Ночь, когда мёртвые поднялись

Версаль стоял угрумый и величавый, как отражение своего монаршего владельца Людовика XIV и неоспоримое доказательство его величия. Ноябрь лёг на близлежащие сады первыми холодами, дождями и осыпал все листья, с которыми пришлось долго возится садовникам, и потому богатое барокко с добавлениями класицизма выглядело ещё ярче на фоне тусклого серого неба, обещающего новый дождь. Пока холодные капли не застучали по крышам и тропинкам, стояла необычная, напряжённая тишина, вызывающая чувство скорой опасности и чего-то страшного, неумолимо надвигающегося на Францию - не с запада, востока или юга, не с Испании или Швейцарии - с высоты, с неба страх опускался вниз на Землю и разносился неласковым ветром в разные стороны через леса и реки, холодные и недружелюбные в тот день. Что же было не так? Почему природа тревожно молчала? К чему она прислушивалась? Ответ - в календаре. То было 2 ноября - День всех усопших, отмечаемый сразу после Дня всех святых. Для католиков это значимый и важный день, возможность вернуться к воспоминаниям и помянуть ушедших родных, помочь душам в Чистилище и поддержать друг друга в общей скорби, ведь каждый несёт с собой потерю: смерть уносит друзей, родителей, детей, братьев и сестёр, и сегодня - время вспомнить и помолиться. Итак, это было 2 ноября конца 1670-х или 1680-х годов, которые похожи друг на друга как две капли воды и избавят нас от лишний уточнений. Люди возвратились от служения заупокойной мессы и молитв за души в церквях, побывали на кладбищах и теперь устремлялись в Версаль на карнавал в честь Дня всех усопших, что начнётся с приходом темноты и должен подарить новую надежду. В колясках и каретах ехали мужчины и женщины, ещё не утеревшие слёз, печальные, угрюмые, нуждающиеся в напоминание о свете, от которого ограничивались завешенными окнами. Последние лучи терялись, лишь согрев изящную резьбу по дереву на коляске и не достучавшись внутрь, но хватались с особым рвением за выступы, как какой-то нищий, умоляющий о помощи. Неценимое солнце затухало под тяжестью висящих в атмосфере рыданий, и укатывалось все дальше за горизонт, скрываясь от человеских глаз. Печаль, царившая вокруг, все больше угнетала. Слезы скапливались в глазах просто от сострадания, даже если оплакивать было некого, хотя такой человек вряд ли нашёлся бы в то время, разве что какой безродный бродяга, забывший или незнавший своих родных. Такие сейчас стояли на площади и принимали обильную милостыню, а взамен просили Господа успокоить души ушедших. У крыльца перед одной из дверей прохаживался мужчина, по-видимому, знатный, потому что рядом стояла карета, запряжённая четверкой испанских лошадей, изящных, высоких, длинношеих. Более того, на нем был жюстокор синего цвета, который Король-Сонце разрешал носить лишь приближенным. Расшитый шнурками, вышивкой, с позолотой и серебряными пуговицами, он выдавал положение этого господина, так что даже маской этого было не скрыть. Однако дама, карета которой подкатилась чуть позднее, узнала человека вовсе не по одежде, а по лошадям, ведь столько раз она оборачивалась на улице прослеживая глазами прекрасную четверку герцога Чон Чонгука. Она и теперь поглядывала через прорези маски и сетку вуали на прекрасных животных. Это действительно был Чон Чонгук - дворянин, приближенный к королю. Он смотрел куда-то вверх так внимательно, сосредоточенно, что можно было подумать, будто он обращается к Богу, если бы не было хорошо известно его пренебрежение к вере, скрываемое в присутствии короля, верного католика, но прекрасно читаемое в сегодняшнем его раннем уходе из церкви, которую он посетил разве что из долга. Значит, он просто любовался стайками птиц, летающими высоко над крышами в стремительно темнеющем небе. В их беззвучном и плавном полёте читались все события сегодняшнего дня, его тревога, связь с иным миром через кладбище, бесконечные поминания, горечь и сожаления. "Так и мы летим в пропасть: медленно, но верно, " - подумал про себя герцог Чон, находившийся в мрачном настроении, которое, впрочем, не сковывало его действий и не вызывало желания уединиться для раздумий и слез - это было отнюдь не в его стиле. Он наслаждался этим вечером по той причине, что мог не притворяться, ведь сколько он натерпелся притворства при дворе короля одному Богу известно. Тишина же, охватившая мир, давала приятный покой ушам, который пробирался по телу, охватывая умиротворённостью. Вечерние сумерки выбирались из укромных уголков и заполоняли мир, затягивая его тревогой и холодом. Птицы делали последние круги над роскошным дворцом, охотясь на мелких мошек, падающих жертвами даже в такой день. Мрак не разгоняла луна, смотрящая на людей каждую ночь свысока и усмехаясь их мелочности, она лишь освещала предметы, делая их словно вырезанными в пространстве и прокладывала блестящий путь призракам, желающим сойти на Землю, своим серебристым светом. Все приобретало таинственный оттенок, и даже ветер, молчавший днём, подымался над садами, свистел уныло и печально, пугая знатных господ, стягивающихся к центру управления Франции - Версалю. Здание казалось все больше, могучественее, словно военная крепость, украшенная лепниной и колоннами архитектором, который видит красоту среди человеческой борьбы, естетику среди войны и нежность среди низости. Большие окна, с которых лился мягкий свет, смотрелись изысканно и будто тоже боялись прихода тьмы, страшились прятать за собой живых и видеть по саду гуляющие тени, мысль о которых уже сейчас холодит незащищенные участки тела. Ветер все гулял по просторной площади прилегающих територий без страха: он сам целует каждого умирающего, пробравшись ли через приоткрытое окно или увидев на площади. Он хватает последний вздох и несёт ввысь к Богу, дабы передать последнее "Прими мою душу", обращённое с такой мольбой, отчаянием и грустью. Души уносились все без исключения, даже если последним было отчаянное "Я хочу жить!", ведь время отсчитано и течёт, как вода в фонтанах, и больше не возвращается на то же место, утекает в безизвестность, вслед за собой утягивая людей, оставляя лишь никчёмное их тело на грешной Земле. Ветер треплет свежие цветы на могилах кладбища, вспоминает, как ласкал холодеющие щёки человека, лежащего теперь под землёй трупом. Не оживёт, не встанет: спета его песнь. Чон Чонгук переступил порог Версаля, когда часы над входом пробили полночь. Он шёл по коридору, стуча красными каблуками сапог и тяжелым мечом, отделанным золотом, инкустированным сапфирами и рубинами, украшенным инициалами, и лунный свет прокрался за ним, освещал спину и широкополую шляпу, декорированную синей лентой, в темноте становившейся едва не чёрной, и двумя перьями. На первом же повороте его захватил свет, утянул, обнял, согрел, но тревогу выгнать из души, к несчастью, не сумел. У входа в Зеркальную Залу, откуда уже слышалось дыхание праздника, он не медлил, вошёл без страха, цокнув каблуком по мраморному полу, объявил о своём приходе лучше всякого слуги и остановился посмотреть. Много дам кружили по залу, одетые в самые разнообразные платья, но герцог на них не смотрел: они не имеют никакого влияния при дворе. На мужчин он же напротив смотрел весьма пристально, пряча за маской свои эмоции, оценивал быстро обстановку и проходил все дальше. С другой стороны в залу вошёл Людовик XIV в сопровождении свиты. Жюстокор, шейный платок, кюлоты, чулки его были расшиты бриллиантами, которые отражали свет свечей и прекрасно блестели, черным кружевом, как дань печали, и серебром под цвет луны. Он шёл медленно, бросал по привычке снисходительные улыбки налево и направо, хотя их не было видно из-за маски, получал в сто раз искренее поклоны и шествовал дальше. Герцог Чонгук, подошедший, тоже получил взгляд в свою сторону и улыбку, спрятанную за маской, сделал почтительный поклон и остался безмолвным. Остальные люди заговорили, они пытались разгадать, кто прячется за масками, но имён не называли, ведь считалось, что сама смерть бродит в этот день ночью между людьми и ищет себе избранников. Чтобы она не узнала, люди прятались за иссскуственными лицами, отходили от света, но после снова тянулись к нему. Беспокойство читалось в каждом взгляде, единственном, что оставалось живым в обликах людей, ведь даже голоса потеряли свою резвость. Громко не говорили, не смеялись, только перешептывались, создавая в помещении равномерный гул голосов, усиливающийся к центру, где стоял король. Вскоре разговоры стали ещё тише: оркестр заиграл плачущую мелодию, напоминающую заупокойную мессу, но не являющейся ею, ведь та уже была отыграна днём. Люди устали и потому больше не лили слёз, дамы облокачивались о своих мужей, прикрывали глаза и покачивались в такт, заламывая тревожно брови. Эта толпа, всегда такая пестрая, сейчас была вся темной и источала этот мрак в пространство. Если бы случайный прохожий мог бы заглянуть в высокие окна второго этажа, он бы отпрянул в страхе: таким пугающим было это зрелище безулыбчивых лиц в масках, стоящих под светом множества свечей на богатых подсвечниках среди унылых звуков надрывающихся скрипок. Зала вокруг блестела роскошью убранства: лепниной, канделябрами, колоннами и пилястрами, которые сейчас совсем не трогали забывшихся присутствующих. В панелях зеркал отражалась вся эта картина глубочайшего уныния и тревожного танца пламени тысячи свечей вместе с хрустальными люстрами, которое так трепыхалось, будто находилось под ветром или стремилось перерасти в пожар и уничтожить все. Нотки непокорства сквозили в этом танце тысячи душ, объедененных неволей, как и в аккордах играющей музыки. В этих звуках слышалось отчаянное "Нет!", крикнутое в лицо смерти, протягиющей свои неласковые руки, все равно безвозвратно угасшее серез секунду так же, как и жизнь. Не больше, чем колебание воздуха, не значительнее упавшего листика. Дамы не открывали глаз, боясь увидеть вместо залы, украшенной красным и черным бархатом, Чистилище или кладбище с призраками, в которые их перенесли таинственные звуки музыки. Они даже не шевелились, чтобы смерть или её посланника не почуяли в них людей. Страх быть схваченными когтистой рукой и утащенными в небытие возрастал с каждой минутой напряжённого молчания и достиг своего предела, когда музыканты отыгрывали особенно эмоциональный отрывок. Раздался крик одной дамы, не перенесшей напряжения и лишившуюся чувств от лёгкого дуновения сквозняка, которое она приняла за дыхание мертвецов. Раздалось ещё несколько вскриков из разных концов людей, которые тоже подумали о нападении потустроннего на живых. Тем временем смычки музыкантов запляласи быстрее, музыка поднималась ввысь к картинам на потолке с победами короля, кружила там, рвалась наружу и билась в стёкла, отчаянно устремляясь к тем, о ком лились сегодня слёзы. Головы начали кружиться от какофонии звуков отчаяния, тревоги, страха. То был крик безумия в полную силу, словно звучащая ненависть стоящего перед виселицей, молчавшего долгое время и вот теперь видящего глаза горожан, желающих его смерти. Он ревёт и трепыхается, как каждая нота тревожного сочинения, исполняемого сейчас умелыми руками, как каждый звук, вырывающийся наконец на долгожданную свободу. Они кричат один громче другого о своей боли, о разорванных сердца, о душе, они уже не молят - они воют от несказанного, накопившегося, но незабытого. Невозможно закрыть уши и не слышать: отчаяние витает в воздухе, чувствуется кожей и будто с воздухом вдыхается, а после разносится по венам. Оно везде. Оно - сущность людей, замерших тенями в пространстве, что будто и не дышали. Они стояли неподвижно, пока вокруг освобождалось зло, рвало пространство и безумно плясало, наконец освободившись. Гроза получила тот же размах в зале, что и в отрытом океане, когда внезапной бурей налетала на моряков, вторгшихся в пространство бущующей стихиии. Теперь же эта стихия сама прорвалась к людям, вылетела из-под смычка скрипки там, где тот только коснулся струн. Она дрожала, как колеблющиеся листья на сильном ветру, звенела над головами с невыносимой силой, сдавливала людей, прижимала к полу и не оставляла возможности шевельнуться. Какой-то жестокий дирижёр руководил этой музыкой, этим эхом песни из Чистилища, вызывающим неподконтрольную дрожь тела, которое переставало слушаться разум, лишь вливалось в поток звучащих нот. Была ли этим дирижёром сама Смерть? Ещё один взмах смычка - и все внезапно стихло. Под потолком ещё звучали заблудившиеся ноты, метавшиеся вверху как потерянные призраки в поиске своего покоя. Они были как последние звуки ударов земли о крышку гроба, отзывающиеся в сердцах присутствующих той же дрожью, что охватывала недавно тело. Мелодия стихла, а впечатлений не исгладить: сущность перешита, сознание перевернуто, все спутанно, переписано, перечеркнуто. В ином непривычном порядке, правильном ли - непонятно. Смешалось словно добро и зло, жизнь и смерть в один хоровод мимолётных чувств. Люди тяжело дышали и отчаянно хотели выйти, потому что у всех появился отчётливый страх: оборвалась музыка, оборвётся ещё что-то. Вот прямо сейчас, в этот момент. Уйти, уйти, уйти. В панике создалась давка, которая ещё больше испугала господ, дамы падали в обморок от недостатка свежего воздуха. Все суетились, создавая всё больше хаоса, среди которого спокойно отставляли свои инструменты музыканты - проводники страха внутреннего, который засел в сердце каждого ещё сегодня утром, на поверхность, да король, раздосадованный суматохой. Людовик XIV захлопал в ладоши, призывая к тишине, слуги бросились наводить порядок в толпе, вывели некоторых дам, особенно громко кричащих, остальных же вернули назад. Тишина воцарилась внезапно. Король прошёл вперёд с той напряженной спиной, по которой опытный придворный догадается о недовольстве, и каждый шаг его отбивался стуком каблуков о пол и доносился даже в коридоре. Он ступал размеренно, чётко, словно солдат на плацу, и не было ни одной больше улыбки в сторону на протяжении всего этого пути. - Тишины, господа и дамы! - сказал он строго, взойдя на помост, специально установленный в одном конце залы. Затихли последние шарканья, и люди снова замерли безжизненныии тенями. - Сегодняшний день сложен для каждого, кто имел несчастье потерять, но одновременно с тем важен для верных католиков по той причине, что мы должны молиться за души ушедших. Этот день - время памяти, но, - он высоко поднял руку, - но никак не опасности! Господь Бог дарует нам жизнь, всемилостивно оставляет некоторое время, чтобы остаться в земном мире, но не говорит, когда оно оборвётся. Час каждого из нас настанет неизбежно, а потому, чего страшиться? Мы молим Бога о продолжении наших земных дней, но не можем идти против его воли, а потому со смирением принимаем свою участь. Те часы, дни, или месяцы, что нам отведены, мы не должны проживать с мыслью о их конце, с печалью в сердце, достаточно вести благочествиую жизнь и сторониться порока, чтобы не искупать свои грехи после. Речь короля была очень похожа на ту, что выслушивали люди от священников несколько часов назад, но теперь внимания к ней было больше, потому что выше стоял говорящий. - Много поколений до нас уже под землёй, но, хоть тела их покоятся, они живы в нашей памяти. Есть нечто большее, чем замершее сердце, нечто нематериальное и необъяснимое, а более того - бессмертное, это слава деяний и дух. Мы молимся и очищаем их души, надеясь на спасение, и это объединяет нас с предками, в рукописях которых мы ищем совета, в делах - вдохновения. Мы все - их дети, и наша обязанность - помнить, ведь это единственное, что мы можем сделать. Наши слёзы не осушат их, печаль не поможет восспрянуть. Они свою жизнь прожили, этого не изменить, а наша ещё может преобразиться. Итак, в сегодняшний день мы отдаём дань памяти павшим героям, великим правителям, учёным и даже безымянным теням. Мы помним всех и молимся. Перед вами сейчас шествие памяти, которое поможет вам вспомнить каждого великого из истории Франции, - король закончил свою речь, указав на дверь. Все замерли, вздох прокатился залой и умолк где-то в углу. Глаза истремились на дверь, через которую когда-то вошёл король и на которую он теперь указывал. Музыканты снова затянули музыку, которую перебил шелест одежды вошедших людей. В залу потянулись актёры в образах известных правителей Франции Средних веков: Хлодвиг I с длинными усами, переходящими в бороду, которой любой бы позавидовал, великан Карл Великий, одетый скромно в рубашку и штаны из льна и шелковую тунику до колен, Гуго Капет в мантии светского священника, невысокий и худой Людовик IX Святой, строгий Филипп II со шрамом на правом глазу от стрелы, Филипп IV Красивый, похожий на скульптуру исскусного мастера, малоподвижный и величественный, Карл VIII в красном халате с меховым воротником и черной шляпе, украшенной золотыми узорами, светловолосый Людовик XII в королевском облачении. Они шли не так, как недавно Король-Солнце по этой же зале, - они плыли медленно и совсем не стучали обувью о пол. Мрак пытался охватить их полностью, но свечи боролись с ним, освещая фигуры мягким светом, а позже, взятые в руки этим воплощением воспоминаний, ярко освещали лица без масок, словно сошедшие с портретов, и даже не колыхались от дыхания. Призраки двигались угрюмой процессией, словно направляясь на свои же похороны, и их угрюмые лица, обрамлённые темнотой, неподвижно замерли, словно в ожидании. Они были ожившими статуями, движущимися тенями, большими, реалистичными, но неживыми. Далее шли Жанна д'Арк с мечом в руке, который издвал жуткий лязг, бившись о доспехи, Дионисий Парижский в римской одежде, Франциск Ассизский в коричневом одеянии с веревкой, завязанной вокруг талии - это были святые католической Франции. Они шли ещё более мрачно, угрюмо, не смотря перед собой, словно не желая видеть людей, которые замучили их до смерти несколько веков назад, а теперь другие желают почтить. Они выглядели смирившимися, решившимися на новые муки, если их снова захотят им подвергнуть но застывшая в глазах боль говорила, что они всё ещё могут чувствовать. Мучительно медленно тянулась эта процессия уныния и скорби. Следом появились учёные, в очках и серьёзные, но большинство не узнало их в лиц. Далее - философы, писатели, историки. Последним был простой народ, одетый в маски как безмолвный указ на то, что они тоже боялись смерти, бежали от неё, но та настигла быстрее, это как напоминание о бренности и временности. Герцог Чон стоял неподвижно, но из-за высокого роста все равно выделялся из толпы. Он посторонился, когда процессия шла мимо, и остался у зеркала, когда её участники в руках со свечами взятыми с подсвечников вытянулись в центре в две линии, обращённые лицами друг к другу. Возле себя он заметил мужчину, представляющего, вероятно, священника или монаха в чёрной мантии и капюшоне, а вот юноша напротив относился к знати: бархатный камзол, рубаха с пышными рукавами и кружевным воротником, перо на шляпе, рапира с инициалами на эфесе - выдавали человека богатого. Он стоял лицом, и потому рассматривать его было легко. Герцог первым заметил глаза, словно являющиеся продолжением маскарадной маски, неподвижные и со взглядом в беспредельность, они пугали и вместе с тем притягивали, как тянет к себе бушующее море случайного наблюдателя завораживающей опасность, свободой и неограниченной волей. Только в зеницах этих не буря - пустырь, там нет света внутреннего - только отражение свечи, трепыхающейся и беспокойной, колеблющаяся не от дыхания, а словно от страха. Сквозняка не было и другой огонь горел слишком спокойно, а этот один танцевал, лизал отчаянно воск, словно желая самостоятельно приблизить конец. "Как он красив, " - подумал герцог, осматривая человека, стоящего прямо, вытянувшись, словно свеча в его руке, но без пламени. Оно уже потухло, оставив налёт чёрного пепла на сердце да печаль в глазах, превратив цветущую юность в угрюмость кладбища. Чонгук не понял, почему ему на ум пришло именно кладбище, может оттого, что парень действительно выгядел так, словно вышел из могилы, а может просто день был такой и думалось только о потустороннем. Отвлекаться на других он, впрочем, не желал и продолжал любоваться точёной фигурой в жёлтом свете, такой неподвижной, словно статуей, такой красивой, словно иллюзия. На мгновение показалось, что это не реальность - сон, и вот-вот нужно будет проснуться, потому что прекрасные сновидения не бывают с нами долго. "Тем лучше, " - решил герцог и вырвался из ровного строя придворных во власть недружелюбных взглядов стоящих актёров. Он переступил полосу свободного пространства между двумя линиями "душ" с замиранием сердца и ощущением, словно отделяется от одного и примыкает к другому, хотя и по ту сторону, и по эту стояли как живые, так и нет. Интересующая его личность не обратила на его переход никакого внимания, неживые глаза не стали заинтересованее ни на долю, ноги не сделали ни шагу в сторону, будто они и не имели такой возможности, будто кукловод забыл про свою куклу и оставил её безвольно висеть. Чон Чонгук проскользнул между двумя плечами и остановился за спинами, словно присоединившись к замершим душам, добровольно стал в их ряд и не нарушал молчания некоторое время, то ли обдумывая, то ли опять любуясь белой шеей и кучерявыми волосами стоящего спереди. - Как ваше имя? - он не смел нагло нарушать молчаливую напряжённость мгновения, а потому спросил тихо, смешав свой шёпот с дыханием стоящих вокруг и с треском деревьев за окном. Маска повернулась к нему, но она закрывала слишком большую часть лица, чтобы на нём можно было прочесть эмоции. Одно можно было сказать: глаза были всё так же безжизненны, и надежды на их огонь не возникало, будто не было для него места в этом чёрном пожарище. - Ким Тэхён, - сказал тихий голос, звучащий будто не в пространстве, а сразу в голове. В нём присутствовали нотки горечи, печали и вместе с тем угрюмой заинтересованности, словно приговорённый задал вопрос о своей семье. Впрочем, обычно интирес проявляется с большей силой, а потому это можно было назвать вежливой учтивостью, ведь взгляд на собеседника - не такое уж большое поощрение, тем более такой потухший. - Ким Тэхён, - сказал тихий голос, звучащий будто не в пространстве, а сразу в голове. В нём присутствовали нотки горечи, печали и вместе с тем угрюмой заинтересованности, словно приговорённый задал вопрос о своей семье. Впрочем, обычно интирес проявляется с большей силой, а потому это можно было назвать вежливой учтивостью, ведь взгляд на собеседника - не такое уж большое поощрение, тем более такой потухший. - Ким Тэхён, - повторил человек, как будто и не верил в то, что Смерть сейчас бродит рядом, а может и без того её уже видел? Чонгук внимательно всматривался в эти глаза, но никак не мог дать ответа, в один момент ему казалось, что это живой человек, а в другой - что призрак. - Я жертва Варфоломеевской ночи, события, которое вы все забыли и которое, как вы думаете, для вас ничего не значит, - продолжил он с вызовом. - Я думаю по-другому: я вижу каждого из вас рядом с собой, одной ногой уже в могиле, а другой - на непрочной почве - жизни, и вот этот католик, - он указал на короля без страха широкими, быстрым и злым жестом, - гниёт на моих глазах. Десятки тысяч гугенотов погибли, и я искренне желаю католикам такой же участи, потому что вы - потомки убийц. - Это ладно, - отмахнулся герцог, ничуть не задетый или встревоженый, - это всё очень интересно и вам, конечно, нужно отработать свои деньги, уплаченые за роль, но бросьте это. Кто вы на самом деле? - На самом деле я тот, кто хочет закопать живьём каждого католика, а после сжечь Папу на их могилах. И пусть мне кто скажет что-то про Библию! - он крикнул слишком громко, чем привлёк лишнее внимание, но ничуть этим не смутился и продолжил: - Бог не услышал моих молитв, он не был рядом, как обещал, он отказался, предал, бросил, а я должен продолжать просить? Биться головой в закрытую дверь?! - Вы, право, слишком импульсивны, - поспешил его остановить герцог. - Я думаю, нам не стоит обсуждать это прямо здесь, но если вы хотите, мы можем выйти. - Давайте же, если вы не боитесь, - лёгкое согласие прозвучало со смешком, - на лестнице действительно говорить лучше. Они шли и герцог чуть повернул голову, чтобы проследить за спутником в отражении зеркала, но не увидел его там, обернулся, а тот уже выскользнул за дверь. Хлопок двери отделил их от залы и бросил в тишину пустых лестниц, освещённый свечами, неизменными свидетелями всех балов, вечеров и карнавалов. Если вы убегали в укромный уголок для беседы - свечи всё равно оставались слушателями. Может потому они горят так тревожно, трепыхаясь, что знают о всём том мраке, что сгущается над людьми, о всей той лжи, что таится в их душах. А может, они не подслушивают, а пробираются в сердце через единственный вход - глаза, а после узнают, какая тьма там сосредоточена. Даже в этих кукольных глазах напротив поселился огонёк, не внутренний, а всего лишь отражение внешнего - шпион, засланный светом, чтобы раскрыть тьму. Закроешь веки - ночь. Или это твой внутренний мир? Зарозший пороком, без света надежды, злобный, с воющим одиноким ребёнком внутри, который должен был вырасти, но в итоге просто заперт в клетке границ и правил, с бесконечными стопками записок и заметок таких важных, что при потере одной потеют ладони: на них нарисована личность. Ложная, выдуманная, но удобная, красивая, такая, чтоб влиться в общество из таких же фальшивых людей без всяких препятствий, чтобы продолжить игру и не остаться где-то на краю, выброшенным. Об этом думал герцог Чон, смотря в глаза Ким Тэхёна, или, может, читал это в них, будто в раскрытой книге. Так они сами по себе пустые, не несущие ничего важного, если не присматриваться, а вглядишься - и там история. Долгая и печальная, полная мыслей, неозвученных размышлений, незаданных вопросов, глубокая, но никем до конца не прочитанная. Если кто и пытался понять, то вероятно слишком поверхностно, иначе почему горы невысказанного стоят в такой пыли и покрываются всё новыми её слоями? Почему нет даже надежды на внимание в этих руинах чужой жизни, развалившейся много лет назад и до сих пор расспадающуюся по кусочкам? - Для вас сегодняшний день просто напоминание о том, что вы будете мертвы, а для кого-то это уже реальность. Чьи-то кости прямо сейчас лежат занесённые землей без памятников, похорон, поминаний просто потому, что кто-то посчитал себя всемогущим, возомнил себя Богом, дал себе право вершить правый суд и убивать, - опять звучит изобличающий голос. Зачем он это говорит? Зачем? Кого должны достигнуть эти слова? - Вы все боитесь смерти. Почему? Чего бояться? Смерть - вечный сон, без боли, без слёз, без печали. А вы боитесь, - звучало как наставление. - Вы лжёте, - засмеялся герцог, - если это бесконечное забвение, то почему мертвецы не могут найти покоя на кладбище? Зачем они появляются среди живых? - он всё ещё не верил, что рядом призрак, всё ещё смеялся и ждал, когда расколется актёр. - Да потому что им не нашлось там места! - вспылил собеседник, ударив ладонью по перилам лестницы. - И потому, что они жаждут расправы, как и я. Мы все сегодня здесь не для забавы или смеха, - он сказал с раздражением, будто теряя терпение. - А для чего же? - был задан резонный вопрос голосом вкрадчивым, незаинтересованным, но подталкивающим к рассказу. - Для того, чтобы доказать людям, что они не Боги, что тоже смертные, - свечи колебались от звучащих слов, запертых между лестницей и стенами, но достигающих главной цели - Чон Чонгука, - чтобы показать вам вашу низость, чтобы послужить живым доказательством вашей жестокости. Пройдёмте со мной и я поведаю Вам больше, - он начал спускаться по ступенькам вниз. И тут Чон Чонгук осознал: это был не призрак, а человек, задумавший убийство. Он простолюдин и попал в дворец как актёр, а теперь желает крови. Но зачем он об этом так открыто говорит? Времени думать не было, минуты утекали нещадно, и герцог среагировал быстро: он вынул меч из ножен, сделал несколько быстрых решительных шагов. Меч разрезал пространство со свистом поражения своего владельца, а Ким Тэхён, ускользнув от лезвия с немыслимой скоростью, шёл дальше гордой походкой. Герцог остался поражённым: "Что за чертовщина?" - подумал он про себя. Непонимание и тревога скатились комом с верхних ступеней, сосредоточились вокруг, и вдруг пришло решение бежать. Он взлетел к двери, но только взялся за ручку, как почувствовал на своей шее ледяные руки, сжимающиеся всё сильнее с каждым тяжёлым вздохом, и замер. Это были ладони словно самой Смерти: холодные, цепкие, сильные и тянущие на дно, которое уже мелькало перед глазами серыми точками поплывшего пространства. Он захрипел - сильнее сжались пальцы, он махнул мечом себе за спину - послышался зловещий смех. В голове стучало непокорство, страх, желание победить любой ценой, отчаянное "Я буду жить!" в каждом вырвавшемся на свободу хрипе, запоздалое осознание "Это не человек" и вина. Кожей спины он чувствовал прикосновение того потустороннего, что пророчет утянуть за собой, преждевременно утопить в могиле, как топят котят в реках, и покрывался потом страха. Дрожащими пальцами он тянулся к двери, упорно противостоя рукам, тянущим его вниз, что, судя по силе, хотели не только задушить, но и переломить шею. Жизнь ему была дарована, Смерть отвернулась на минутку, он ухватился за ручку двери и дёрнул. Давление в один момент пропал, дав возможность воздуху ворваться в лёгкие с молниеносной скоростью, что положило конец борьбе, которая длилась несколько минут, а показалась вечной. От неё накатило необычайно волнение, подкашивались ноги, дрожали руки и стойкое желание бежать лишь возростало. Он ступил в залу как только смог побороть дрожь, объявшую его всего, и снова увидел картину королевского карнавала с тысячью свечей и множеством гостей. Здесь словно ничего не произошло: придворные все также говорили полушёпотом, стоя вокруг короля, а тот благосклонно кивал головой, горели свечи, начинали расставлять столы для привычного пира, который сейчас был символичным: поминали усопших. Чон Чонгук вошёл словно обновлённым, перерождённым, он смотрел на всё вокруг будто через пелену тумана, который стелился перед глазами, видевшими не так давно опасного призрака, и от этого всё казалось странным сном, игрой воображения, но никак не реальностью. Случайное происшествие, случившееся по его собственной неакуратности, перевернуло его мировоззрение, сколыхнуло его внутренний мир, который долго не становился прежним. В тот день то самого рассвета люди не рассходились, неосознанно желая собраться вместе, ведь так казалось безопаснее, словно король мог их защитить. Судьба была благосклонна, и жертв действительно не было, и даже люди, выходившие в сад и к фонтанам, вернулись благополучно, чем поселили облегчение в дуще герцога: он волновался по этому поводу, а потому сам не выходил до позднего утра, когда выкатившееся на небосвод солнце ярко осветило город. С восходом все поснимали маски и долго подшучивали друг над другом и теми, кто не смог узнать знакомых. Чон Чонгуку было не смешно: он заметил гостей, которые масок не сняли, а просто вышли и расстворились в садах. Он следил из окон за их медленным отдалением от дворца с чувством облегчения и освобождения: его тревога начинала отпускать вместе с уходом призраков. Дыхание, не выровнявшееся после удушения, наконец-то перестало быть рванными и бесспокойными, отчего и сердце больше не колотилось бешенно несчастной птичкой, запертой в клетке. Он сделал глубокий вдох и такой же выдох. Снял маску. Начинался новый день, полный своих хлопот, визитов, разговоров, службы, и он был особенно желанным после ночи, в которую герцог чуть не лишился жизни. Это рассвет был новым началом, словно перерождением его души, осознавшей много важного в одно мгновение, которое было так необходимо для его душевного роста, но так дорого обошлись для физических сил. После пережитого он не стал прежним, и даже теперь, бродя по кладбищу в День всех усопших через три года, он чувствует тоже, что было в его душе в тот день: желание сбежать, укрыться и опасность, нависшую где-то сверху. Кажется, что за ним постоянно кто-то наблюдает, прячась то там, то там, не показываясь, но и не отходя ни на шаг. Среди ровных горбиков могил это чувство лишь усиливается и заседает так глубоко, что не отпустит ближайшие пару дней точно. Чонгук больше на это не надеется, ведь это уже часть его жизни, её неотъемлемая часть, появившаяся три года назад и переписавшая его судьбу. Он перестал быть собой, потерял покой, возможность радоваться, наслаждаться, любить, он становился похожим на того, чьей жертвой стал: угрюмый, без эмоциональный, словно лишённый души. Сначала причиной этого был страх: он постоянно боялся повторного прихода призрака, а те были: каждую ночь Ким Тэхён приходил в его сны, без маски, удивительно красивый, утончённый, нежный, то угрожая, то улыбаясь, пугал так, что лишил сна. Потом это стали мысли: герцог уже ожидал ночей, чтобы увидеть красивый мираж, полюбоваться ним, попрощаться и снова ждать. Он поздно осознал, что бы не влюблён - он был помешан. Окончательно и бесповоротно. Отступать было поздно и он решил вязнуть лишь глубже: уехал в своё дальнее поместье, разорвал связи со светом, занялся облагораживанием своей территории, что приносило хоть немного радости. Он превратился в старика, отжившего свои года и готовящемся к вечному покою, хотя был достаточно молод, чтобы жениться, завести детей, получить награды от короля и жить дружной семьёй. "Я скоро буду с тобой, - он чувствует это, закрывает глаза и вспоминает знакомый образ, - как ты и хотел, " - улыбка ложится на его бледные губы. Чужая холодная рука касается его, сплетает пальцы, мягко сжимает, поглаживает едва заметно. Он стоит улыбаясь ещё добрых пол часа, обдуваемый слабым ветерком дыхания мёртвых.