шелест бьющейся о дно ванной воды.       Я уже собираюсь уйти и оставить Симона одного, как из-за шторки доноситься стон. – Симон, ты что опять? – я даже закричал, потому что это… Ну это уже слишком! – Нет, - отзывается он. – У меня какой-то спазм в желудке. Колючий!       Я отодвигаю штору. Симон стоит согнувшись пополам, одной рукой он держится за стену, другой обхватил себя за живот. – Так, давай выходи. – я выключаю воду и поддерживая, помогаю устойчиво встать на пол. – Больше не надо таких экспериментов. – увещеваю я, растирая мокрого Симона полотенцем. – Пошли я уложу тебя. – Всё уже прошло, Вилле. – он продевает руки в рукава своего халата, завязывает пояс вокруг талии. – Давай уже просто вместе поужинаем. Мойся и приходи.       Под душем тело расслабляется, но голова продолжает усиленную работу – я беспокоюсь о Симоне. Что-то с ним не так, ни так как обычно, я это чувствую. Может это и правда отравление и токсины вызывают такую реакцию тела? Я думаю, что Симон действительно устал и ему нужно отдохнуть дома и восстановиться. Завтра я сообщу об этом Туве. И мысль о том, что недельный отпуск пойдет Симону на пользу, успокаивает мою тревогу.       Я одеваю домашнее и выхожу. Симон уже разогрел остывшую рыбу, нарезал хлеб и накрыл на стол. На белых тарелках, ароматные запечённые кусочки, обсыпанные рубленной зеленью. Симон веселый, он улыбается. И я с подозрение оглядываю, как он активничает у кухонных шкафчиков, хлопает дверцами, насыпает из мешочка чай и заваривает его кипятком. – Ты хорошо себя чувствуешь? – спрашиваю я, усаживаясь за стол. – Прекрасно! – Симон расставляет чашки, разливает по ним чай и отправляет в свой кубик сахара. Потом еще и еще, я сбиваюсь со счета и вилка замирает на полпути у моего рта. – Симон? – Что? – Ты в порядке? Остановись. Это уже сироп! – Просто я хочу сладкого чая! Что в этом такого? – он размешивает его, громко ударяя о стенки чашки ложкой, показывая, как возмущен моей подозрительностью. – Ладно. – я возвращаюсь к еде, усилием воли заставляя себя выбросить мысли о всех сегодняшних странностях Симона.       Может быть я становлюсь чересчур мнительным, а на самом деле ничего не происходит? Симон пьет свой насахаренный чай, ест рыбу…и одновременно откусывает яблоко. Действительно, что в этом странного?        Утро начинается со звука, я просыпаюсь и сажусь на кровати. Симона нет рядом. Край его одеяла откинут, и я уже знаю, что означают эти звуки. – Симон! – кричу я не вставая. – Я сейчас!       В унитазе смывается вода, и Симон шлепает босыми ногами по полу, вытирает рот ладонью и падает на кровать. – Ужасно! Меня рвало желчью! – Может быть сходим к врачу? – теперь я уже беспокоюсь о Симоне не на шутку. – Нет… Само пройдет. – он закрывает глаза и подкатывается ко мне. – Было бы хорошо, чтобы ты и сегодня остался дома. Полежи недельку, не ходи никуда. – Нет, я пойду! – надувает он губы как капризный ребенок. – Я знаю, чего ты добиваешься. Хочешь, чтобы я сидел дома и вел всё хозяйство. Стирал, готовил, убирался! Ты и так во всем меня контролируешь! – В чем я тебя контролирую? – эти необоснованные возникшие вдруг претензии уже выводят меня из себя, и я повышаю голос. – Ты следишь, как я ем, сколько раз кончаю, сколько кусочков сахара в моем чае… – Это называется забота, Симон! – Нет, это называется контроль! – Знаешь, что, я не буду с тобой припираться. Хочешь идти работать – иди! – И пойду.       Раздраженный и взвинченный с самого начала утра, я готовлю завтрак, мы едим его в тишине и не разговаривая приходим на работу. Весь день я слежу за Симоном. Он ведет себя как обычно, подвязывает опустившиеся под грузом плодов стебли томатов, срезает уже созревшие, складывает в ящики, ставит их друг на друга. Он живо общается с другими ребятами, и держится от меня на расстоянии, изредка бросает взгляд в мою сторону и отворачивается. Я не понимаю поведения Симона, его меняющееся как по щелчку пальцев настроения. Мы редко с ним ссоримся, а бытовых конфликтов не возникало у нас никогда.       Может ему со мной плохо? Может он не просто устал, а устал от меня и хочет уйти? Но как, после всего, что мы пережили вместе, зная, как я люблю его, сколько он для меня значит. К вечеру эта мысль так завладела разумом, что мне не достает воздуха, и я часто выхожу из душных парников вдохнуть свежего ветра.       Домой мы тоже возвращаемся молча. Симон сразу бросился готовить, а я нашел в себе только силы опуститься на стул. – Ты ничего не хочешь рассказать мне? – спрашиваю я, чувствуя, как угнетает нас молчание, как нам необходимо заговорить. Я вынес много ужасов во время эпидемии, непостижимого, леденящего кошмара, с которым не каждый человек способен справиться, не повредившись рассудком, но сейчас мне дико страшно. Тело немеет, я боюсь слов Симона, но должен их услышать, какая бы не была правда. – Ты о чем? – он удивленно вскидывает одну бровь. – О нас с тобой. Ты меня еще любишь?       Лицо Симона меняется. С него исчезает воинственная неприступность и оно расцветает нежностью и обожанием. Я считываю с него все его чувства, как с распечатанного любовного послания и понимаю – зря спросил. – Ну знаешь, - я пытаюсь как-то оправдать собственную глупость.,– у многих пар любовь угасает со временем, а мы вместе так долго… – А вот это сейчас было обидно! – Симон хмурится и теперь между его бровями залегает складочка неподдельной боли. – Я хотя бы раз дал тебе повод думать, что охладел к тебе? – Ни разу. – Тогда зачем ты спрашиваешь люблю ли я? Или твое сердце оглохло и не слышит, как бьется мое, наполненное любовью к одному единственному человеку. К тебе, Вильгельм. – И я не надоел тебе? – Надоесть может старый диван, вышедшей из моды. Я не умею мыслить такими категориями в отношении любви. Как могут надоесть друг другу любящие люди! Ты же как космос, Вилле. Безграничный и необъятный, и я никогда не устану познавать тебя. – Прости меня, Симон, я такой дурак!       Я закрываюсь ладоням, прячу в них свое горящее лицо. Но Симон убирает мои руки и садится ко мне на колени. – Не сомневайся во мне. Я люблю тебя с первой минуты, когда увидел первый раз и не перестаю поныне.       Симон наклоняется к губам и целует с особой нежностью. И я чувствую, как меня наполняет его любовь. И если прямо сейчас случится очередной апокалипсис – мне не будет страшно.       Эту тему мы отработали и убрал и на дальнюю полку, как прочитанную книгу. Жизнь потекла как прежде, за исключением одного – каждое утро я застаю Симона в обнимку с унитазом. Тошноту вызывал даже вид еды, и он стал есть мало, периодически жалуясь на боли в желудке и головокружения. Но всё же он выходил на работу и стойко держался, хотя я видел – он превозмогает себя. Уже давно миновало время, когда такие симптомы можно приписать отравлению. Он стал быстро уставать, его лицо побледнело, а под глазами залегли синие круги. Всё чаще я убежал Симона показаться врачу, и он наконец сдался. – Только ты пойдешь со мной. – сказал он. – Конечно, я буду рядом.       Здание нашей городской клиники расположилось в центре городка в двухэтажном доме выкрашенным в розовый цвет. Здесь всегда была клиника, даже до всех несчастных событий и внутри сохранилось медицинское оборудование. Его привели в порядок, и оно заработало. Клиника – царство Лары, врача коммуны, нашего ангела хранителя. До эпидемии Лара была акушеркой, приняла сотни родов. Она потеряла всю свою семью, выжила и помогла выжить другим. Зашивала жуткие кровавые раны, проводила сложные операции в условиях далеких от стен стерильных боксов. Так же, как и мы, Лара пустила корни в этом городке, после окончания эпидемии. Возвращаться ей было некуда и не к кому. Она наладила работу клиники, взяв себе в помощники тех, кто желал обучиться новой профессии. Самой ей пришлось значительно расширить медицинский профиль. Лара лечила все болезни от насморка, до перелома. Я заранее оповестил Лару, что мы зайдем и она встречает нас на больничном пороге. На ней безупречно белый халат, на лице улыбка, которая способна исцелять даже сама по себе. Ларе чуть за 50, и она обращается к каждому со словами «Ты мой хороший!». – Ну мои хорошие, рассказывайте, что у вас стряслось. – Лара усаживает на с в своем кабинете, стены тут бледно голубого оттенка, внушающего спокойствие, а в воздухе висит запах чистоты и лекарства. Перед ней на столе стопка историй болезней наших жителей и она отодвигает их в сторону, готовая нас выслушать со вниманием. – Две недели назад, Симон отравился. – начинаю я. – Консервы были просрочены. – Десять дней. – поправляет он. – Прошло десять дней. – Да. Десять дней… Но Симон так и не поправился. Ему только хуже. – Хуже? – Лара переводит взгляд на Симона. – В чем это проявляется? – Тошнота, головокружение, резь в животе. – И слабость. – добавляю я. – Что ж, это и правда похоже на отравление тяжелыми токсинами. – Лара кивает на кушетку. – Ложись, оголи живот, я посмотрю тебя.       Симон ложится, приподнимает края рубашки, расстегивает молнию на джинсах. Лара присаживается рядом, опускает ладонь на живот Симона, мнет его, надавливая справа от пупка, потом слева. – Здесь больно? А вот здесь? – задает она вопросы. – Нет. – крутит головой Симон. – А где ты чаще чувствуешь резь, покажи. – Вроде бы здесь, - он указывает на пах, - но я не уверен.       Лара тщательно исследует пальцами указанное место. – Сейчас болит? – Сейчас нет.       Она поднимается, Симон застегивается и садиться, мы ждем, что скажет Лара. – Мои хорошие, я пока не вижу ничего опасного, живот мягкий, печень не увеличена, но, если вы говорите, что становится хуже, могу предложить ультразвуковое обследование. Хочешь? – спрашивает она Симона. – Ладно. – соглашается он. – Тогда пошли.       Мы оказываемся в другом кабинете, где всё пространство занято аппаратом с монитором. Как он уцелел в этой неразберихе, что царила в мире и еще продолжает работать! Симон вновь укладывается на кушетку, слева от него устраивается Лара, а я сажусь с другой стороны и беру его за руку. – Не волнуйся, всё будет хорошо.       Лара выливает прозрачный гель на живот, приставляет датчик, скользит им по коже, задерживаясь в нужных местах. Потом датчик замирает на одном месте, и Лара подтягивается к монитору так близко, что почти утыкается в него носом и привстаёт с кресла. – Что там? – спрашиваю я, и рука Симона в миг леденеет.       Лара делает нам знак не отвлекать ее, и мы все молчим, только противно на высокой ноте пищит датчик. Мне кажется эта процедура не закончится никогда, неизвестность пугает, мы оба, я и Симон, понимаем что-то не так, слишком настороженно, внимательно и долго Лара сморит на экран. Слишком напряжено ее лицо и подрагивают пальцы. Наконец Лара отводит датчик. – Симон, - говорит она и вытирает ему живот полотенцем. – Ты бы не мог подождать минутку в коридоре? Мне надо поговорить с Вильгельмом. – Всё плохо? – спрашивает он упавшим голосом. – Скажи сразу! – Я тебе всё расскажу, только сейчас мне надо остаться с Вильгельмом наедине.       Я провожаю совершенно потерянного Симона, честно говоря я и сам ничуть не лучше, и закрываю за ним дверь. – Сядь, Вилле. – твердо говорит Лара, указав на кушетку, на которой только что лежал Симон.  – Скажи, ты хорошо знаешь своего партнера? – Что ты имеешь ввиду? – Может так быть, что до встречи с тобой Симон проходил специальную гормональную терапию и хирургическую коррекцию пола? Хотя, что я говорю, то что я сейчас увидела – это … Такую операцию могли сделать только на другой планете… Земляне еще не достигли таких высот. – Я не понимаю тебя, Лара! Объясни всё толком! Какая другая планета, что за операция? Причем здесь коррекция пола? Симон всегда был мужчиной. Это сто процентов. – Хорошо, тогда смотри. – и Лара развернула экран монитора, где в серой тьме вырисовывалось светлое облачко, внутри которого свернулось, что-то похожее, не знаю, на мышку? Зернышко фасоли? Креветку? – Это то, что внутри Симона? – Да, Вилле, это внутри Симона. – И это … Что? – Это человеческий эмбрион. – В смысле? – я не то, чтобы удивился, у меня волосы на голове поднялись дыбом – Лара однозначно бредит.  – То есть ты хочешь сказать, что Симон… - у меня даже язык не поворачивался озвучить такой абсурд. – Да именно это я и хочу сказать. Симон ждет ребенка. – Твой аппарат сломался, Лара. – хохотнул я с ноткой легкой истерики. – Или ты сошла с ума. – Аппарат конечно старый, но он исправен. А если мы сейчас видим это вместе, - она ткнула в креветку пальцем, - значит мы оба умалишённые. – Но такое невозможно! У Симона другой набор хромосом, у него не бывает овуляций, нет яичников, нет матки в конце концов, ну или чего, там ещё… - крикнул я, припоминая некоторые особенности женской анатомии. – А теперь она у него есть! – тоже заорала на меня Лара. – И даже сформирован яичник, один и очень странной формы! Для женщины нечто подобное стало бы проблемой – беременность не наступила бы никогда. – Мне кажется ты все же сошла с ума! Я отказываюсь тебе верить! – Послушай, Вилле, Симон остается мужчиной, но в его теле, каким-то образом сформировались женские и мужские репродуктивные органы одновременно и существуют в гармонии, взаимодополняя друг друга. Это совершенно новый вид человеческого строения. Придумать такое универсальное сочетание органов под силу только потустороннему разуму, Творцу. Все людские познания анатомии рассыпаются в прах перед тем, что сейчас перед нами. И я могу с уверенностью сказать – мы имеет дело с чудом, Вилле! – И Симона получится выносить этого ребенка? – У меня нет ни одного ответа на твои вопросы. Я просто не знаю! Здесь мы можем только следить, наблюдать, ждать и надеяться. Но если Кто-то дал жизнь такому дитя, Он сохранит его. А со своей стороны я обещаю вам неограниченную помощь. Обращайтесь сразу, в любое время суток. – И как я сейчас скажу об ЭТОМ Симону? – Скажи сразу, как есть. Ведь если посмотреть на ситуацию объективно – это большое событие для вашей семьи. Симону конечно потребуется время, чтобы осознать и принять. Прояви к нему всё возможное терпение и любовь. Позови его.       Всё, что я услышал от Лары – для меня шок. Теперь мне предстоит шокировать Симона. Я выхожу в коридор. Перепуганный, с растрепанными волосами Симон стоит у окна, все губы его искусаны. – Ну, - он сразу бросается ко мне, – она сказала тебе? Это опухоль? Да? Я умираю? – Нет, Симон, это не опухоль. Заходи, мы с Ларой покажем тебе.       Мы оба усаживаемся пред Ларой. Симон вытянул спину, сложил руки на коленях, его взгляд бегает по нашим лицам. Пауза слишком долгая. Но я жду, пусть первой заговорит Лара, она ждет что это сделаю это я. – Симон, - я набрал воздуха в лёгкие, – у тебя будет ребёнок.       Я это сказал! Вот, чёрт, я это сказал!!!       Симон с минуту глядит на меня не мигая. На его лице все грани эмоций – от недоумения, до полного отторжения. – Если это шутка, то она не смешная. – наконец говорит он. – Это не шутка, Симон. – я беру его за руку, но он отдергивает свою. – Посмотри сюда, - указала Лара на экран. – Вот это кости малого таза, - она провела кончиком карандаша по нечеткому изображению, – вот здесь в этой полости, сейчас сформирован орган, который у женщин носит название тело матки… – Нет! Убери! – с силой зажмуривается Симон. – Я не хочу видеть себя изнутри! – Хорошо, опущу подробности и скажу проще. Я не знаю каким образом произошло зачатие, но ты вынашиваешь ребенка, Симон. Своего ребёнка. И Вильгельма. Эмбрион соответствует восьмой неделе беременности. – Ты хочешь мне сказать, что я беременный? – истерично смеется Симон. – Да вы оба психи! Вы сумасшедшие! Нет, хуже! Вы уроды! Зачем вы так со мной!       Симон вскакивает на ноги и стремглав исчезает за дверью. Я слышу, как по коридору гремят его быстро удаляющиеся шаги и бросаюсь за ним. – Терпение и любовь! – еще раз напутствует меня Лара.       Симона я так и не догнал и прихожу домой один. Внутри не горит свет, пусто и мёртво без Симона. Выйдя на крыльцо, я немного постоял, вглядываясь в даль, потом спускаюсь, обхожу округу и снова возвращаюсь. Тревога за Симона скребет меня изнутри, и я занимаю руки – чищу картошку, ставлю вариться, отправляюсь в кладовку и изучаю полки с консервами. Селёдка – отлично, то что надо! Забираю с собой жестянку, прежде убедившись, что она ещё годиться в употребление.       Я не успеваю донести банку до стола, как в дом врывается Симон и шарахает дверью, так что в кухонных шкафчиках звякнули чашки. – Скажи, что это розыгрыш! – орёт он с порога. – Что вы с Ларой всё подстроили! Я качаю головой. – Пиздец! – воет он, сбрасывает куртку на пол, кроссовки разлетаются по углам. Он ураганом скрывается в спальне, опять же хлопнув дверью.       Я выжидаю время, сливаю кипящую воду и иду к нему. Симон лежит под одеялом, накрывшись с головой. Отгородился. – Не подходи ко мне! – глухо кричит он. – Не трогай меня, вообще исчезни!       Я разворачиваюсь, ухожу и ужинаю один в тишине. Потом мою посуду, убираю тарелки на полку и делаю ещё одну попытку. – Может ты поешь? – спрашиваю у Симона, но он так ничего и не отвечает.       Я тихо сажусь на краешек кровати, привалившись к спинке и не отрываясь смотрю на гору одеяла. – Уходи, не смотри так! – чувствует он. – Пожалуйста.       Я выхожу и до сумерек сижу на крылечке. Я не думаю о ребенке, он ещё призрачный, не существующий, я думаю только о Симоне и молюсь, чтобы мне хватило сил и нужных слов, помочь пережить ему свое новое состояние. На небе зажигаются бледные звёзды и половина луны. Так красиво, будто картинка. На траве выступает роса и становится прохладно. Я спускаюсь с крыльца, снимаю с верёвки сухие полотенца, которые вчера выстирал Симон, да так и забыл. Вхожу в тихий дом, убираю полотенца в шкаф быстро моюсь и тенью пробираюсь в кровать, стараясь как можно меньше издавать звуков. Симон даже не пошевелился. Наверное, уснул.       Утром лицо Симона мрачнее грозовой тучи. Я проспал, но сквозь сон слышал, как Симона опять выворачивало. Он сидит за столом, поджав под себя ноги, выковыривает вилкой вчерашнюю селедку из банки и ест, заедая хлебом. Я радуюсь этому факту – он ест! Значит появился аппетит. – Доброе утро. – говорю я и улыбаюсь.       Симон только кивает, доедает селедку, запивает ее водой и выкидывает пустую банку в мусор. Все его действия резкие и нервные. Он поднимает на меня глаза, а в них мольба и боль. Но как же он прекрасен сейчас! Я хочу ему сказать об этом и о том, как сильно я его люблю, но он не дает открыть мне рта. – Не говори со мной ни о чем. – бросает он с вызовом и закинув на плечо куртку, отбывает из дома. На работе он сторонится теперь не только меня, но и наших ребят. Он приходит и уходит один, за неделю я слышу от него только несколько слов. Дома он почти ничего не ест и совсем не выглядывает из-под одеяла. Я боюсь за него, боюсь, что мои нервы не выдержат и я наору на него, сдерну проклятое одеяло и как следует встряхну Симона. Но так я сделаю только хуже.       Я издергался и иду за помощью и советом к Ларе. – Как ваши дела, мой хороший? – спрашивает она, когда я усаживаюсь перед ней. – Плохо. Симон замкнулся. Он не разговаривает со мной. Последний месяц — это сплошные американские горки. Он то кидается мне на шею и изводит сексом до изнеможения, то придирается к мелочам, а теперь совсем отдалился, не ест, только молча лежит. Я думаю, он во всем винит меня. Между нами никогда не было таких отношений, мы всегда оставались эмоционально близки и обо всем разговаривали друг с другом. А теперь я не знаю, что мне делать. Я очень устал. По ночам я слушаю каждый шорох, боюсь уснуть, потому что мне кажется Симон может что-нибудь с собой сделать. Помоги мне, Лара! – Ну всё, о чем ты говоришь – перепады настроения, повышенное либидо, раздражительность – это гормональный всплеск, перестройка организма, такое отмечается у многих беременных. И тут я бессильна чем-то помочь. Это надо перетерпеть, проявить чуткость, потом всё войдет в норму. А вот то, что он не ест, замыкается, отказывается общаться – это плохо. Уговори его прийти, в любом случает надо сделать все положенные анализы. А я постараюсь поговорить с ним. – Попробую. – Подожди, Вилле. – останавливает меня Лара, когда я с ней прощаюсь. Она открывает стеклянный шкафчик, отсыпает в бумажный конвертик белый порошок и протягивает мне. – Это успокоительное, разводи на ночь четверть чайной ложки. Тебе сейчас нельзя терять присутствие духа – береги нервы.       Вечером я насыпаю порошок в стакан и заливаю водой. Это замечает Симон. Он высовывается из спальни, уже привычно вросший в свой меховой халат. – Что это? – спрашивает он. – Это успокоительное. – отвечаю я, размешивая мутную жидкость ложкой. – Лара дала, в последнее время я плохо сплю. – Ты ходил к Ларе? Зачем? – Мне нужна была помощь. Просто с кем-то поговорить. – Поговорили? – Да. – О чем? – О тебе. Она просила тебя зайти. Сдать анализы. Пожалуйста, Симон, это важно, сделай как она говорит! – Даже не мечтай! Я не хочу, чтобы меня заперли в клетку и изучали как подопытную крысу. – Но, Симон, Лара не желает тебе зла, она правда хочет помочь! – Я вам не верю! И не позволю рассматривать себя под микроскопом. – Но речь идет об обычных анализах! Тебя никто не собирается запирать! – Нет! – и он уходит, чтобы опять завернуться в одеяло.       Заснул я быстро, но проснулся среди ночи от беспокойной возни рядом. Симон отбросил одеяло, лежит подогнув ноги, держась за живот. – Эй, что случилось? Тебе больно? – и сон улетает, его место занимает тревога. – Очень режет… Сильно, вот здесь внизу…       Я чувствую свою собственную беспомощность. Я очень хочу облегчить его страдания, но не знаю, как. Если бы я мог обнять его, согреть, но всё это время Симон запрещал мне трогать себя. – Можно мне лечь к тебе ближе? – спрашиваю я в надежде, что он не сгонит меня сейчас с кровати совсем. – Только не прикасайся. – разрешает он и ещё больше съёживается.       Я придвигаюсь к нему поближе, но не вплотную. Чувствую запах его волос, горячего тела. Я так скучаю по Симону прежнему.       Он вздыхает, мне кажется ему становится легче, и я делаю еще полшага к нему навстречу. – Позволь положить на тебя руку… – Не надо. – опять ощетинивается он, но уже не так категорично. – Я не буду давить, только поглажу. Пожалуйста!       И Симон уступает! Он ложится на спину, выпрямляется, я опускаю ладонь ему на живот и едва касаясь скольжу ей по кругу. Он затих, дыхание его стало ровным, я понимаю боль оставила его. Моя рука затекает, я держу ее на весу, но всё равно не рискую убрать ее, оторваться от Симона, оборвать наше сближение, и я продолжаю круги. И только когда, как мне кажется Симон засыпает, я позволяю себе остановиться. И тоже проваливаюсь в сон, так и оставив ладонь, там, где всего в нескольких дюймах, под тонким слоем кожи и мышц растет неизвестная новая жизнь. Засыпая я думал, что этому маленькому мышонку, которого я видел на экране, сейчас хорошо и спокойно там внутри. И ещё ощутил, как уже люблю его.       Симон просыпается совсем без сил и я, готовя завтрак, подыскиваю слова, которые бы, не задев его самолюбия, оставили бы его отдыхать дома. Но он к моему удивлению и облегчению не протестует, даже поднимается и ест вместе со мной. Выглядит Симон усталым, но таким родным и домашним, как был прежде.       Я окрылен великой надеждой, что Симон оттаивает. После сегодняшней ночи, когда он впервые за долгое время разрешил мне проявить к себе заботу и ласку, я уверен – всё налаживается к лучшему. Вечером я прошу ребят из оранжереи, которые выращивают цветы, позволения срезать самую красивую, самую белоснежную лилию и распахнув крылья и ликуя я лечу к любимому.       Дома всё без изменений – тишина, лежащий Симон, но я не теряю надежды.  – Привет! – встаю я над горкой свитых одеял, где по-прежнему прячется Симон. – Как ты себя чувствуешь? – Нормально. – отзывается он. – Симон, поговори со мной. – прошу я и на свой страх и риск кладу руку туда, где предположительно его плечо. – Не замыкайся, давай переживем всё это вместе, в конце концов ничего страшного не произошло. – Для тебя конечно ничего не произошло! Это ведь не ты стал монстром-трансформером. Я не понимаю, ну почему это случилось именно со мной! Почему со мной! – Это произошло с ними, Симон! Этот ребенок не только твой, но и мой тоже. – Это не ребёнок! – Симон резко откидывает одеяло и садится, отбрасывая взлохмаченные волосы с лица. – Это не ребёнок! – повторяет он и его глаза сверкают от ярости. – Это подкидыш, который появился во мне неизвестно откуда. Ты что не понимаешь, всего этого просто не должно быть! – он переводит глаза на лилию, которую я сжимаю в онемевшем кулаке. – Это что? – выкрикивает он. – Это тебе. – протягиваю я на автомате свой подарок, который мне кажется сейчас нелепым и неуместным, потому что я полностью растоптан словами Симона. – Ты совсем охренел! – он подскакивает, выхватывает у меня лилию, ломает ее пополам и вышвыривает в открытое окошко. – Меня тошнит от ее запаха! – и он снова падает на кровать. – Я тебе не девочка, чтобы носить мне цветочки. – Ты не девочка, Симон, - я опускаюсь перед ним на колени, - ты мужчина. Мой уникальный мужчина, единственный такой во всём мире. – Заткнись! – обрывает он меня. – Убирайся, мне не нужно твоё сочувствие. Единственное что я сейчас хочу – чтобы ЭТОГО во мне не было, чтобы ЭТО из меня вышло!       Изгнанный я ухожу из дома. Я исчерпал все свои силы, я в отчаянии, и в голове нет ни одной мысли, как переломить ситуацию. Всё, руки мои опустились. Без цели, я петляю по улочкам городка, мимо чужих дворов, где на веревках сушится белье, велосипеды дожидаются своих хозяев под навесами, а на окнах полыхают пожары герани. Еще никогда я не чувствовал себя настолько одиноким и бесприютным. – Вильгельм! – это Лара, окликает с порога клиники, когда мои усталые ноги выводят меня из закоулков в центр. – Ты чего бродишь один? – Симон прогнал меня. С каждым днем между нами становится всё хуже и хуже. – отвечаю я Ларе уже не рассчитывая на ее помощь, что она может сделать? – Зайди, поговорим.       Я вхожу в притихшую клинику, и Лара отводит меня в комнату, которую она занимает. Она заваривает чай, угощает печеньем. – Послушай, Вильгельм, -начинает она, - я связалась с одним моим коллегой, описала с каким поразительным случаем я столкнулась и сегодня получила от него письмо. Он пишет, что во многих местах страны, уже отмечается наступление беременности именно у мужских пар. Случаев немного, но они есть. Это уже подтвержденный факт. – Значит Симон не один такой? – Он не один. – Лара берет меня за руку. – И это невероятно! Это новый способ воспроизведения человеческой жизни! – Симон считает это не правильным. – Я знаю, мой хороший, я знаю. Ему тяжело принимать эту данность. Такого еще никогда не происходило с человеком. Но некоторым видам пресмыкающихся и рыб такой способ размножения известен. Когда в паре погибает самка мужская особь принимает на себя функции оплодотворения и выведения потомства, сочетая в себе признаки обоих полов. – Но Симон не ящерица и не рыба. – Конечно, не рыба. Но это одни из самых древних обитателей планеты. Мы достоверно не знаем, как миллиарды лет происходило воспроизведение жизни на Земле. Возможно такой однополый вид размножения был распространен, а потом природа отбросила его, выбрав тот которой нам известен сейчас. И возможно сейчас, людям, пережившим катастрофу, стал доступен этот древний способ, когда-то уже заложенный в природе, что бы мы могли восстановить пошатнувшийся баланс. Ты же знаешь, как мало осталось женщин способных производить детей на свет. И в таких критических условиях, чтобы человек окончательно не пропал с лица земли, способность к деторождению стала возможна у некоторых мужчин.  Подумай сам – Творец протягивает нам, своим созданиям руку полощи, не дает сгинуть бесследно. И мы не должны отказываться от такого великого дара. Но это только моя версия. – Может ты и права. Но Симон считает себя чуть ли не мутантом. Он не принимает этого ребёнка. Он так мне и сказал: «Хочу, чтоб ЭТО из меня вышло.» Он напуган, боится, что теперь его станут изучать как подопытного. – Вот дурачок! Передай ему – я не собираюсь ставить над ним никаких опытов. Моя задача – сохранить это чудо и помочь ему увидеть свет. Но мы не можем действовать в одиночку, Вилле. Симон тоже должен этого хотеть. От всей души. Через мои руки прошла ни одна беременность и как бы не называли еще не рожденное дитя – зародыш, эмбрион, плод, - это в первую очередь живое существо, которое всё чувствует. И самое главное, что сейчас могут для него сделать его родители, это дать ощутить себя защищенным, желанным и любимым. – Но как мне убедить в этом Симона? – Думаю у меня есть один способ. Он тебя любит и это обязательно сработает. Приходите в следующий раз обязательно вдвоем.       Разговор с Ларой меня подбодрил, по крайней мере домой я иду уже не такой морально уничтоженный, как уходил. Я не знаю, каким я застану Симона – злым, агрессивным, апатичным, погруженным в себя. Уже поздний вечер, а в нашем доме так и не зажегся свет. С тех, пор как нам стала известна потрясающая новость, он всё больше походит на пепелище, где от былого счастья остались лишь угли. Но у меня еще есть силы сражаться. И единственное моё оружие – это любовь.       Я захожу тихо, мне известна каждая скрипучая половица, за годы, что мы живём здесь я научился их обходить. Если Симон спит, пусть спит, так даже лучше. Окошки кухни открыты настежь, темно-синее вечернее небо заливается внутрь. Тьма борется со светом порождая медленно ползущие по полу живые тени.       На пустом столе, в самом его центре в прозрачном высоком стакане стоит лилия. Именно та, что я принес, а Симон выкинул. Я замираю перед совершенством ее идеально сложенных лепестков, прозрачной белизны и пьянящего запаха. Я не понимаю, как мне расценивать ее возвращение.       Чуть слышны торопливые шаги за моей спиной, я не успеваю обернуться, как руки Симона обвиваются вокруг моей талии, и он льнет ко мне. – Прости меня. – шепчет он. – Прости, любимый, я не должен так обращаться с тобой.       Я аккуратно поворачиваюсь, точно боюсь спугнуть севшую на плечо доверчивую птичку. Симон привел себя в порядок, побрился, вымыл голову и расчесался. Вездесущий халат заменили домашняя футболка и шорты. Я потрясен его преображением. Это сон. Я, наверное, сплю! Несколько часов назад Симон метал молнии, гнал, а теперь ластится как котенок. – Ты ни в чем не виноват передо мной, Симон. Это всего лишь игра гормонов. Потом всё нормализуется, так сказала Лара. – Ты опять ходил к ней? – Я просто проходил мимо, а она позвала на чай. И знаешь, что она мне сказала? Что где-то есть еще пары мужчин, которые ждут ребенка. Такие же как мы, Симон! – Как мы? – он снова замыкается, становится грустным. – Как я, Вилле! Здесь я такой один. И это в меня будут тыкать пальцем на улице и пялиться как на циркового уродца, когда живот будет уже не спрятать. – Ты не один, Симон. Я всегда буду рядом с тобой. И плевать на мнение остальных. Мы любим друг друга и от нашей любви родится новая жизнь. И я сверну горя ради того, чтобы спустя время взять нашего младенца на руки. Он нуждается в нас. Он сейчас так же напуган, как и мы с тобой, ему нужна наша поддержка. Я очень тебя прошу, сходим на днях к Ларе вдвоем, просто послушаем, что она скажет. – Хорошо, сходим завтра. – соглашается Симон, и я готов подхватить его и закружить по комнате.  – Я делаю это только ради тебя.       На следующий день я хожу вокруг Симона на цыпочках, весь трепещу и стараюсь лишний раз не раздражать его – боюсь, что он передумает. Но он не отказывается от своего обещания. Но я вижу, как он напряжен – одно неосторожное слово или действие, и он вспыхнет. Тогда путь к нему мне придется прокладывать за ново. В таком состоянии мы прибываем в клинику. К моему разочарованию, Лара занята и нам предлагают подождать. Я сажусь в кресло, а Симон мается – носится от окна к окну, кусает губы и отбивает какой-то нервный ритм пальцами по подоконнику. Я слежу за ним как за маятником гипнотизёра и готов в любой миг бросится ему на перерез, если он вдруг надумает сбежать. Наконец Лара провожает пациентку и приглашает нас. – Очень рада вам, мои хорошие! – пропускает она нас в кабинет, в котором мы еще не были.       В самом его самом его центре стоит гинекологическое кресло и при виде него вся кровь отливает у Симона от лица, он бледнеет и нащупывает ручку двери у себя за спиной. Лара сразу всё понимает. – Это не для тебя, мой хороший! – голосом, которым успокаивают перепуганного на смерть ребенка говорит она. – Вам я покажу кое-что другое. И вот мы в уже знакомом кабинете, где в первый день Симону делали ультразвук. – Ложись. – похлопала она по кушетке. И тут Симона взрывает! – Я не буду! Хватит! Дай мне уйти! – он налетает на меня и отталкивает. – Мне это не нужно. Не хочу рассматривать свои внутренности! – Ты не будешь рассматривать! Ты будешь слушать! – рявкнула она. – Ты эгоист, Симон! Издергал человека, который тебя любит и переживает. Кричишь, что ТЕБЕ это не нужно. Но ты не один. У тебя под сердцем живое чудо. Твоё и Вильгельма. И как бы ты не прятался и не закрывался ты теперь несешь перед ними ответственность. Многие мужские пары отдали бы всё, чтобы зачать своего ребенка, а тебе выпала такая возможность. Так что прими это и престань вести себя как истеричка! Ложись!       С Симона слетает вся спесь и он смирно укладывается на кушетку. – Если Симон не хочет смотреть, посмотри ты, Вилле.       Датчик едет по животу и на экране появляется черное похожее на космическое пространство изображение. – Это позвоночник, – рассказывает Лара и я действительно вижу изгиб, – головка… – продолжает она медленно, точно скульптор, вылепливающий человеческую фигуру и я уже вижу очертания головы. – У него уже есть глаза! – вскрикиваю я. – У него уже есть глаза, носик, рот… Вот это ручки и ножки… – Они такие короткие… – замечаю я. – Со временем они вытянутся, сформируются пальчики… Это животик, все внутренние органы на своих местах и соответствуют примерно 12-13 неделе развития. А сейчас самое главное.       Лара что-то нажимает на панели и кабинет наполняют громкие частые ритмичные удары, глухие точно пробиваются из-под толщи воды. – Что это за звуки? – спрашиваю я. – Это бьётся сердце вашего малыша.       И вот тут я чуть не заплакал, потому что моё собственное сердце в это мгновение точно увеличилось в размере, стало больше вдвое от любви к Симону и тому, кто еще только готовится увидеть свет. И меня накрывает осознанием этого чуда. Вот же оно, настоящее, живое! Как можно отказаться от него, не желать, услышав, как стучит его сердечко!       Я перевожу взгляд на Симона, я хочу понять, о чем он думает, когда слышит. Он не мигая смотрит в потолок, а по щеке влажной дорожкой ползет прозрачная слезинка. И я всё понимаю. Симон принимает наше дитя. Он берет мою ладонь и прикладывает к своей груди, там, где сердце, а я прикасаюсь к своему и замыкаю круг. Теперь я слышу, чувствую, как ритмично бьются они вместе. – Только представь, Симон, нас трое! – шепчу я. – Нас трое. – соглашается он.       Я так благодарен Ларе, что не сдерживаюсь и целую ее в щёку. Она отмахивается, но млеет, и растирает слезы под очками. Позволив себе минутную слабость, она снова берет себя в руки. – Значит так, Симон. Я твой врач и буду наблюдать протекание беременности, и ты должен во всем меня слушаться. Так что без фокусов и капризов. Это нужно не только тебе. Во-первых, следи за собой, тем что с тобой происходит. Можно даже записывать, чтобы не забыть. Если вдруг тебе покажется что что-то не так – сказу сюда. Регулярно питайся, не работе никаких тяжестей, побольше гуляй, не надо всё время лежать на кровати – ты не больной. Может быть раньше у тебя было какое-то хобби, увлечение, которое тебе нравилось, но пришлось отложить на потом? – Да, я пел. – Отлично, значит пой! Беременность время новых возможностей, она дает невероятные внутренние силы. Во-вторых, если всё идет нормально, ничего не вызывает подозрений, то будешь приходить раз в месяц. Это нужно чтобы я могла понимать, как развивается ребенок и как будут происходить сами роды. Обязательно сдай кровь. И уж прости Симон, но я должно буду осмотреть тебя. Не пугайся, не на кресле. Я понимаю – это для тебя морально трудно, поэтому, как будешь готов – я тебя жду.       А в целом веди обычный образ жизни, наслаждайся своим новым положением, новым опытом, новыми эмоциями. Это я всегда советую всем пациенткам, а теперь и тебе.       В этот день мы с Симоном решаем не ходить на работу. Заглядываем к Туве на минуточку и просим отпустить нас на сегодня. Увидев наши немного шальные от улыбок лица, он нам не отказывает. Нам хочется провести этот день особо, сохранить каждую секунду счастья и разделить только между собой. И мы уходим из города, к дальним холмам, к реке. Я собираю камушки и кидаю их воду, а Симон бродит по песчаному мелководью и стайки маленьких рыбок вьются между его ногами. Закатав штаны до колена, разутые, мы гуляем по дорожкам вытоптанных в лугах, бескрайних до горизонта, колышущихся как океан и до головокружения пьяные воздухом, усталые приходим домой.       Симон голодный и тут же принимается готовить. И звуки бурлящей воды, шипящего масла, звона тарелок, а еще смеха Симона заряжают меня радостью – наш дом точно просыпается после долгой зимней спячки. Мы ужинаем при свечах – по-праздничному и торжественно, а когда наступают сумерки, выходим на крылечко и сидим, обнявшись вдвоем на ступенях. Молча, не разговаривая даже шёпотом, впитывая красоту мира. Уже конец августа и в воздухе прохлада скорой осени. Пустынны убранные поля, над лентой реки стелется млечный путь тумана. Чёрная полоса леса, как армада древних воинов-копьеносцев упирается в небо остриями елей. От леса веет страхом. Точнее это я испытываю перед ним страх. Глубинный и первобытный. Нам с Симоном доводилось прятаться в лесу, мокнуть под дождями, мерзнуть под снегом. Порой мы не покидали лес месяцами, он давал нам укрытие, но я так и не привык к его ночным трескам, шорохам и тьме, такой слепой и глубокой, что не видишь даже собственных рук. Теперь лес был мирный, но я всё равно его боюсь. Может быть когда-то это измениться, а пока я не хочу думать о страхах и увожу Симона в дом. Там мы разжигаем камин, застилаем пол пледом и набросав подушек ложимся у огня. В глазах Симона отражаются всполохи пламени, а тени выразительно заостряют и без того прекрасные черты его лица. Я прикладываю ухо к животу Симона, я снова хочу услышать. – Ну что там? – спрашивает он. – Слышишь? – Нет. – Наверное он еще слишком маленький. – Наверное…       Я поднимаю край футболки, целую Симона в пупок и вокруг, так где как я уверен сейчас спит наш малыш.  Но Симон вспыхивает от этих поцелуев, заводится, подставляется под губы. – Сделай мне приятно, Вилле… - просит он и подталкивает мою голову ниже. – Думаешь нам можно? Мы забыли спросить об этом у Лары. – А ты аккуратно…       Симон знает – я не устаю и сам помогает мне себя раздеть. Его обнаженная, нагретая огнем карамельная кожа мутит мой разум. Я тоже раздеваюсь, хочу прикасаться к нему всем собой, и чтобы он прикасался ко мне тоже. Мы боимся навредить малышу, поэтому сейчас только петтинг – медленная нежность руками, губами, языком. Мой уникальный мужчина чувственно стонет, наполняет меня вкусом своего свежего семени. Я получаю наслаждение от его удовольствия, ощущая каждую ноту его оргазма и удерживаю себя на грани. А потом лечу то ли в бездну, то ли к небесам, когда Симон берёт уже меня и шепчу любимое имя на самом пике. Как только губы Симона покидают мой пах, веки у меня тяжелеют и последние силы уходят на поход до кровати. Я засыпаю, уложив руку на живот Симона. Нас трое. Через несколько дней утренняя тошнота перестает мучать Симона, на лицо ложиться прежний здоровый цвет, а сил будто прибавляется вдвойне. Он становится таким бодрым и деятельным, что мне приходится останавливать его кипящую энергию на работе. Наши отношения сделали новый виток –наполнились новым смыслом, пониманием, чувствами и еще большей любовью.       Симон сдал все предписанные Ларой анализы, над которыми она долго охала, осыпая нас медицинской терминологией и сняв очки терла глаза, потому что она никогда не видела ничего подобного. Симон набрался мужества и в один из дней дал себя осмотреть. Это было и смешно, и неловко. Лара хотела меня выпроводить, но Симон не захотел оставаться один, и я остался. Сначала она внимательно выслушивала трубочкой, приложив ее к животу Симона, обмеряла его обхват. А потом … – Раздевайся! – говорит она, и я вижу, что Симон сейчас согласился бы провалиться сквозь землю. – Не смущайся, я же доктор, а ты пациент. – Живот еще совсем не виден. – говорит Симон, когда раздетый донага вытягивается на кушетке перед Ларой. – Это нормально? – Ты худенький, вот и не видно. Подожди еще, скоро малыш начнет активно расти, прибавлять в весе… – И я тоже поправлюсь? – Надеюсь, что не на много, хотя тебя даже полнота не испортит. Ну давай смотреть, что у нас там. – Лара аккуратно сгибает ноги Симона в коленях. – О! А здесь богато! – приподняла она пенис. – Ну Лара! – Симон закрыл вспыхнувшее лицо рукой. – Ты же говорила, что просто доктор! – Прости, мой хороший, конечно! Но знаешь я как-то привыкла к более плоским формам между ног. Сейчас не где не болит, не тянет? – Сейчас нет. – Половое влечение сохраняется? – Что сохраняется? – Эрекция у тебя бывает? – Боже, Лара! А это зачем тебе знать? – Надо раз спрашиваю. Ты вот, например, знаешь, что излишек тестостерона может вызвать отторжение плода? – И что мне теперь делать? – Тебе ничего не надо делать. У тебя уникальный случай. Никакой привычной логики. Так что эрекция? – Сохраняется. Мы можем сейчас заниматься сексом? – Можете. Но без экспериментов. Сбавте обороты. Теперь дальше. Грудь увеличивается? Болит? Соски? – Нет. Я ничего такого не заметил. – Ну, хорошо, одевайся.       Пока Симон влезает в штаны, Лара записывает всё нужное в карту. – Вот что я вам скажу, ребята. – обращается она к нам спустя время. – Из того, что я увидела я могу сделать следующие выводы. Появиться на свет обычным естественным этот ребенок не сможет. Только хирургическая операция. – То есть меня разрежут? – Симон бледнеет. – Без паники. У меня за плечами сотни таких операций. К 40й неделе я достану все необходимые препараты, наркоз. Так что все должно пройти хорошо. И второй момент. Молочные железы у тебя не сформировались, поэтому о грудном вскармливание нечего и думать. – И что ребёнок будет есть? – я как-то совсем упустил из внимания этот немаловажный факт. – Придется обходиться искусственной смесью. Ее не так-то просто достать в наше время, но я найду. И даже с запасом.       Всё, что Лара нам говорит звучит очень убедительно. Нам так повезло, что она у нас есть и мы можем полностью на нее рассчитывать. И слава богу, Симон ей доверяется и не тревожится. Правда, он еще переживает, что скажут люди, когда увидят его с животом. А пока Симон веселый и даже забавный. Он подолгу крутится у зеркала выискивая у себя на лице какие-то несуществующие то прыщи, то отёки. Рассматривает свой почти еще плоский живот, который если и увеличился, то лишь чуть-чуть. Потом он ноет, что становится толстым и его фигура скоро перестанет мне нравиться. Со смехом я убеждаю его, что он не перестанет мне нравиться никогда. И кажется, он специально заводит подобные разговоры, чтобы я убеждал его, а он капризничал, заявляя обратное и ища в себе всё новые изъяны. И я без конца рассказываю Симону, как ослепительно красив и не преувеличиваю. Это правда. Его привлекательность вспыхнула с новой силой – волосы завились еще гуще, в движениях появилась плавность, а сам он весь точно сияет. Порой мне страшно отпускать его одного из дома. А вдруг украдут? Конечно это полный маразм. Но чёрт, а вдруг?       Аппетит его просто неуемный. Каждый вечер перед сном он по сто раз открывает холодильник и роется в нем. – Что ты там ищешь? – спрашиваю я, когда он в очередной раз хлопает дверцей. – Я хочу чего-нибудь вкусного.       Спустя полчаса он опять передвигает всё внутри, точно за это время там произошли какие-то изменения и не найдя ничего для себя подходящего отходит с угрюмым лицом. – У нас нечего есть. – хнычет он, обшаривает полки в кладовке, возвращается с пачкой печенья и все равно не доволен. – Оно соленое! – Где-то в шкафу есть шоколадка. –говорю я.       Он срывается с места и как чуткая гончая взявшая след, находит шоколад, со скоростью света срывает с него обертку, потом смотрит на меня и отламывает половину. – Это тебе. – говорит он, заваривает чай, нагружает его сахаром и пьет с солеными крекерами и шоколадом.       Съев свою часть, он поглядывает на мою половину и подумав, делит ее пополам. – Ты же не против? – спрашивает он уже жуя ее. – Я ем за двоих. Это честно.       Но он всё же оставляет для меня маленький квадратик, на который пол утра истекает слюной, и я отдаю его ему. И кто-то еще говорит о фигуре!       По просьбе Лары Симон ведет дневник своей беременности. Он записывает туда все замеченные им изменения и эмоции. Склонившись над блокнотом, он строчит в нем слова, надавливая на ручку, так что она вот-вот порвет бумагу. Он так умилителен в своем сосредоточенном гневе, что я подхожу, обнимаю и целую его нервную шею. – Что ты пишешь? – спрашиваю я и глаза невольно пробегают по стокам. – Растяжки!? Не сходи с ума. У тебя нет никаких растяжек. – Нет есть! – он вскакивает и опустив резинку штанов демонстрирует тонкую белую полоску на бедре. – Это всего лишь шрам от старой царапины. – говорю я и сдерживаю смех. – А вот и нет. Не было у меня шрамов! – он хватает тряпочку и начинает нервно вытирать и без того чистый стол.       Я молчу, потому что стоит мне открыть рот и наш спор продлиться час. Симону только дай повод, он любит раздувать проблему на пустом месте. – Это точно шрам? – спрашивает он спустя время. – Ты мне не врёшь? – Точно, не вру.       Он подозрительно смотрит на меня, отыскивая в глазах обман, а потом вдруг хватается за живот. – Ой! – вскрикивает он. – Что случилось? – я бросаюсь к нему и усаживаю на стул. – Там что-то сейчас булькнуло! – растерянно говорит он. – Булькнуло? – Ну или сдвинулось. Я не знаю. Вот еще! Смотри!       Он указывает на место, где чувствует странное, но я ничего не вижу и это меня беспокоит. Мы как два дурак пялимся на живот, но больше ничего не происходит. – Вдруг это плохо? – с испугом в глазах спрашивает Симон.       Единственный человек, который нам может всё разъяснить это Лара и мы спешим в клинику. – Ну вы меня и напугали! – машет на нас руками Лара, когда мы сбивчиво, впопыхах, перескакивая с пятого на десятое пересказываем ей как у Симона булькало. – Ребенок начинает двигаться. Ты всего на всего почувствовал сейчас его первое шевеление.       Мне хочется и плакать, и смеяться – мы просто два идиота! – Думаю самое время посмотреть кто у вас будет. – улыбается Лара. – Если вы конечно хотите это знать.       Мы хотим и снова их глубин океана нам слышны удары сердца крохотной жизни, вмещающей в себе все тайны Вселенной и своего появления. А наши собственные знания так скудны и шаблонны, мы принимаем сложившиеся установки как норму и держимся за ее мертвой хваткой. Любое отклонение – страх перед необъяснимым, вышедшем за границы порядком. Людям не нужно чудо, они его гонят, уничтожают, потому что не могут его объяснить. А нам с Симоном подарили возможность быть к чуду причастными. И я не верю в совпадения и случайности. Вдохнуть жизнь в дитя, завести его сердце могла только Любовь, которая хочет себя приумножить и вновь войти в мир людей взбудораженных жестокой катастрофой. – Итак, готовы? – Лара делает торжественную паузу. – У вас будет девочка! – Девочка! – повторяем мы оба эхом. – Покажите мне! – говорит Симон, и Лара поворачивает экран, где уже отчетливо виден профиль, склоненной на грудь головки и прижатые к тельцу сжатые кулачки. – Интересно, она знает, что мы за ней подсматриваем? – спрашивает он. – Некоторые мои коллеги убеждены, что младенцы чувствуют ультразвук – он якобы разрушает их клетки мозга. Но я считаю это бредом. Сигнал совсем слабый. Главное, что она сейчас должна знать – это то, что вы ее любите и ждете.       Когда мы выходим от Лары Симон повисает на моей шее. – У нас будет девочка, Вилле! Я так счастлив! – Я тоже. – мне немного не по себе от этой ошеломительной новости. – Но ты, наверное, хотел мальчика. – хмурится он. – Симон, мне вообще всё равно кто. – Я так и знал, что тебе всё равно! – он опускает руки, но я возвращаю из обратно. – Иногда мне хочется тебя придушить, такой ты глупый! – шепчу я Симону в теплое, мягкое ушко. – Мне всё равно не в этом смысле. Я люблю нашу девочку.       И я целую Симона прямо на пороге клиники и, наверное, от нас исходит аура счастья, потому что прохожие оборачиваются и улыбаются.       Если бы мы жили в большом городе как в прошлой жизни, то отправились бы в ресторан и отметили это важное событие. Но увы! Только нас это нисколько не печалит. Главное не место. Да, сейчас у нас нет белоснежных скатертей и разложенных вокруг тарелок блестящих столовых приборов, над нашими головами не переливаются хрусталем люстры, а официант не разливает по бокалам игристое вино. Пусть на ужин у нас только скромная паста и томаты – это никак не умаляет нашего общего счастья. – Может быть подумаем об имени? – говорю я, втягивая в себя длинную макаронину. – Как мы ее назовём? – Ну … – тянет Симон. – У меня есть некоторые мысли. Но я хотел бы ее сначала увидеть.  Ты не возражаешь?       Я не возражаю. Правильно, пусть сначала родится, а потом мы дадим ей самое красивое имя на свете.       Ночью я ворочаюсь, не могу заснуть, думая о девочке, что сейчас беззаботно плавает в темноте чрева. Какая она будет? Симон тоже не спит. – О чем ты думаешь? – спрашиваю я. – Думаю, на кого она будет похожа. – отзывается Симон. – Я бы хотел, чтоб на тебя. – Почему на меня? – Потому что я люблю тебя и хочу видеть, как твои черты продолжаются в другом родном человеке. – А я хочу, чтобы она походила на тебя по этим же самым причинам. А еще была бы стойкой и мужественной, настоящим борцом, как ты. Ей предстоит жить в жестоком мире, и мы не всегда сможем ее оберегать. – Пусть она будет похожа на нас двоих. – говорю я и ласково поглаживаю живот, а он накрывает мою руку своей.       В дневнике Симона сегодня появилась новая запись, подчеркнутая несколько раз – «18я неделя первое шевеление. Теперь мы знаем – это девочка и очень ждем с ней встречи.»       Закончилась осень и пришла зима. Живот Симона стал заметен даже под теплой курткой. Мы пока никому не сообщали что ждем ребенка. Только Туве. Он перенес это известие стоически. Он долго смотрел на нас и в его голове шла усиленная работа мозга. Но Туве человек рассудительный. – Ну значит так тому и быть. – сказал он. – Кто я такой, чтобы осуждать вас, если так распорядилась сама природа.       Он освободил Симона от работы, заверив что мы управимся и без него. Туве стал подкидывать нам продукты из своих запасов и благодаря ему у нас появилось настоящее молоко и творог, которые к великой своей радости Симон поглощал в мгновение ока. Ребятам на работе мы открылись чуть позже, когда они стали обращать внимание как, поправился Симон. Кто-то из них рассмеялся, кто-то открыл рот. Но Туве сразу пресёк все разговоры, сказав, что это только наше дело и их оно не касается. Наши ребята были добрыми малыми и всё поняли. Да и вообще, мы жили в мире, где к каждой беременности относились с почтением, а к детям, рожденным после эпидемии – с трепетом и благоговением. Так что Симон зря опасался негативных реакций. Никто его не обидел и словом. Кроме одного человека – Ивара.        Он был и без того замкнутым, держался особняком. К нашей паре он всегда относился равнодушно, но известие о Симоне что-то в нем всколыхнуло, и теперь при виде нас его лицо наливалось ненавистью и злобой. Ивар в эпидемию тоже лишился семьи. Но он был не один такой. Большинство как-то приспосабливались, начинали жить заново, выплывали, а Ивар не справлялся. Он опустился, не следил за собой, торчащая во все стороны щетина не покидала его неделями, а немытые волосы сальными прядями свисали до плеч. Часто он объявлялся на работе под хмелем, но Туве его жалел и поддерживал, в надежде что тот когда-нибудь исправится и достойно примет своё одиночество.       В один из дней мы столкнулись с Иваром в городе. Он подошел вальяжно, покачиваясь, держа руки в карманах и с презрением плюнул нам под ноги. – Проклятые пидоры! – прошипел он. – Хорошо устроились. Вы теперь еще и детей плодить научились! Что ж посмотрим какого выблядка вы породите. – он по-скотски захохотал, а из его рта воняло парами алкоголя. И только рука Симона остановила меня от того, чтобы свернуть челюсть этому уроду. – Не надо, Вилле, не видишь он пьян. – говорит он и уводит меня. – Но он должен ответить за свои слова! – кипячусь я. – В его жизни и так много горя, и он не может смириться что она продолжается, и кто-то счастлив. – Не слишком ли ты великодушен, Симон? – Не слишком. Нам повезло выжить вместе, а он остался один. Представь каким бы ты стал, если бы меня не было в живых.       Я не хочу даже думать о таком. Наверное, тогда бы мои волосы окончательно окрасились бы в белый, а потом я бы наложил на себя руки. Я бы не вынес.       И мы забываем об Иваре. Тем более что вскоре он устраивает поджог по осторожности. От его непотушенной сигареты вспыхивает пожар, разрушения не значительные, но из стоя выходит часть автополива и терпению Туве приходит конец. Он выставляет Ивара из теплиц и тот перебирается на дальние фермы, где по слухам убирает навоз за скотом. Самое ему место. Надеюсь мы больше никогда его не увидим.       Приближается Рождество и Симон клянчит у меня ёлку. В прошлые рождественские праздники мы обходились без нее – просто ужинали за поздним столом и ложились спать. Теперь он хочет, чтобы всё было как раньше в прошлом – запах хвои в доме, треск поленьев в камине и предчувствие чуда.       Я не разрешаю Симону идти со мной в лес, слишком много снега намело в полях, и отправляюсь один. Лес встает передо мной черной ужасной стеной, деревья гнуться от ветра, стонут, и я слышу холодный шепот людей-монстров, чьи мертвые души обречены вечно скитаться по земле. Но я убеждаю себя, что это всего на всего треск промёрзший коры и крики ворон. Стряхнув снег с нескольких подходящих по размеру елей, я выбираю самую пышную и волоку ее домой по сугробам, чувствуя спиной ледяной взгляд не живых глаз, но я не оборачиваюсь.       И все мои лесные страхи тают в тепле дома и детском восторге Симона, и мы возимся пол дня покатываясь со смеху устанавливая елку. Игрушек у нас нет, но зато в кладовке много гирлянд, оставшихся от старых хозяев. И мы оборачиваем елку ими, как паутиной и зажигаем разноцветные огоньки. Симон охает и прижимает руки к груди, в его блестящих глазах, отражается мерцание фонариков.         Здесь нет магазинов рождественских распродаж с оленями и иллюминацией, зазывающих покупателей музыкой колокольных звоночков, куда бы можно отправится за подарками. Они остались в прошлом и может быть где-то в других городах их двери открыты. Но нам это неизвестно и недоступно. Поэтому я дарю Симону эту елку и свой побежденный страх, а он мне свою радость и чистый смех.       На Рождество мы приглашаем Лару к себе в гости. Она прибывает к нам заснеженная, в мокрой шубе вся обвешанная пакетами и сумками с подарками. Мы с Симоном сразу кидаемся их разгружать и почти визжим от восторга как малые дети. Лара приносит к столу такое количество разной снеди, что нам хватит этих запасов еще на полгода. Симон сразу забирает все шоколадные конфеты себе, но мне приходится с боем их у него отнять, иначе он будет питаться только ими. Когда Лара достает бутылку красного вина и рождественский окорок, который мы не видели в глаза уже много лет, я чувствую себя настоящим королем. Мясо тут же отправляется в духовку и пока оно томится там, распространяя праздничные запахи чеснока и горчицы, Лара вручает Симону рождественский подарок для нашей дочки – ее первую одежду. Он раскладывает по столу детские штанишки и кофточки с бабочками и цветочками, умиляясь и удивляясь какие они крошечные, хорошенькие и яркие.       К полуночи ветчина готова и истекает соками в центре стола. Мы гасим свет, зажигаем свечи, разливаем вино, со звоном соединяем бокалы и желаем друг другу счастья. Мы роскошно пируем втроем в маленьком засыпанном снегом домике, отрезанные от мира, абсолютно не зная, что сейчас происходит за тысячу миль от нас. Сидят ли люди так же, как и мы за столом, счастливы ли они, здоровы, у всех ли есть теплый кров и крыша над головой. Но одно я знаю точно, мне в моем маленьком мире сейчас хорошо, и я не хочу другой судьбы кроме этой.       Вино быстро пробирает Лару, она вспоминает своих погибших детей и мужа. – Я столько лет не встречала Рождество, зачем мне это одной. Но с вами я будто снова дома. Спасибо вам огромное ребята, что появились в моей жизни. Вы потрясающие оба, в вас столько энергии, любви, желания жить – я точно воспряла. Вы стали для меня также близки, как родные сыновья. Рядом с вами я чувствую, как нашла новую семью.       Мы говорим Ларе, что теперь она по праву может считаться нашей мамой, а после рождения девочки стать ей законной бабушкой. Лара почти рыдает, тянет к нам руки, обнимает и целует в щеки. Она и мечтать не смела снова когда-нибудь стать матерью, а тем более нянчить внучку. Лара так разволновалась, что схватилась за сердце. Я успокаиваю ее как могу, а Симон отпаивает нашу бабушку мятным чаем.       Уже поздней ночью или ранним утром мы провожаем Лару до дома. И возвращаемся обратно по узким заснеженным улочкам. Маленькие домики зябко жмутся друг к другу, из освещенных окошек долетает праздничный шум, а во дворах лают собаки, потревоженные нашими шагами. И, наверное, впервые в своей жизни я ощущаю дух истинного Рождества и ожидаю настоящего чуда – рождение нашей девочки.       После нового года жизнь в городке значительно меняется. Налаживается телефонная связь, открываются аптеки, парикмахерские, в пустовавшем все это время полицейском участке снова несут службу офицеры и следят за порядком. В магазинчике значительно расширяется ассортимент продуктов, видимо страна налаживает свое производство. В обиход постепенно возвращаются деньги, не банковские карты, наличные. И теперь Туве, рассчитываясь со мной за работу, кладет предо мной несколько цветных бумажек, которые я и до эпидемии редко держал в руках. Мы с Симоном идем за покупками и нам даже приходиться делать выбор между сортами сыра и сосисок.       В городке появляются новые люди и значительно прибавляется транспорта. Лара тоже обзаводиться старым седаном и в свободное от работы время обустраивает и намывает наш дом к рождению малыша. У нас уже появилась маленькая колыбелька, которую сделали наши ребята в подарок, а полки в кладовке заставлены банками молочной смеси и пачками подгузников.        Симон уже давно не ходит на работу. Теперь он страдает от изжоги и постоянно запивает ее молоком. Его живот стал таким огромным, будто он засунул под футболку воздушный шарик. Теперь малышка активничает и днем, и ночью, толкается ручками и упирается пятками и тогда на животе Симона выступают живые бугорки. Если честно я с со страхом переживаю это зрелище, потому что кажется она вот-вот прорвет туго натянутую кожу. Но мне нравится, как движется наша малышка и по вечерам я, положив руку на живот разговариваю с ней. А Симон болтает с ней обо всем подряд, когда остается дома один и поет ей песенки.       Лара, как и обещала обо всем позаботилась – подготовила всё необходимое для родов и Симон чувствует себя уверенно. Если и паникует то, вида не подает.       Как-то уже в конце января я отпросился у Туве пораньше с работы, заскочил в магазин и спешил домой. Входная дверь была прикрыта, но не плотно и это мне сразу не понравилось. Обычно Симон всегда строго следит за этим и ворчит, что я напускаю мороза в дом. На всякий случай я вхожу тихо, на цыпочках, может быть ничего страшного и не стоит врываться с шумом. Но с кухни раздается голос, и он сухой, мужской и грубый. – Вот так моя девочка, будь послушной, и папочка не сделает тебе больно.       В отражении зеркала я вижу край и кухни и фигуру и сразу узнаю Ивара. Он уложил Симона лицом в стол, одной рукой он держит у его горла нож, а другой шарит у себя в штанах. Во мне тут же включаются прежние инстинкты охотника на зомби, когда чтобы выжить тело действует само, не дожидаясь команды мозга. В моих руках оказывается первое что подвернулось – стул, и я со всей силы опускаю его на голову и спину Ивара. Он валится мешком на пол и пока приходит в себя, мы с Симоном успеваем замотать его ноги и руки скотчем. Ивар трясет головой, соображает, что связан и из его рта вылетает брань вместе с вонючей алкогольной слюной. – Ненавижу вас, пидорасы сраные. Мерзкие ублюдки! Я отрежу вам яйца, чтобы вы никогда не смели размножаться. Уроды конченные! – Знаешь что, Вилле, – говорит Симон, – заклей-ка ему пасть.       И я заматываю скотчем голову Ивара прямо поверх волос, а он извивается и пытается укусить меня за руку.       Когда тот полностью повержен, Симон пинает его в бок, ставит ногу ему на грудь и наклоняется к лицу. – А теперь послушай меня, вершитель чужих судеб. Думаешь ты пришел в дом к слабым педика, которые не могут постоять за себя? Или к девочкам, как ты меня называл? Так вот знай! Перед тобой воины, убийцы безжалостные и хладнокровные. Мне знаком звук пули, разрывающий человеческую плоть, я слышал хруст черепа и видел разлетающиеся мозги. Мои руки по локти в крови нелюдей, в которых превратился человек. И ты один из них, хоть и выживший. И если ты еще хоть раз позволишь себе открыть свой грязный рот или не дай бог, протянуть руки к кому-нибудь из моей семьи, я сам перережу тебе горло, вот этим ножом, которым ты тыкал в меня, а твои вонючие жалкие яйца я скормлю псам. Твой труп будет валяться в лесу, а дикие звери съедет твои кишки и печень, и растащат кости. И ни одна живая душа не будет искать тебя, потому что эта никчемная жизнь никому не нужна. И если она дорога тебе самому держись от нас подальше. Понял меня? Ивар мычит и кивает головой. – Хороший мальчик! – говорит Симон и убирает ногу. – Пошли, Вилле, надо вызвать подмогу. Не хочу, чтобы этот мешок с дерьмом валялся в нашем доме.       Я потрясен выдержкой Симона, его голосом в котором звучит безжалостный металл и по моей спине ползут ледяные мурашки. Его глаза сверкают вспышками опасной агрессии, а на лице хищный свирепый оскал. Мы не храним дома оружие, мы хотели забыть о его существовании навсегда, но я уверен, будь сейчас у Симона в руках автомат, он бы не раздумывая разрядил бы все до последней пули в мерзкую голову Ивара.       Мы хотели забыть… Тех, кем нас сделала эпидемия, забыть тот животный страх перед смертью, продиктованный одним желанием выжить. И мы заперли прошлые воспоминания в надежных тайниках своей памяти, чтобы никогда не возвращаться к ним. Но Ивар заставил эти двери раскрыться, поднял со дна всю грязь и муть, всколыхнул в Симоне первобытные инстинкты самосохранения, когда человека от животного отделяет лишь тонкая грань. И я готов сам вспороть брюхо Ивара за то, что он это сделал.       Мы идем в полицейский участок и подробно рассказываем о происшествии, и спустя полчаса два бравых парня в форме, заталкивают сопротивляющегося еще Ивара в машину и увозят. Мне плевать на его дальнейшую судьбу, но я уверен – больше он не появиться никогда.       Мы остаемся одни в мертвой тишине дома. Здесь будто нарушился баланс, который мы с таким трудом налаживали с Симоном. И я не знаю сколько нам потребуется времени, чтобы снова забыть. Мы приводим в порядок кухню, обломки стула я бросаю в камин, а Симон открывает окна – здесь всё еще пахнет затхлым спиртным духом Ивара. И только тогда, когда свежий морозный воздух наполняет каждую щель нашего дома, я позволяю себе дышать полной грудью. Симон тяжело опирается на стол, его качает, и обнимаю его за плечи. – Как ты? Что-то болит? – Нет, я в порядке, просто устал. – голос шелестит так слабо, что я чувствую каждый треснувший нерв Симона.       Я увожу его в спальню, опускаю на кровать, сажусь рядом, а он кладет свою голову мне на колени. Я перебираю его волосы, массирую кожу, я хочу забрать из него всю страшную память, я приказываю ей снова убираться под замок. Мы молчим, но разговариваем сердцами, намертво вросшими в друг друга навечно. Я давно перестал чувствовать свою собственную боль, я знаю только одну боль – нашу и слышу стон каждого нерва, вижу, как боль растет, клокочет, наливается черной кровью. Я не понимаю, как Симон ее терпит, не выплюнет через рот словами, не выплеснет слезами из глаз. – Почему ты так спокоен, Симон? – спрашиваю я, но он не отвечает. – Мне страшно… Страшно представить, что бы произошло, если бы я не успел. – Ты бы успел. – отвечает он. – Я знал, что ты близко и спасешь нас. Ивар вошел тихо, он застал меня врасплох и сразу приставил нож к горлу. Я не успел ничего сделать. – Я знаю, любимый, я видел. – Вилле, – сказал Симон помолчав, – помоги мне помыться, я чувствую, как смердит моё тело там, где прикасались его руки.       Я отвожу Симона в ванну, снимаю с него одежду и взяв за локоть помогаю перебраться через высокий бортик. Пускаю воду, проверяю достаточно ли она нагрелась и включаю душ. И Симон подставляется под дождь лицо, закрывает тяжелые веки, складывает руки на груди ладонь к ладони, точно возносит молитву, и замирает. Его волосы, намокают, выпрямляются, насквозь пропитанные влагой, с них по спине бежит водопад – тонкие нежные струйки. Мягкий поток обвивает шею, ласкает упругий живот. Я боготворю совершенную красоту этого человека, каждый изгиб, каждую черточку и преклоняюсь перед красотой внутренней, которая сейчас раскрывается передо мной во всей своей уязвимости, как крылья трепетной бабочки. Надломленный раненый, хрупкий, он наконец-то разрешает себе заплакать. Слезы мешаются с водой, их не видно, но плечи Симона дрожат – он плачет. Не от жалости к себе или слабости. Просто сильные мужчины тоже плачут. Словно вывернутый наизнанку, распахнувший душу, слишком беззащитный сейчас Симон. И я даю ему свою опору. Встаю сзади, прирастаю грудью к его спине. Руки мои как вода, гладят его живот, а вода уже не вода, а поток, удерживающий на плаву любви, омывающий нас с головы до ног. Я прикасаюсь губами к мокрым волосам Симона, его шеи, плечам, острым лопаткам, которые так часто превращаются в белоснежные крылья, и я не пощажу никого, кто причинит вред этим крыльям моего ангела.       Вытерев насухо чувствительную дрожащую кожу, я отвожу Симона обратно в кровать. – Не уходи. – говорит он.       Симон перемешается на колени, подкладывает под живот подушку и изгибает спину. Волна предательского возбуждения обдает мое тело от этой открытости и откровенности. Умом я понимаю, что Симон от меня хочет, но понимает ли он сам, не слишком ли тонка грань между покоем и безумием. – Симон, я сделаю больно тебе… И может быть ни только тебе. – Но если я сейчас не почувствую, что принадлежу только тебе, я сойду с ума, Вилле…       Мое сердце мечется в груди, но в плен безумию я Симона не отдам. Я подчиняюсь, мне важно знать, что позже с ним всё будет в порядке. Нежно и мягко я опускаю руки на его ягодицы, развожу их, касаюсь кончиком языка и Симон вскрикивает. – Еще, дальше, – просит он.       И мой язык кружит, гладит сжатые мышцы, надавливает, размыкает и погружается внутрь, дальше, глубже, еще и ещё, пока я сам не растворяюсь в этой ласке. Сотней поцелуев я покрываю влажную гладкую спину, подбираюсь вверх, к губам и мой собственный стон застревает в горле, сливаясь с глухим ответным Симона и звучит с ним на одной частоте. Он гладит меня по бедру, подталкивает и направляет обратно. Ждет мига, когда я наполню его собой. – Не бойся. – коротко выдыхает он, потому что я медлю в замешательстве.       Но я уже во власти Симона и его желаний. Я ожидаю напряжения, готовлюсь вложить в первый толчок силы, но вхожу легко и плавно и размеренно двигаюсь, чувствуя, как сам Симон и задает этот ритм, вздрагивая всякий раз, когда я задеваю особо чувственное место. Он приподнимает бедра выше, дает мне обхватить рукой свой твердый, ноющий орган. За секунду до подступившего финала из меня вырываются слова, а может быть я даже задал мыслью, а Симон услышал. – Я здесь, любимый, всегда, чувствуешь меня? – и разлетаюсь на тысячи осколков. – Да, Вилле, я.... – но не договаривает, задыхается в громком стоне и содрогаясь всем телом выплескивает из себя всю боль, все страхи, разрывавшие его душу. – Я люблю тебя. – завершает он, окончательно разнося вдребезги черный животный ужас, разинувший сегодня перед нами свою кровавую пасть. Но мы отправили его в преисподнюю, мы победили любовью. Нам не нужно хранить дома оружие. Оно всегда с нами, в нас.       Утром, открыв глаза я вижу счастливого улыбающегося Симона. – Кажется она там танцует. – говорит он, поглаживая свой живот. И я прикладываю руку туда где шевелится и бьётся малышка. – Пускай танцует. – говорю я, целуя убегающий бугорок.       О происшествии с Иваром становится известно в городке, слухи доходят и до Лары, а мы не хотели ее беспокоить. Она врывается к нам в дом как разъяренная орлица в разоренное гнездо, сыплет проклятия, заглядывает в углы, как будто Ивар все еще может где-то прятаться. Потом она долго осматривает Симона, выслушивает трубочкой сердцебиение, пока тот крутится и заходиться смехом от щекотки. И только измерив давление и убедившись, что все в норме, Лара приходит в норму сама. – С нами полный порядок, Лара. – сияет ясными глазами Симон, – всё произошло быстро. Мы даже не успели испугаться. – Но говорят он угрожал тебе ножом? – и Лара показывает руками размер ножа.       Да, сплетники в нашем городке ещё те. Скоро будут говорить, что Ивар пришел к нам с тесаком. – Это правда. Только ножик был вот такой. – Симон значительно уменьшает размах рук Лары. – А знаешь, кто пострадал больше всего? – Улыбается он во весь рот. – Наш стул. Вилле так приложил его к голове Ивара, что он рассыпался на части. Нам пришлось сжечь его в камине. Бедняга, он служил нам верой и правдой столько лет. – Я не понимаю, Симон, – Лара снова нагоняет на себя тревогу, – чему ты так смеешься. Ты пережил стресс, и я думаю у тебя до сих пор шок. – По-моему шок у тебя, Лара. Ты врач и должна знать, что смех лекарство от всех болезней. А еще… – Симон ловит меня за руку и звонко целует в губы. – А еще вот такие поцелуи очень хорошо помогают. Но если у тебя стресс, Лара, здесь может помочь только одно средство. – он разворачивается к кухонному шкафчику и достает свой заветный мешочек шоколадных конфет. – Ну всё, Симон, хватит. – сам хохочу я над представлением. Которое разыгрывает Симон. – У нас и правда всё в порядке, Лара. Мы не в шоке, просто встали с хорошим настроением вот и всё.       Я варю для всех нас кофе и кидаю туда шепотку корицы. Мы наслаждаемся горячим пряным ароматом, а Симон печально смотрит как перед Ларой растет горка фантиков и мне кажется его сейчас хватит удар, от того как быстро пустеет его мешочек. Я толкаю Симон под столом ногой. «Не надо так пристально глядеть ей в рот!» – говорю я ему глазами. «Мы купим тебе еще.» «Ловлю на слове!» - отвечает он мне так же.       Шоколадное лекарство срабатывает. Лара веселеет, а кофе придает ей сил, и она бросает их все на уборку нашего дома. Перемывает всю посуду, метет полы, а наткнувшись на ворох грязного белья, ныряет с головой в стирку. Все мои попытки остановить ее проваливаются, и я изгнал из ванной. – И вообще, – высовывает она нос из-за двери, вытирает вспотевший лоб рукой и на нем повисают клочья пены, – идите гулять, что вы сидите дома, вам нужно больше дышать свежим воздухом. – Да, мама, – кричит Симон, – уже идем!       Я помогаю ему надеть куртку, натягиваю шапку и зашнуровать ботинки. Не то что бы он не справлялся сам, просто мне кажется ему нравится так по-королевски выставлять ногу, когда я, встав на колени завязываю ему шнурки. И мне это тоже нравится.       Первым делом Симон ведет меня в магазинчик, где придирчиво выбирает себе шоколад. Я употел, дожидаясь пока он определиться. Рассовав шоколад по карманам, мне он нести его не доверяет, мы медленно идем по улочкам нашего городка. На тротуарах уже тает снег и бегут ручейки, а дальние поля всё еще спят, завернувшись в пуховые одеяла. Но в сером небе проглядывают первые голубые несмелые пятна, а стаи желтогрудых синиц поют брачные песни. Приближается весна и если набрать в легкие побольше чистого влажного воздуха, то можно почувствовать, как она близко.       Раньше мы жили в комфортном и удобном мире, где многие вещи уже были сделаны и продуманы за нас. Мы мчались по скоростным трассам, взлетали в небо, преодолевая расстояния между странами за какой-то час, и нажав кнопку звонили в любую точку планеты, когда захотим.  Это было просто и быстро, экономило время, но мы все равно спешили и опаздывали.       Мы потребляли ложную информацию, рекламные товары, пустые развлечения. Мы знали только в теории откуда берется молоко, но оно существовало для нас только в стерилизованных картонных коробках, знали, что хлеб пекут из муки, но видели его только в виде батонов.       Эпидемия была кошмаром, она унесла жизни миллионов, разрушила судьбы. Она столкнула людей с вершин цивилизации, отправила к истокам земли, отбросив на столетия назад, где нет мобильных телефонов и элементарной бытовой техники, без которой когда-то было немыслимо обходиться. И теперь чтобы выпить стакан молока, нужно обтереть корове вымя и подставив ведро, поработать руками, сцеживая теплую, густо пахнущую живительную жидкость, отгоняя нескладного длинноногого теленка, которому собственно, она и предназначается. А чтобы испечь батон хлеба, надо ранней весной вспахать землю, бросить в ее зерно, а осенью собрать его. А от момента, когда зацветет томат, до того времени, когда ты сможешь срезать один созревший плод, потребуется подождать четыре месяца.       Жизнь не стоит на месте, она движется в перед и когда-нибудь наверстает потерянное. Но сейчас мы по-настоящему свободны. И я рад, что моя дочь появится на свет именно здесь, в это самое время.       Щеки Симона краснеют, он выпускает пар изо рта и зябко опускает плечи – замерз. И мы идем домой, где Лара тотчас вручает мне полный таз отстиранного белья, и я развешиваю на морозе белые простыни, пахнущие мылом и чистотой.       У нас нет календаря, где можно бы было отмечать даты. И Лара чертит нам его от руки, назначая тот самый день на середину марта, до него еще месяц, четыре недели. Но сейчас каждый день важный, считает она, потому что не знает, как будет готовиться к родам организм. И мы должны быть готовы в любом экстренном случае срочно прибыть к ней в клинику. Поэтому она оставляет на улице свой седанчик, взяв с меня слово регулярно прогревать его, чтобы мотор не заглох в самый нужный момент, и уходит от нас пешком.       Симон вычеркивает в календаре одну неделю, потом вторую. Мы не замечаем в его состоянии никаких изменений. Он жалуется как ему тяжело дышать, но это было и раньше. Симон смеется, что Лара любит всё преувеличивать и он отправиться к ней рожать на своих двоих через две недели. – Вот увидишь, так и будет. – заверяет он. И я как-то расслабляюсь, наверное, ему лучше знать, раз так уверен.       А ночью я просыпаюсь от того, что кровать ходит ходуном и мгновенно вскакиваю, зажигая свет. Симон корчится от боли и мечется с одного края кровати на другой, хватается за одело, подушки, тянет из на себя. Мой язык приливает к гортани от паники. – Что, что с тобой? – лепечу я, хотя прекрасно понимаю – это началось, а я, по-моему, не готов.       Симон горячий, жаркий, губы его пересохли, и он захватывает ртом воздух и тяжело дышит. Вся терзающая его тело боль вылилась на лицо, а в глазах застыла мольба облегчить его страдания. Он смотрит на меня в упор, но как будто не узнает. Мои ноги отнимаются, не жалеют слушаться, руки трясутся. Я в ужасе взираю на мучения любимого человека, и не знаю, что делать. Я очень хочу, чтобы сейчас у меня оказался мобильный телефон, куда бы я орал «Помогите!».  Но его нет! Значит придется действовать одному, в моих руках две жизни и их нужно спасти. – Так! Соберись, Вильгельм! – командую я сам себе и хлопаю ладонями по щекам. – Сейчас ты оденешь Симона, усажаешь в машину и отвезешь к Ларе. Ты успеешь! Давай!       Я натягиваю штаны, куртку, выбегаю на улицу, завожу машину, потом возвращаюсь, собираю одежду Симона, стараясь не смотреть, как он лежит на боку и стонет, обхватив живот. – Вилле, Вилле… – зовет он. – Я здесь, все хорошо, надо одеться и ехать. – говорю я как робот, только лишь бы что-то говорить.       Я пытаюсь поднять Симона, просунуть ноги в штанины, но от каждого движения он стонет еще громче и у меня ничего не получается. Я вожусь слишком долго, а счет идет на минуты, и отшвырнув всю одежду, я закутываю Симона в одеяло и ставлю на ноги. К черту, всё! Доедем и так! – Давай, еще немного, вот так, осторожно…       Симон виснет на мне, его шаги слишком медленные, и мы с трудом и остановками преодолеваем путь до дверей. Я подгоняю седан вплотную к крыльцу и распахнув заднюю дверь укладываю Симона на сидение.       Выжимая всю скорость из старой колымаги, я гоню по ночным пустым улочкам. Нас бросает из стороны в сторону на неровной скользкой подмёрзшей дороге. Я со всей силой держу руль в дрожащих руках и молюсь об одном – только бы успеть. – Вилле, – доносится до меня слабый обессиленный голос, – мне больно, очень больно… – Я знаю, знаю, держись, любимый мы уже скоро…       Мне хочется обернуться, увидеть, как он там, но я не могу оторвать взгляд от дороги, чтобы не потерять управление и не въехать в канаву у обочины.   – Вилле, меня сейчас разорвёт, мне еще никогда не было так больно…       Это последнее, что я слышу от Симона, и очень надеюсь, что он не отключился. И мои зубы стучат от страха, и я стискиваю их, так что немеет челюсть.       Когда впереди показались огни клиники, я почувствовал себя капитаном, разглядевшим благословенный маяк в штурмовом море. Я торможу так резко, что ударяюсь об руль грудью, выскакиваю из машины и врываюсь в больничный холл. – Лара, Лара! – ору я, срывая горло. – Лара, помоги!       На мой вопль выбегает девушка с испуганным лицом, и узнав меня тоже начинает звать Лару.       Она возникает как из-под земли, разбуженная, растяпанная, на ходу надевая халат, и его полы развиваются как крылья ангела. Нашего ангела спасителя. – Где он? – рявкает она. – В машине. – Каталку сюда, быстрее! – отдает она распоряжение набежавшему персоналу. – Готовим операционную. Экстренное кесарево!       С улицы ввозят Симона, и Лара откидывает одеяло. – Почему ты его не одел, ты что его зимой по улице босиком вёл? – набрасывается она. – Я не смог одеть, – кричу я на нее, – все быстро началось, я спешил… Прошу, Лара, делай уже что-нибудь. – Как давно началось? – Не знаю! Полчаса, час назад!       У меня всё плывет перед глазами, когда мы несемся бесконечным коридорам клиники, я не понимаю дышит Симон или нет, глаза его закрыты, сжатые губы побелели, а голова так безвольно наклонена на бок, что мне кажется он больше не подает признаков жизни. Лара на ходу ощупывает пульс Симона, приподнимает ему веко и светит фонариком. – Без сознания. – говорит она.       В этом момент у меня мутится рассудок. – Лара, Лара прошу тебя… – повторяю я без конца. Я умоляю ее обо всём сразу, сохранить жизнь Симону, девочке. Или кому-то одному из них. Нет, им обоим. Они нужны мне оба. Лара, пожалуйста, ты обещала! – Всё, дальше тебе нельзя. – останавливает меня Лара. – Но почему? – Это операция, Вилле. Жди здесь.       Лара исчезает и забирает с собой Симона, белые двери захлопывается, отрезая меня от любимого человека, может быть навсегда.       Я опускаюсь на холодную металлическую лавочку и сложившись пополам кладу лоб на колени. Мне хочется завыть от беспомощности и неизвестности. Усилим воли я приказываю себе не думать о худшем, я собираю в своем сердце крупицы надежды, но оно так яростно бьется, что они снова тонут в тревоге. Чтобы унять сердцебиение я глубоко вдыхаю и выдыхаю, пока не начинает кружиться голова. В желудок свивает спазмом, а слюна становиться горькой, и я не успеваю отыскать туалета и меня рвет прямо на пол. Закидав свою лужу бумажными салфетками, я умываюсь холодной водой и мне становится легче. Опять возвращаюсь на лавочку. Время тянется как смола, ожидание изматывает. Мозг рассказывает мне как я был беспечен, надо было заранее уложить Симона в больницу, а не ждать до последнего, тогда ничего этого с ним бы не произошло. И если с ним и девочкой случится ужасное я прокляну себя за то, что не смог спасти их. Не успел сказать Симону последних важных слов, не подержал его холодные пальцы в своих.  Я подкладываю под голову куртку. Всё! У меня закончились силы, у меня нет мыслей. Я полностью до основания выпотрошен. – Вилле. – трогает меня за плечо Лара и я возвращаюсь на больничную лавочку из тумана чуткого тревожного сна. Подскочив на ноги, я тут же падаю обратно, срезанный волной резко подскочившего адреналина. – Сиди, сиди, не вставай. – говорит Лара.       А я пытаюсь понять, что в интонациях ее голоса – боль утраты или это усталость, я хочу впитать информацию как всё прошло в операционной через стены, через двери, пока Лара не начала говорить опять. – Мы закончили, Вилле. Ты успел вовремя. У тебя родилась девочка. Поздравляю. Чуть раньше положенного срока на 38 неделе, поэтому вес у нее не большой – около трех килограммов, но все жизненные показатели в норме. Дышит она самостоятельно. Ей пришлось не легко, но она выстояла, ей очень хотелось жить. – Лара улыбается, но через усилия, а я в полном ступоре, эта новость не раскрывается и не откликается во мне не как, потому что пока я не знаю самого главного. – А Симон? Что с ним? – С Симоном тоже все в порядке. – и когда затихает последний звук этой фразы мне кажется я сейчас съеду вниз и обниму ноги Лары.       Она еще что-то говорит про потерю крови, разрывы тканей, про то что эта беременность была первой и последней, но все ее слова доносятся до меня так приглушенно, точно мы стоим с ней в разных концах коридора. – Можно зайти к нему? – Он пока под наркозом, увидишь его завтра днем. А сейчас пойдем. – она мягко разворачивает меня за плечи. – Нам всем нужен отдых.       В своей комнатке Лара застилает простыней кушетку, достает подушку и плед. – Хочешь чего-нибудь? – спрашивает она и ласково как мама заправляет за ухо мою белую выбившуюся прядь. – Может чаю? – Нет не надо. – кручу я головой. – Тогда спи, Вилле. – она тушит весь и уходит в соседнюю комнатушку.       За окном уже рассвело и сон не идет ко мне. В больничных коридорах стоит тишина, и я чутко прислушиваюсь к ней, но слышу только скрип пружин диванчика Лары, она тоже не спит. – Лара, – зову я ее шёпотом, – почему так тихо, почему девочка не плачет? – А ты хочешь, чтобы она плакала? – Нет, но, по-моему, маленькие дети должны плакать. – Ей хорошо, она спит, Вилле, и ты тоже спи. «Ей хорошо.» Я думаю о Симоне, о нашей девочке, о ее первых часах на Земле. Она уже здесь, близко, нас разделяет всего несколько стен. Я волнуюсь перед нашей первой встречей, но все равно засыпаю.       Лара будит меня, когда за окном уже совсем светло. – Давай, приведи себя в порядок. – протягивает она мне зубную щетку и полотенце.       Я умываюсь, смотрю в зеркало и пытаясь придать своему лицу более свежий вид, но Симон и так всё поймет, как вчера я чуть не сошел с ума.       Перед тем как войти в палату Лара осматривает меня с головы до ног, разглаживает складки смятой одежды, поправляет волосы. – Ну иди… – говорит она и подталкивает в спину.       Я выдыхаю весь воздух из легких, делаю шаг и за мной закрывается дверь. На кровати у окна спит Симон, утонув головой в подушке, рядом с ним в маленьком пластиковый кювет на колесиках. Там на спинке, раскинув в стороны ручки и ножки, лежит крошечный младенец в желтом костюмчике, наша девочка. Ее маленький круглый животик равномерно поднимается и опускается, она тоже спит и спокойно дышит. И кажется это самый мирный и уютный сон, который мне приходилось наблюдать в своей жизни. Я смотрю на это живое чудо, в котором продолжались мы с Симоном, и наша любовь и не верю, что всё происходит со мной. Неужели у нас теперь есть дочка, у нас с Симоном девочка! У нее на головке темные пуховые волосы, черные брови, алые пухлые губки и чуть вздернутый кончик носа. Она ворочается, будто что-то выталкивает ее из сна, смешно хмурится, почти как Симон, ее длинные опущенные ресницы дрожат и вдруг, вздрогнув всем тельцем, она чихает, тихо, как маленькая птичка, и будит сама себя. Она широко распахивает синие как море глаза и смотрит на меня снизу-вверх. Симон тоже просыпается. – Привет. – он улыбается утомленной улыбкой, но такой родной, что у меня с плеч точно падает тяжелая ноша. – Привет, как ты? – присаживаюсь я на кончик кровати. – Уже хорошо, а ты? Тебе удалось хотя бы сегодня поспать? – Я поспал у Лары… Но я очень за тебя испугался… За вас. – я подношу тонкие пальца Симона к губам.       Малышка завозилась в своем кювете, сморщила нос и видимо собралась заплакать. – Возьми ее на руки, – говорит Симон, – не бойся.       Я бережно поднимаю легкую как пёрышко девочку, ее головка такая маленькая, что целиком умещается у меня в ладони, прижимаю её к груди и целую в бархатный лобик. Он нее пахнет чистым божественным светом. – Ты уже выбрал ей имя? – спрашиваю я Симона и не могу оторваться от синих сосредоточенных глаз, она смотрит на меня как на центр всего своего мира. – Я хочу назвать ее Зоя. – тихо отвечает Симон. – Это означает «жизнь». Что ты скажешь? – Зоя… – повторяю я. Имя звучало волшебно.       Малышка получила имя, моргнула, потянулась, опять нахмурилась, и засопела. – Давай ее сюда. – сказал Симон, и я уложил Зою ему на грудь. – Там бутылочка, передашь? – кивнул он на тумбу, где в теплой воде уже стояла бутылочка с разведенной молочной смесью.       Я отдал ее ему, и Зоя плотно обхватив губами резиновую соску, принялась вытягивать из нее молоко. – Она такая красивая… – говорю я, и трогаю ее тесно стиснутый крохотный кулачек, а Зоя вдруг с такой неожиданной силой его обхватывает и зажимает, что я охаю. – Мне кажется она похожа на тебя. – А мне кажется на тебя.       Мы оба тихо смеемся. Я до краев переполнен любовью, я не знаю, как выразить ее словами, поэтому прикасаюсь губами к губам Симона, и через это теплое касание передаю все чувства и благодарность этому человеку, за то, что дал мне силы выжить, сражался плечом к плечу, что сберег свою собственную жизнь и дал ее нашей маленькой Зое. И Симон их принимает. – Я тоже тебя люблю. – шепчет он мне в губы.       Зоя засыпает с соской во рту, и Симон вынимает ее с громким «чпок». Я забираю Зою и укладываю ее в кювет. Ее глазки крепко закрыты, она даже не просыпается. В этой маленькой крохе столько доверия, она спокойно спит чувствуя нашу надежную защиту и не тревожиться. – Отдыхайте. – говорю я и целую Зою. – Побудь еще немного. – просит Симон и протягивает ко мне руки и вдруг так крепко обнимает.       Я укладываю свою голову на то теплое местечко на груди, где только что покоилась наша Зоя и ощущаю весь мир целиком, себя в нем, Симона, нашу дочь в одной неразрывной связке и не могу удержаться от слез. – Ты плачешь, Вилле? – спрашивает Симон. – Да. – признаюсь я.       Он не пытается меня успокоить словами, только ласково перебирает волосы, а я уже измочил ему всю рубашку, льющимися из меня потоками счастья.       К нам заглядывает Лара. На шее нашей бабушки стетоскоп. Она пришла с осмотром, но застав меня в слезах на груди Симона, собралась выйти. Но мы просим ее остаться и сделать всё необходимое. – Как вы ее назвали. – шепотом спрашивает Лара, выслушивая спящую. – Зоя. – говорит Симон.       Лара замирает, точно застигнутая воспоминаниями. Она никогда не называла нам имена своих погибших родных, может быть кого-то из них звали Зоя, и сейчас Лара думает об ушедшем дорогом ей человеке. Но она так и не произносит ни слова, просто продолжает слушать дыхание маленьких легких Зои. Она сообщает что та абсолютно здоровый ребенок, а Симону сейчас принесут обед, которой он непременно должен съесть. Меня она отправляет домой, наконец-то по-человечески выспаться, потому что через несколько дней, когда вернуться Симон и Зоя, у меня уже не будет такой возможности. И как бы мне не хотелось остаться рядом с моими любимыми, я всё же понимаю, что Лара права.        За ночь дом целиком выстудился через незакрытую в суматохе дверь. Внутрь пробрался мороз, и я развожу камин – для тепла и уюта. Мне кажется я покинул дом вечность назад, все предметы на своих местах, но выглядят как-то странно, точно все пространство немного сместилось. Наверное, это сказывается беспокойная ночь. И я засыпаю сразу, как только тело принимает горизонтальное положение.       Разбудили меня Туве с нашими ребятами. Они заходят проведать и поздравить с рождением. Мне вручают большого плюшевого зайца, и целую охапку цветов. И мне кажется они оборвали всю оранжерею, потому что после их ухода я еще долго вожусь с разными банками и ведрами, не понимая спросонья куда мне ставить все эти дары. На следующий день приходит Лара и остается довольна, оглядев в какой цветущий сад превратился наш дом. – Но все же чего-то не хватает, тебе не кажется? – замечает она.       Я пожимаю плечами, а вечером вместе с Ларой в дом вплывает огромный шар в виде фиолетового сердца. – Я хотела много разных шариков. – сообщает она, привязывая его к детской кроватке, – ну или хотя бы розовое сердце, но нашла только это. – Симону понравиться. – убедительно заверяю я Лару.       И когда он видит, как мы украсили дом к их возвращению, у него по щекам бегут слезы. Этой же ночью я впервые слышу, как плачет Зоя – громко и певуче, во всю силу легких. Через три недели она улыбается в первый раз, через месяц уже умеет смеяться. У нее появляются свои привычки – она любит сидеть на руках и рассматривать мир вокруг, а засыпать, растянувшись на моем животе. Тогда Симон ее забирает и укладывает в кроватку. А мы еще долго перешептываемся в темноте, целуемся и любим друг друга под одеялом.       А этот фиолетовый шар Симон так и не дал мне выбросить, когда тот совсем сдулся и повис. Он аккуратно сложил его и убрал в картонную коробку. Он и сейчас лежит там на самом дне, под детскими рисунками нашей Зои, отпечатком ее ладошки, сделанным когда-то Симоном на листе бумаги, свертком с ее выпавшими молочными зубами и маленьким нарядным платьицем, в котором она встречала свое первое Рождество и которое ей уже давно мало.       В прошлой жизни я хотел быть известным актером, а Симон выступать на сцене. И я не сомневаюсь – мы бы достигли успеха. У нас бы появились свои собственные продюсеры, юристы, стилисты и парикмахеры. Наши рабочие графики стали бы такие плотные, что видеться мы смогли бы раз в полгода, и то где-нибудь на премьере или презентации. Мы бы рассматривали фотографии друг друга в соцсетях, журналах и светской хронике, и сходили бы с ума от ревности, потому что наши контракты не позволяли бы нам быть просто самими собой, обозначив по пунктам с кем и как создавать личную жизнь. И мы бы согласились на всё ради известности, популярности, славы и вложенных в наши имена средств. Тогда нам бы пришлось высадить любовь на обочину, и велеть дожидаться, нашего возращения из звездных призрачных далей. Лет 10, 15 всего лишь! Вот только бы любовь не стала дожидаться пока истечет срок действия наших контрактов. Она бы просто ушла, да и мы бы вернулись уже другими.       Но в нашу жизнь вмешалась эпидемия и переписала сценарий. Ну а дальше вы знаете. На меня не направлен свет софитов и объектив камеры, но у меня теперь самая главная и ответственная роль на свете. А Симон не стоит на сцене сжимая в руке микрофон, и в его зрительном зале всего два верных поклонника – я и Зоя. Но для нас он поет свои лучшие песни. От самого сердца.