Мелодия отчаяния

      Темнота оплела общежитие черной едкой паутиной, на которой лишь иногда можно заметить, как поблескивает лунный свет из грязных окон. Никто не спал, но свет оставался выключенным, словно он был здесь лишним. Ни один человек не осмеливался прервать гробовую тишину.       ЧонУ сидел за кухонным столом, жалко подогнув кривую от неправильно сросшегося перелома ногу. В темноте синяки на ней казались черными, будто в каждой гематоме скрылась целая галактика. Тупой, ни на что не направленный взгляд упёрся куда-то в пол.       С крана капала вода. Ритмичный тихий стук лишь больше вгонял его в свои мысли, отрезая от реальности. На кухне всегда пахло сыростью, будто кто-то оставил мокрую тряпку в пакете, а на всех поверхностях был слой масла. Если провести пальцем, то на нем останется грязно-коричневый отпечаток. Тихо гудел холодильник. Так гудят холодильники в морге, если подойти к зданию чуть ближе, но не заходить внутрь.       В голове играла какая-то однообразная еле слышная грустная мелодия на пианино, сквозь которую ЧонУ мог слушать свои мысли. Его жизнь оборвалась так резко, так неправильно и рано, хоть он всё ещё был жив. За пределами этого крепкого на вид, но трухлявого на содержание общежития не было продолжения его жизни. ЧонУ так молод, но уже ощущал себя стариком – даже суставы хрустели также. Жаль, что это всё из-за того, что он сражался за свою свободу.       Поздняя ночь, которая не принесёт ничего хорошего, будто обнимала ЧонУ своей темнотой. Он практически мог её потрогать, но сам был не уверен, что плотнее этой темноты. Нужно идти спать, но какой от этого смысл, если наутро он будет чувствовать себя ещё хуже, да ещё и бедная голова начнет болеть? Нет, лучше уж просидеть тут до утра, а потом... что потом? Потом просидеть тут до ночи. Всё по замкнутому кругу, все по кругу ада. Скука убьет его жалкие остатки разума когда-нибудь. Уже сейчас она будто проникла ему под кожу и медленно выпускала яд. Мелодия в голове стала чуть громче, в ушах зазвенело.       ЧонУ медленно поднял взгляд с пола на черный проём. Там никого не было, но он всем своим существом ощущал кого-то. Смерть бродила рядом, будто самый лучший друг, а он всё ждал момента, когда ему придётся станцевать с ней под эту самую мелодию, что он слышит. Она не решается войти к нему на этот раз – не хватает смелости.       Тоскливые глаза ЧонУ все смотрели на темноту, вожделея, что она посмотрит на него в ответ. Полуслепой из-за травмы, он плохо видел даже под ярким светом, а сейчас всё для него превратилось в один темно-серый комок. Даже он сам, кажется, стал одной массой со стулом, столом, полом и раковиной, лишь один гудящий холодильник выделялся на этом фоне.       Чьи-то тихие шаги раздавались эхом. ЧонУ слышал всё на каждом этаже в этой тишине, и эти шорохи, издаваемые подошвой, были практически громкими в обволакивающем безмолвии. ЧонУ не сомневался, что это именно он.       ...После убийства всех жителей общежития он около месяца провел в больнице. Каждый день он видел из окна своей палаты мужчину в черном. Он стоял, молча смотрел на ЧонУ, будто поджидал его, и иногда ему удалось застать, как он испаряется за деревом или кустом. Он пропадал, как только на глазах ЧонУ появлялись слёзы.       Он собственноручно проткнул ему шею, видел его труп и безжизненные глаза, покрытые пеленой. Голыми руками он убил практически всех соседей, их трупы выносили вместе с роем мясных черных мух. Он слышал запах железа, когда кровь капала с орудий убийств, смотрел им в глаза, в которых больше не было ни жизни, ни жестокости. Но они все живы. Если это, конечно, можно было назвать жизнью.       Он убил только их плоть, их дрянные души всё равно остались в этом проклятом общежитии, и рано или поздно они найдут себе новое пристанище – это лишь вопрос времени. Больше всех пугал МунЧжо. Черные бездонные глаза так и норовили затянуть ЧонУ, когда тот смотрел на него. Бледная кожа просвечивала вены, он сам был будто хрустальный, но на деле всё не так. Как только ЧонУ выписали из больницы, он, устав от появлений МунЧжо за окном, сразу же пошел в общежитие. Один глаз видел настолько плохо, что он еле мог разобрать свою руку, вытянутую перед собой, а остальные травмы всё ещё болели, напоминая о драке и об убийстве МунЧжо.       Несмотря на заклеенный повсюду желто-черный скотч, ЧонУ без труда проник внутрь. В нос врезался сладкий запах протухшей крови, гудели мухи над ухом, а само наполнение будто постарело на несколько десятков лет. Выцветшие обои, местами облезлые и запачканные в крови; побитые косяки, посыпавшаяся штукатурка, сбитые плинтуса и поломанные дощечки пола нагоняли на него тоску. На входе его встретила хозяйка. Она устало улыбнулась ему и протянула ключ. 303 комната.       Пройдя чуть дальше, он встретил близнеца. Тот хихикал, но будто кто-то выкрутил громкость на минимум, и теперь этот смех был еле слышен даже вблизи.       Дойдя до своей комнаты, он открыл её, но заходить не стал. Вместо этого он вошёл в соседнюю. МунЧжо сидел на кровати, словно не умирал вовсе. Его тень падала на подушку, он был вполне плотский, дышал, шевелился. Они встретились взглядами, и ЧонУ понял, что сошел с ума. Потрогал его – хоть и немного холодный, но всё же он был твердым.       Все ещё держась за его плечо, ЧонУ рассмеялся, будто окончательно потеряв рассудок. Его смех, хоть и громкий, будто глушился чем-то и не проникал дальше этих стен. Он трогает мертвеца. А этот мертвец улыбается, сверлит черными глазами его, будто хочет вот-вот напасть.       И тогда ЧонУ понял – он подписал себе приговор ещё тогда, когда поселился сюда. МунЧжо не отпустит его, даже если он сам умрет. Скорее всего, мужчина откопает его труп и вернёт душу, так и не давая вкусить долгожданное спокойствие.       ЧонУ точно искали, он уверен в этом, но кто будет проверять это здание? Оно своим видом будто кричало, что внутри нет ничего хорошего, и никто не решался туда зайти. Никому даже в голову не пришло, что всё время он загнивал с мертвыми соседями тут, слушая иногда жужжание мух и писк крыс.       Ему некуда идти. Его жизнь – сплошное неудачное стечение обстоятельств, несмотря на которые он пытался не унывать. Он отдал своё жизнелюбие ещё давно, сейчас в нём абсолютно нет ничего; он смирился. Нет больше сил барахтаться, и молоко полностью заглотило его.       Через пару драк, в которых МунЧжо был особенно жесток, ЧонУ стал больше похож на неживое тело с трупными пятнами, да и, к тому же, тот сломал ногу, а идти в больницу было бесполезно. Она неимоверно болела, ЧонУ каждый день мучила сильная боль, которая то замедляла сердце, то ускоряла. Пот на лбу проступал, а марля, засунутая им же в рот, чётко повторяла след от зубов. Пару раз он терял сознание, сходил с ума от боли, но всё же кость срослась, хоть и неправильно, но срослась. Он хромал, когда ходил, больше не мог бегать и практически не мог шевелить ногой. Это всего лишь тело, всего лишь оболочка...       На пороге стоял МунЧжо. ЧонУ лениво оглядел его. В темноте он казался до смерти страшным. Его большие черные глаза, немигающим взглядом смотрящие на него, нагоняли ужас. Черные волосы и черная одежда практически сливались с остальным интерьером, а бело-синяя кожа не выражала никаких признаков жизни. Но он его не пугал. ЧонУ почувствовал тоску и отчаяние, но всё же лениво встал, несмотря на боль в ноге.       Музыка начала играть, кажется, вовсе не в голове. Он был уверен, что МунЧжо тоже её слышит. Антураж гудящего холодильника и ночной темноты лишь добавляли в сердце ЧонУ ноющую печаль, хотелось снять с себя кожу и вывернуть лёгкие наизнанку, чтобы вдохнуть свежий воздух.       Хромая, он подошёл к МунЧжо. Тот стоял неподвижно, лишь глазами следил за слабыми движениями ЧонУ. Положив руку на плечо, он взял холодную кисть мужчины. МунЧжо лениво подыграл ему, невесомо укладывая свою руку на его талию. Музыка играла, будто из поломанного граммофона, потрёпанного временем и сыростью, но всё ещё передавая клавишные звуки этой томной, печальной мелодии.       Они двигались в такт, не отрываясь друг от друга, хоть и смотрели по-разному. ЧонУ, сквозь душевную боль, не замечал боли в ноге, лишь медленно кружился в танце с МунЧжо, будто приняв свою участь.       На глаза набегали слезы, и он не смахивал их, а продолжал смотреть на МунЧжо, будто спрашивая, за что ему это всё. Но мужчина молчал своим взглядом, лишь зачарованно смотрел на него.       В вальсе со смертью ЧонУ наполнился всеми чувствами, которые так долго скрывал. Его сердце разрывалось от боли и несправедливости, кости трескались от тоски, лёгкие отказывались принимать в себя воздух из-за накопившихся слез. Органы внутри скручивались, стоит ему вспомнить, что ближайшую вечность он проведёт с ним, а кровь застынет в венах и артериях при воспоминании о том, что он планировал сделать в жизни. Увы, ему придётся танцевать с абсолютом печали ещё очень много времени.       Музыка чуть стихает, и они медленно останавливаются. Где-то между отчаянием и надеждой мы теряем себя. ЧонУ аккуратно приближается к его лицу. Его, пока что живые, губы покрывают мертвенно холодные.       Они сливаются в поцелуе, и лишь соленые слезы ЧонУ попадают им в рот. В каждом его дне есть мелодия, полная отчаяния, и его несчастная судьба нашла своё отражение на пустых и пыльных страницах брошенной книги.