Madonna Nera

Италия, побережье Лигурии, 2003г.

Стол из красного дерева скрипит, когда Ольга Серябкина смахивает с него пепел от сигареты Лауры. Бокалы с кьянти звякают, вино плещется, джаз из колонок — что-то вроде старого итальянского лаунджа, с хриплым вокалом и ленивым саксофоном — заглушает шёпот четырёх женщин, сидящих друг напротив друга.  Ольга, в шёлковом платье с меховым воротником, щурится, глядя на Елену Темникову. Елена, с распущенными волосами и в чёрном платье, которое облегает её, как вторая кожа, отвечает взглядом, полным яда. Лаура Лукина, в строгом брючном костюме Versace, тушит сигарету прямо о столешницу, оставляя чёрный след. Мария Третьякова, с улыбкой, которая могла бы продать душу дьяволу, поправляет декольте своего алого платья и постукивает ногтями по картам, лежащим перед ней. Il Narratore, итальянец в смокинге с лицом, будто вырезанным из мрамора, стоит у края стола. Его улыбка — смесь шарма и угрозы. Он держит колоду карт, словно это не игра, а приговор. — Signore, benvenute. La città si prepara a dormire. (Город готовится ко сну.) — Его голос низкий, с лёгким акцентом Кампании. — Ma la Mafia… lei non dorme mai. (Но мафия… она никогда не спит.) Il Narratore раздаёт карты — по одной, лицом вниз. Он делает это медленно, с тем изяществом, которое обычно предшествует выстрелу. Его рука останавливается перед каждой из них чуть дольше, чем нужно, как будто он что-то знает. Или просто наслаждается их реакцией. Мария первой берёт карту. Глядит на неё спокойно, почти отстранённо, и переворачивает рубашкой вниз, не выдавая ни дрожи пальцев, ни искры узнавания в глазах. Она же бывшая любовница босса Ндрангеты, а ныне самостоятельная операторша портовых схем, ввозящая кокаин под видом стройматериалов, смеётся тихо, почти нежно. Её отели — место сходок мафии, но она метит на модельный бизнес Ольги. Лаура смотрит на свою карту чуть дольше. Краем рта усмехается, будто ей уже всё понятно. Она не верит в случайности. Она — коррумпированная журналистка, чьи эфиры топят конкурентов и продают наркорекламу, выдыхает дым в потолок. Она связана с Каморрой, шантажирует чиновников и играет на всех сторонах. Её взгляд, острый, как лезвие, останавливается на Марии. Ольга берёт карту резко, как чек на крупную сумму. Не глядит сразу. Делает глоток вина. Только потом смотрит. И улыбается. Как будто именно этой карты она ждала. Она — главарь преступной группировки, чьё модельное ателье в Милане — ширма для отмывания денег и переправки кокаина в мехах. Её глаза, тёмные, как кофе эспрессо, скользят по лицам остальных. Она знает: никто здесь не пришёл за миром. Елена… Елена криминальный продюсер, чьи клубы в Риме — центры наркоторговли, а концерты — прикрытие для поставок, наклоняется вперёд. Её пальцы сжимают бокал так, что кажется, он треснет. Она враждовала с Ольгой за маршруты клубного трафика, пока не заключили хрупкий альянс. Но её тон выдаёт, что перемирие — ложь. Она берёт карту небрежно, как сигарету у чужого мужчины. Её глаза читают, и она хмыкает. Ни удивления, ни тревоги. Только игра. Она уже играет. Даже если не мафия — будет вести себя как одна из них. Il Narratore отходит назад, сцена — их. Свет над столом — единственное, что держит их вместе. — Убит один из вас, — говорит он, как будто речь о мимолётном знакомом. — Но кто именно, знает только ночь. Он отступает в темноту, исчезая между бархатных штор. — Так. Кто-то играл грязно — признавайтесь сразу, — лениво тянет Ольга, скидывая одну ногу на другую. Платье раздвигается, показывая край подвязки. — Или мне снова быть плохим копом? — Ты и в жизни плохой коп, — отвечает Лаура, бросая взгляд, от которого у мужчин седеют виски. Она подвигает пепельницу ближе. Но не тушит сигарету. Просто ждёт. Она всегда ждёт, пока все начнут лгать. — Я предлагаю смотреть на тех, кто слишком тихий, — вмешивается Елена, в голосе которой чуть больше игривости, чем нужно. — Молчание — это либо вина, либо возбуждение. Она смотрит на Марию. Слишком долго. — А может, я просто не люблю цирк, — говорит Мария спокойно. Её голос — мед, но с каплей цианистого калия. — Мне достаточно наблюдать, как вы сами себя топите. Как обычно. Ольга склонилась вперёд, локти на столе, подбородок на сцепленных пальцах. — Я ставлю против Темниковой. Она слишком спокойна. — Это ты нервничаешь, потому что я не на твоей стороне. — Потому что у тебя всегда есть сторона. Даже если ты «мирная». — А ты слишком хочешь быть шерифом. — Может, потому что я и есть шериф? Лаура хмыкает. — Слишком рано для признаний, Серябкина. Ещё никто не умер. — Или умер, просто не по-настоящему, — добавляет Елена. — Пока. Они пьют. Смотрят. Крутят кольца на пальцах. Мафия — это не только игра. Это зеркало. Никто не хочет смотреть первым. Карты лежат перед ними — чужие, закрытые. Ни одна из них не доверяет другой, даже если та говорит «я доктор», «я мирная», «я просто наблюдаю». Il Narratore снова появляется из тени. Его шаги тихи, как смерть в дорогих туфлях. — Время голосовать, — его голос теперь звучит как выстрел в каменной церкви. Он стоит, будто ангел смерти в смокинге, и смотрит на них с выражением, будто одна из них — уже труп. Ольга поднимает глаза. В её взгляде — не просто подозрение, в нём проклятие. — Я голосую против той, — она щёлкает языком, — которая слишком молчит, а потом режет, когда спина открыта. Щёлк — бокал ставится на мрамор, кольцо по стеклу. Мария не моргает. Только расправляет плечи, медленно, будто примеряет своё красное платье на похороны чужой морали. — Bella mia, если бы я хотела тебя резать, ты бы не играла сейчас в эти дешёвые игры, — отвечает она, и в её голосе — ледяная уверенность старой школы. — Я голосую за ту, что слишком много брызжет ядом, но когда надо — молчит, как испуганная девочка. Её глаза скользят по Лауре. Коротко. Как нож по шее. Лукина выдыхает дым в потолок, не торопясь. — Dio santo, вы все звучите как школьницы на исповеди. — Она давит окурок об антикварную пепельницу с гербом Медичи. — Мой голос за самую неискреннюю суку в этой комнате. Сюрприз: это ты, Серябкина. — Ma va fanculo (да иди ты к чёрту), — бросает Ольга сквозь зубы, не глядя. — Только не забудь, кто тебя вытащил из зала суда в Генуе, когда ты чуть не утонула в собственных бумагах, cara giornalista da quattro soldi (дешёвая журналюга). — Именно, — Лаура щурится, — и потому знаю, как ты играешь. Грязно. — Рaglio di puttana, — тихо бросает Елена, наконец вмешиваясь. Она медленно тянет вино, глядя на Марию поверх бокала. — Мой голос за ту, что хочет всех спасать, а сама только и делает, что смотрит, как все тонут. — Ну ты и лицемерка, Елена, — шипит Мария, — скажи прямо, кого боишься? — Бояться? — Елена хмыкает. — Я только возбуждаюсь от страха. Особенно, когда его чувствую на чужой коже. — Все голоса отданы, — Il Narratore проводит пальцем по картам, будто даёт последнее благословение перед расстрелом. — Сегодня… никто не умирает. Но, — он наклоняется чуть ближе, — завтра может быть иначе. — Мадонна миа, — взрывается Ольга. — Вы что, совсем поехали? Она врёт, как политик в Риме! — Вот именно, — бросает Лаура. — А ты орёшь, как баба, которой не дали выиграть в бинго. — Закрой пасть, Лаура, — шипит Серябкина. — Ты с самого начала играешь не за столом, а в своей голове. Il Narratore щёлкает пальцами. — Ночь. И свет падает. Тишина накрывает комнату, как саван. Они прикрывают глаза. Но никто не спит. Мария слушает дыхание других, как будто может услышать ложь. Её руки на коленях, кольца прохладны, как гранит на кладбище. В ней — древняя злость юга. Калибр. Честь. И предательство, за которое будут резать. Ольга дышит медленно. Она думает. О грузах. О девочках, которых она отправляла к министру обороны. О подругах, что стали телами. Если она не убьёт — убьют её. Но не в этой чёртовой комнате. Не сейчас. Лаура. Она восседает как царица, даже с закрытыми глазами. Спокойна, как яд в дорогом коньяке. У неё компромат на всех, включая Il Narratore. У неё нет эмоций. Только выгода. А Елена… Она приоткрывает один глаз. Её губы шепчут имя. Чьё — никто не знает. Возможно, своё. Она слаще, чем яд, и холоднее, чем морг. И она точно кого-то прикончит. Но сначала — поцелует. Свет. — Убийство… было. Но доктор… спас. — Il Narratore поднимает голову. — Ночь закончена. — Значит, кто-то всё-таки хотел резать, — говорит Лаура. — Что ж, вот теперь начинается игра. — Che comica, questa farsa… (какая комедия, этот фарс…) — шепчет Мария, поднося бокал. — Кто из вас пытался убрать меня? — Может, ты не такая чистая, как думаешь, amore, — мурлычет Елена. — Может, тебя спасли только потому, что тебя ещё хотят трахнуть перед смертью. — А может, доктор — твой любовник, — ухмыляется Ольга. — И ты снова выжила из-за своего чёртова взгляда. Темникова кидает карты на стол. — Я устала. Хочу крови. Il Narratore стоял, будто часть декора — неподвижный, как статуя. Только глаза — двигаются. Сканируют. Считывают. Он убирает карты обратно в футляр с гравировкой, переворачивает замочек. И вдруг — звонок. Глухой, короткий. Звук из его внутреннего кармана. Мужчина вытаскивает старую раскладушку. Глянцевая, без лишних кнопок, будто из девяностых. Открывает. — Sì… ho capito. Subito. (Да… понял. Немедленно.) Он даже не смотрит на женщин. Только на стол. Потом на бокал, который разбила Ольга. И, наконец, на дверь. — Il gioco è vostro. (Игра — ваша.) — говорит он, почти с насмешкой. — Ma ricordatevi: ogni gioco ha un prezzo. (Но помните: у любой игры есть цена.) Стол немного дрожал — не от страха, нет. От напряжения, что пропитало воздух. Пахло вином, дорогим парфюмом и сигаретным пеплом. Кто-то из них точно не выйдет из этой комнаты прежней. Или не выйдет совсем. — Кто бы ни был шерифом, скажите сразу, — Мария подалась вперёд. Голос её был медовый, опасно мягкий, будто бархат, в котором прячут лезвие. — Иначе я решу, что ты — мафия, и ты умрёшь первой. Она бросила взгляд на Лену. — Даже если у тебя глаза, как у святой. Лена не отводила взгляда, только улыбнулась — так, как улыбаются, когда знают, что убьют, но перед этим поцелуют. — У святых тоже бывают трупы под ногтями, Мария, — сказала она. — Просто они молчат лучше нас. Ольга протянула руку, взяла со стола новый бокал, плеснула в него вина. — Поиграем в святую? — её голос прозвучал лениво. — Давайте, кто первый подставит щёку? Или мы начнём сразу с горла? — Ты ведь так и не сказала, что случилось с тем стилистом, — бросила Лаура. Она сняла очки, протёрла их и подняла глаза. — Его нашли в реке с наманикюренными руками. Без пальцев. — Он обделался при виде новой коллекции, — отрезала Ольга. — Буквально. Мне пришлось сдать его как ошибку бренда. — Madonna santa, — пробормотала Лаура. — Тебя даже Ив Сен-Лоран бы сжёг, если бы мог. — А ты, Лаура, — Мария прикоснулась к своей шее, где цепочка тонко обвивала кожу, — всё ещё передаёшь эфирию рекламный слот за кокаин? Или теперь торгуешь эфиром, как телом? Лаура рассмеялась. Громко. Острым, насмешливым голосом. — Я торгую вниманием, Мария. А оно дороже всего, что ты прячешь в своих гостиницах под видом стройматериалов. — Девочки, — Лена поднялась, обошла стол, провела пальцами по плечу Ольги. — Мы ведь все преступницы. В каждой — по пуле. В каждой — по плану. — И в каждой — по предательству, — добавила Мария. Она медленно потянулась к бокалу, не сводя глаз с Ольги. — Или вы забыли про те тела в порту? — Я не забываю, — сказала Ольга. — Я просто не придаю значения мертвецам. Они не голосуют. — Они проклинают, — тихо сказала Лаура. Лена подошла ближе к Ольге. Их лица были почти рядом. Между ними — только дыхание. — Скажи честно, — прошептала она. — Ты бы убила меня за территорию? Ольга посмотрела на неё. — Я бы убила тебя за ложь. Пауза. — Но ты пока не врала. Лена засмеялась и отступила, оставляя за собой шлейф запаха — oud, табак, что-то восточное. Мария щёлкнула зажигалкой. Пламя отражается в бокале, в зрачках. — Так кто у нас мафия? Лаура снова надела очки. — Когда она решит, что пора, — сказала она. — Она даст знать. Слишком громко, чтобы остаться в живых. — Ну и пусть, — бросила Ольга, сдвигая фишки к себе. — Я люблю, когда кто-то кричит перед выстрелом. Значит, жив. Тишина. Потом — хлопок пробки. Кто-то, возможно, впервые за вечер — пьёт. В этот момент снова гаснет свет. Не полностью — тускло, но ощутимо. Из колонок больше не звучит джаз. Вместо него — старая запись Lucio Battisti на виниле, с треском и пропущенными нотами. Где-то вдалеке лает собака. — La città respira… — прошептала Мария. — Город дышит. — И нам пора решить, кто последний сделает вдох, — ответила Лаура. Елена садится на край стола, её ботфорты болтаются, каблук царапает дерево. Она смеётся, звук резкий, как звон стекла. — Porca miseria (чёрт возьми), — тянет она, поправляя волосы. — Мы тут четыре суки, каждая из которых хочет порвать остальных. А делаем вид, что это просто ужин с вином. — Она делает паузу, смотрит на всех. — Кто-нибудь верит, что мы все доживём до утра? Лаура убирает очки, её глаза, тёмные, как кофе, смотрят задумчиво. — Нет, — говорит она тихо, почти шёпотом. — Но, Dio mio (Боже мой), если умирать, то хотя бы красиво. Ольга хмыкает, её пальцы касаются края бокала. — Или кончим, пока не сгорим, — цедит она, её взгляд скользит по Елене, потом по Марии, задерживаясь на губах. Джаз тянется, вокал стонет. Пепел, вино, шёлк, сталь взглядов. Дверь закрыта, Il Narratore не вернулся. Напряжение густое, как дым от сигареты Лауры.

***

Кьянти в бокале Лауры Лукиной дрожит, отражая свет хрустальной люстры, пока она тянет сигарету, пепел падает на скатерть. Джаз — томный, с хриплым женским вокалом, как старый итальянский шансон — стонет из колонок, но не заглушает звука каблуков Ольги Серябкиной, когда она обходит стол. Il Narratore не вернулся, дверь закрыта, эхо его шагов давно стихло. Карты скомканы, валяются на полу, смешавшись с пеплом и пролитым вином. Ольга останавливается у стола, её взгляд — как лезвие, режет воздух. — Ragazze (девочки), вы чего такие тихие? — цедит она, голос хриплый, как после виски. — Уже решили, кто кого прикончит? Мария, всё ещё у террасы, обводит взглядом стол. Её пальцы на запястье дрожат — едва заметно, то ли от вина, то ли от того, как Лаура смотрит на неё, будто уже раздела и ждёт сигнала. — Холодный, — говорит она тихо, кивая на мраморную столешницу. Лаура, тушит сигарету о стол. Её брючный костюм Versace, чёрный, с острыми плечами, шуршит, когда она встаёт. — Мрамор, — отзывается она, голос низкий, как в тёмном баре. — Идеально для жертвы. Она подходит к Марии, шаги тяжёлые, размеренные. Каблуки глухо стучат по мрамору террасы. Мария не отступает, только закрывает глаза на секунду — будто даёт добро. Это не покорность. Это предвкушение. Елена усмехается, зацепив пальцем край бокала. — Porca miseria (чёрт возьми), я не поняла, — тянет она, её зелёные глаза блестят. — Мы тут решаем, кто кого застрелит, или кто кого трахнет первой? Ольга проводит языком по зубам, подаётся вперёд, её рука тянется к Елене, заправляя прядь за ухо. Пальцы задерживаются на шее — на долю секунды дольше, чем нужно. — А разве это не одно и то же, Лен? — говорит она, голос низкий, как шёпот в темноте. — Ты всё равно падаешь. Каждый раз. Просто выбираешь, под кого. Елена, не отводя взгляда, наклоняется ближе, её дыхание касается губ Ольги. — Только под тех, кто держит крепко, — шепчет она, и в следующую секунду садится к ней на колени, её ботфорты касаются пола. — Или кто знает, куда в меня смотреть. Лаура уже у террасы, её рука ловит Марию за талию. Движение не грубое, но точное, как у хирурга. Она поднимает руки Марии, медленно стягивает с неё пиджак, ткань падает на пол с тихим шорохом. Ладони Марии ложатся на мраморный стол — ровно, как экспонат. Как святую, которую собираются развратить. — Ты такая мягкая, — шепчет Лаура, наклоняясь к уху Марии, её дыхание горячее, чем дым сигареты. — Но внутри, я знаю, ты не простишь мне ни одной ошибки. Мария запрокидывает голову, её волосы падают на плечи, глаза полузакрыты. — Я и не собиралась, — выдыхает она, голос дрожит, но в нём сталь. — Но всё равно… возьми. Ольга, не отрывая взгляда от Елены, хватает её за челюсть, пальцы впиваются в кожу. Запах её духов — цветочный, с ноткой мускуса — смешивается с вином, как капкан. — Только рот не открывай, — цедит она, глаза в упор, — если не готова к тому, что я туда суну. Елена смеётся, её рука скользит по плечу Ольги, ногти царапают шёлк. — Cara (дорогая), ты думаешь, я не справлюсь? — шепчет она, её губы почти касаются губ Ольги. — Попробуй. Мария, прижатая к столу Лаурой, тянется к её запястью, её пальцы сжимают кожу. Лаура не отступает, её рука скользит по бедру Марии, ткань платья задирается выше. Мрамор холодит кожу, но воздух между ними горит. Лаура сжимает талию Марии, её пальцы впиваются в кожу, оставляя красные следы. Она наклоняется, её губы касаются шеи Третьяковой, зубы чуть прикусывают мочку уха. — Такая мягкая, — шепчет она, голос низкий, как рычание. — Но я знаю, внутри ты острая, как мой нож. Мария выдыхает, её грудь вздымается, соски проступают сквозь тонкую ткань платья. Она тянется к запястью Лауры, сжимает, ногти впиваются в кожу. — Тогда режь, cara (дорогая), — хрипит она, запрокидывая голову дальше, её волосы падают на стол, как расплавленное золото. — Но не промахнись. Лаура ухмыляется, её рука скользит вниз, под платье Марии, пальцы находят кромку шёлковых трусиков, рвут их с резким треском, ткань падает на пол, как сгоревший лист. Мария вздрагивает, её бёдра дёргаются, но она не сопротивляется, только шире раздвигает ноги, мрамор холодит внутреннюю сторону бёдер, контрастируя с жаром её кожи.  Лукина прижимает её сильнее, её колено вклинивается между ног Марии, грубо, но точно, заставляя Третьякову выгнуться. Пальцы Лукиной скользят по влажной коже, дразнят, не проникая, пока Мария не шипит, её ногти царапают стол, оставляя белые полосы. — Porca miseria (чёрт возьми), — выдыхает Мария, её голос дрожит, глаза горят. — Хватит дразнить, сука. Двигай. Лаура не отвечает, её пальцы наконец проникают внутрь, медленно, растягивая момент, пока Мария не стонет, звук низкий, почти животный. Два пальца движутся ритмично, входя глубже, задевая чувствительные точки, влажные звуки смешиваются с джазом. Мария изгибается, её спина выгибается дугой, бёдра трутся о колено Лауры, кожа против кожи издаёт шлепки.  Лаура наклоняется, её губы находят сосок Марии сквозь платье, зубы прикусывают, ткань намокает от слюны. Мария шипит, её рука тянется к волосам Лауры, сжимает, тянет назад, почти до боли. — Не так грубо, — хрипит она, но её бёдра движутся навстречу пальцам Лауры, опровергая слова. — Или я тебя урою. Лаура смеётся, её дыхание горячее, она отстраняется, её рука тянется к столу, хватает зажигалку — холодный металл блестит в её пальцах. Она проводит ею по бедру Марии, медленно, холодный край зажигалки скользит по коже, оставляя мурашки. — Уроешь? — шепчет Лаура, её голос режет, как стекло. — Посмотрим, cara (дорогая). Она прижимает зажигалку к внутренней стороне бедра Марии, холод металла контрастирует с жаром кожи. Мария вздрагивает, её стон срывается на крик, когда Лаура медленно проводит зажигалкой выше, к влажной коже, дразня, но не касаясь самого чувствительного. Пальцы Лауры продолжают двигаться внутри, ритм ускоряется, её большой палец задевает клитор, вызывая новый стон. Мария цепляется за край стола, её ногти скребут мрамор, тело дрожит. — Dio mio (Боже мой), — хрипит она, её бёдра сжимаются вокруг руки Лауры. — Ты… ненормальная. Лаура ухмыляется, её рука тянется к бутылке кьянти, стоящей на столе. Холодное стекло блестит, вино внутри плещется. Она наклоняет бутылку, позволяя тонкой струйке вина пролиться на живот Марии, багровая жидкость стекает вниз, к бёдрам, смешиваясь с её собственной влагой. Мария шипит, её тело выгибается, когда холодное вино касается горячей кожи.  Лаура наклоняется, её язык следует за вином, слизывая его с живота, ниже, к бёдрам, вкус вина смешивается с солёным привкусом кожи. Мария стонет громче, её рука сжимает волосы Лауры, тянет, почти вырывая. — Сука, — выдыхает она, её голос дрожит, но в нём вызов. — Хочешь поиграть? Мария тянется к своей сумочке, валяющейся на краю стола, её пальцы дрожат, но находят маленький складной нож — лезвие блестит, как её ногти. Она щёлкает им, раскрывая, и проводит тупой стороной по груди Лауры, прямо поверх костюма. Ткань трещит, пуговицы отлетают, обнажая кожу. Лаура шипит, её движения сбиваются, но она не отступает. — Смелая, — рычит она, её пальцы внутри Марии движутся быстрее, глубже, заставляя Третьякову задыхаться. — Но я ломаю таких, как ты. Мария смеётся, её рука с ножом скользит ниже, тупая сторона лезвия касается живота Лауры, холодный металл заставляет кожу покрываться мурашками. Она рвёт брюки Лауры, ткань трещит, обнажая чёрное кружево трусиков. Мария бросает нож на стол, её пальцы скользят под кружево, находят влажную кожу, проникают внутрь одним резким движением. Лаура стонет, её колено дёргается, но она тут же восстанавливает контроль, её пальцы в Марии движутся синхронно, зеркально отражая её ритм. — Думаешь, можешь меня отвлечь? — хрипит Лаура, её глаза горят, пот блестит на шее. Мария изгибается, её бёдра трутся о стол, мрамор холодит ягодицы, но жар между ног сильнее. Она хватает бутылку кьянти, её пальцы скользят по стеклу, ещё влажному от вина. Она наклоняет её, позволяя вину пролиться на грудь Лауры, багровая струйка стекает по коже, через кружево лифчика. Мария наклоняется, её губы находят кожу, язык слизывает вино, зубы прикусывают сосок Лауры сквозь ткань. Лаура рычит, её рука сжимает волосы Марии, тянет назад, но не останавливает. — Merda (дерьмо), — стонет она, её бёдра дрожат, пальцы продолжают двигаться внутри Марии. — Ты… играешь грязно. Мария смеётся, её пальцы внутри Лауры ускоряются, задевая чувствительные точки, влажные звуки громче, чем джаз. Она хватает зажигалку Лауры, валяющуюся на столе, и проводит ею по внутренней стороне бедра Лукиной, холодный металл скользит по коже, дразня, но не касаясь самого чувствительного. Лаура вздрагивает, её стон срывается на крик, тело напрягается, как струна. — Кто сдастся первой? — хрипит Мария, её голос дрожит, но глаза горят вызовом. — Ты или я? Лаура наклоняется, её губы находят горло Марии, зубы впиваются, оставляя красный след. Она тянется к столу, хватает серебряную ложку для десерта, валяющуюся среди бокалов. Холодный металл блестит, она проводит ею по груди Марии, сквозь платье, затем ниже, по животу, к бёдрам. Мария стонет, её тело выгибается, когда ложка касается влажной кожи, холод контрастирует с жаром. Лаура дразнит, медленно проводя ложкой по клитору, не проникая, только надавливая, вызывая дрожь. — Не дёргайся, cara (дорогая), — шепчет она, её голос дрожит от напряжения. — Или я сделаю больнее. Мария шипит, её рука сжимает запястье Лауры, направляя ложку, заставляя её двигаться быстрее. — Больнее? — хрипит она, её бёдра дрожат, пот блестит на шее. — Давай, Лукина, покажи, что можешь. Лаура рычит, её пальцы внутри Марии движутся безжалостно, ложка в другой руке надавливает сильнее, металл скользит, вызывая новый крик. Мария отвечает тем же, её пальцы в Лауре работают быстрее, задевая точку, от которой Лукина задыхается. Они движутся в унисон, их стоны сливаются, мрамор под ними нагрелся от тел, вино и пот смешиваются, оставляя пятна на столе. Мария тянется к своей сумочке, её пальцы дрожат, но находят ещё один предмет — маленький стеклянный флакон духов, холодный, с острым носиком. Она наклоняет его, позволяя капле духов пролиться на грудь Лауры, терпкий аромат пачули смешивается с вином. Мария наклоняется, её язык слизывает каплю, зубы прикусывают кожу, оставляя след.  Она проводит флаконом по животу Лауры, ниже, к бёдрам, холодное стекло скользит по влажной коже, дразня. Лаура стонет, её тело дёргается, но она не сдаётся, её ложка продолжает двигаться, надавливая на клитор Марии. — Dio mio (Боже мой), — хрипит Лаура, её глаза полузакрыты, пот стекает по виску.  Мария смеётся, её пальцы внутри Лауры движутся быстрее, флакон в другой руке скользит ниже, холодное стекло касается клитора Лауры, вызывая резкий стон. Она не проникает, только дразнит, надавливая, пока Лаура не шипит, её бёдра сжимаются. — Сдашься? — выдыхает Мария, её голос срывается, тело дрожит. — Или ещё? Лаура рвёт остатки платья Марии, ткань трещит, обнажая грудь. Она наклоняется, её губы находят сосок, зубы впиваются, язык кружит, оставляя влажный след. Мария кричит, её рука с флаконом дрожит, но продолжает дразнить, стекло скользит по коже Лауры, вызывая новые стоны. Их движения становятся хаотичными, ритм сбивается, но никто не останавливается. Мария, с задранным алым платьем, голая ниже талии, изгибается, её золотистые ногти царапают мрамор, волосы падают на лицо, губы приоткрыты, глаза горят. Пепел от сигареты Лауры смешивается с пролитым кьянти, зажигалка и флакон духов валяются рядом, блестя в полумраке. Лаура отстраняется, её грудь вздымается, пот блестит на шее, кружевной лифчик порван, соски проступают сквозь ткань. Она хватает ремень от своего костюма, валяющийся на краю стола, кожа скрипит в её пальцах. — Хочешь играть, cara (дорогая)? — рычит она, голос дрожит от напряжения, акцент Кампании режет, как нож. — Тогда держись. Мария смеётся, звук низкий, хриплый, её бёдра дрожат, но она не сдаётся. — Лукина, ты думаешь, ремень меня напугает? — хрипит она, её пальцы скользят по столу, находят флакон духов, холодное стекло греется в её руке. — Давай, покажи, что можешь. Лаура складывает ремень пополам, кожа туго натягивается, и проводит им по внутренней стороне бедра Марии, медленно, дразня. Холодная пряжка касается влажной кожи, вызывая резкий выдох. Мария вздрагивает, её стон срывается на крик, когда Лаура резко шлёпает ремнём по бедру, оставляя красную полосу. Боль смешивается с жаром, Мария изгибается, её ногти впиваются в мрамор, тело напрягается, как струна. — Porca miseria (чёрт возьми), — шипит она, глаза полузакрыты, губы дрожат. — Ещё. Лаура ухмыляется, её пальцы возвращаются к влажной коже Марии, проникают внутрь, три пальца растягивают, двигаются ритмично, глубже, задевая точку, от которой Третьякова задыхается. Она шлёпает ремнём ещё раз, по другому бедру, звук резкий, кожа алеет. Мария кричит, её бёдра сжимаются вокруг руки Лауры, влажные звуки громче, чем джаз. Она тянется к флакону духов, сжимает его, и резким движением проводит острым носиком по клитору Лауры, холодное стекло скользит, дразня. Лаура стонет, её колено дёргается, но она не теряет контроль. — Сучка, — рычит она, её ремень падает на стол, пальцы движутся быстрее, безжалостно. Мария наклоняется, её губы находят шею Лауры, зубы впиваются, оставляя багровый след. Она рвёт остатки кружева на Лукиной, обнажая грудь, её язык кружит по соску, прикусывает, вызывая новый стон. Флакон в её руке скользит ниже, носик проникает в Лауру, неглубоко, только дразня, стекло холодит, контрастируя с жаром. Лаура задыхается, её пальцы в Марии сбиваются с ритма, но тут же возвращаются, глубже, жёстче. — Dio mio (Боже мой), — хрипит Лаура, пот стекает по виску. — Ты… кончишь первой. Мария смеётся, её пальцы заменяют флакон, проникают в Лауру, синхронно с её ритмом, их стоны сливаются, мрамор под ними горячий, скользкий, пропитанный их запахом. Лаура рычит, её пальцы внутри Марии движутся безжалостно, три пальца растягивают, задевая точку, от которой Третьякова задыхается. Ремень, сжатый в другой руке Лауры, шлёпает по бедру Марии, кожа алеет, звук резкий, как выстрел. Мария кричит, её тело выгибается дугой, бёдра сжимаются вокруг руки Лауры, влажные звуки громче, чем джаз. Её пальцы, проникающие в Лауру, синхронны, зеркальны, флакон духов, холодный и скользкий, дразнит клитор Лукиной, вызывая её стоны. — Porca miseria (чёрт возьми), — хрипит Мария, её глаза полузакрыты, пот стекает по шее. — Давай… кончи, сука. Лаура смеётся, её губы впиваются в горло Марии, зубы оставляют багровый след. Она ускоряет ритм, пальцы движутся глубже, ремень шлёпает ещё раз, Мария кричит, её тело дрожит, оргазм накрывает её, как волна, мышцы сжимаются, влажность заливает руку Лауры. Мария стонет, её ногти рвут кожу на плечах Лукиной, оставляя кровавые полосы. Лаура не останавливается, её пальцы продолжают двигаться, пока Мария не обмякает, тяжело дыша, её грудь вздымается, пот блестит на коже. — Твоя очередь, cara (дорогая), — выдыхает Мария, её пальцы внутри Лауры ускоряются, флакон дразнит, надавливая сильнее. Лаура задыхается, её колено дёргается, оргазм настигает её резко, она кричит, её тело напрягается, бёдра сжимаются вокруг руки Марии. Она падает вперёд, её лоб касается плеча Марии, пот смешивается с вином на их коже. Они замирают, тяжело дыша, мрамор под ними горячий, скользкий, пропитанный их запахом. Лаура отстраняется, её губы кривятся в усмешке, она проводит пальцем по подбородку Марии, слизывая пот. — Неплохо, Третьякова, — шепчет она, голос хриплый. — Но я всё равно ломаю таких, как ты. Мария смеётся, её рука скользит по бедру Лауры, лениво, почти нежно. — Ломаешь? — тянет она, глаза блестят. — Посмотрим, Лукина. С другой стороны стола Ольга прижала Елену грудью к мрамору. Чёрное платье Елены задралось, обнажая грудь, соски сжались от холода камня, скользя по гладкой поверхности. Ольга схватила ремень с ближайшего стула, кожа скрипнула в её пальцах, и одним движением, как заправский мясник, захлестнула запястья Елены за спиной, затянув узел так, что кожа побелела. — Думала, ты управляешь игрой? — рычит Ольга, её голос хриплый, как после виски, вишнёвые ногти впиваются в плечо Елены. — Я хотела, чтобы ты взяла меня, Оля… — выдыхает Елена, её зелёные глаза блестят, голос дрожит, но в нём вызов. — А теперь ты хочешь, чтоб я разорвала тебя на части? — цедит Ольга, её губы кривятся в усмешке. Она наклоняется, зубы впиваются в плечо Елены, оставляя багровый синяк. Елена задыхается, острое удовольствие пронзает её, как ток. Её бёдра прижимаются к краю стола, мрамор холодит кожу. Ольга, не снимая брюк, расстёгивает свой ремень, кожа звякает, и вытаскивает страпон, уже смазанный, блестящий в полумраке. — Считай до трёх, — рычит она, её рука сжимает бедро Елены. — Один… — хрипит Елена, её голос срывается. Ольга входит резко, не давая второго слова, страпон проникает глубоко, растягивая. Елена кричит, пальцы сжимаются в кулаки за спиной, ремень впивается в запястья. — Я же… — судорожный вдох, — я же не досчитала… — Потому что ты никогда не считаешь, пока не получаешь по полной, — шипит Ольга, её рука надавливает на шею Елены, почти перекрывая дыхание. Ритм беспощадный, стол скрипит под их весом. Каждый толчок вгоняет Елену в мрамор, её грудь трётся о холодный камень, соски горят от боли и возбуждения. Ольга давит сильнее, страпон входит глубже, влажные звуки смешиваются с джазом, стонами и скрипом стола. Елена задыхается, её запястья краснеют под ремнём, пот стекает по виску. — Мокрая, как последняя падшая девка, — рычит Ольга, её пальцы сжимают шею Елены, ногти впиваются в кожу. — Да… — хрипит Елена, её бёдра дрожат, прижимаясь к столу. — Чей ты шлюхой стала, Темникова? — голос Ольги режет, как нож. — …твоей… — выдыхает Елена, её голос срывается, глаза полузакрыты. Ольга толкается с яростью, каждый удар страпона отзывается в теле Елены, как разряд, её бёдра трутся о мрамор, кожа горит. Стол под ней скрипит, грудь стирается о холодную поверхность — больно, но возбуждающе. Запястья сдавлены ремнём, дыхание рваное, движения Ольги — как драка, без ритма, только хаос и сила. — Громче, — шипит Ольга, её дыхание обжигает ухо Елены. — Пусть они слышат, кто тебя ебёт. — Ааа… блядь… — Елена задыхается, её стон срывается на крик. — Оля… сильнее… Шлёп! Ольга бьёт ладонью по ягодице Елены, резко, оставляя красный отпечаток руки. Елена вскрикивает, её тело выгибается. — Ты думала, я буду с тобой ласкова? — цедит Ольга, её голос дрожит от напряжения. — Я хотела только… — хрипит Елена, её голос ломается. Шлёп! Ещё один удар, второй, сильнее. Елена кричит, её колени подгибаются, но Ольга прижимает её бедро к столу, вгоняя страпон глубже, до предела, угол такой, что Елена хрипит, её стон срывается на сорванный вопль. — Ты хочешь быть трахнутой, Лена, — выдыхает Ольга в ухо, её голос ядовитый, как вино. — И чтобы не осталось ничего: ни твоей гордости, ни твоего языка. Она хватает Елену за волосы, дёргает голову назад, отрывая лицо от мрамора. Елена мокрая, заплаканная, глаза полны боли и кайфа. — Я хочу видеть, как ты кончаешь, как шлюха, которой обещали власть, а дали только член в глотку, — рычит Ольга, её пальцы сжимают волосы сильнее. — Я твоя… — всхлипывает Елена, её тело дрожит, пот стекает по шее. Ольга расстёгивает верх своей рубашки, вытаскивает грудь, прижимает лицо Елены к себе, её губы касаются соска. — Соси, — рычит она. — Соси, пока я тебя рву. Елена, вся сжатая, мокрая, сдавленная ремнём, подчиняется. Её губы обхватывают сосок Ольги, язык кружит, она хрипит, пока страпон продолжает вгоняться в неё сзади, ритм не сбавляется. Каждый толчок подбрасывает её тело на столе, мрамор скользит под кожей, ремень впивается в запястья, глаза полны боли, кайфа и подчинения. — Ты готова кончить? — рычит Ольга, её рука сжимает горло Елены, перекрывая дыхание. — Да… да, прошу тебя… — хрипит Елена, её голос ломается. — Только после того, как назовёшь себя моей сучкой, — цедит Ольга, её глаза горят. — Я… твоя сучка… Оля, пожалуйста… — всхлипывает Елена, её тело дрожит, как струна. Последний толчок — глубокий, резкий. Ольга сжимает горло сильнее, Елена выгибается, глаза закатываются, оргазм накрывает её, как буря, тело сотрясается, мышцы сжимаются вокруг страпона, она кричит, стон срывается в глухой всхлип. Влажность заливает стол, её ноги дрожат, она оседает грудью на мрамор. Ольга вытаскивает страпон медленно, Елена стонет, её тело всё ещё дрожит. Ремень развязан, кожа на запястьях красная, в следах. Елена оборачивается, прижимается лбом к животу Ольги, её дыхание рваное. — Спасибо… — шепчет она, голос слабый, но искренний. — Я… хотела этого. Ольга гладит её по голове, её пальцы скользят по мокрым волосам. — Не благодарят за наказание, Лена, — цедит она, голос хриплый, но твёрдый. — Ты его заслужила.

***

Стол больше не скрипел. Он просто стоял — мокрый, липкий от тел, от пота, от вина, от осколков разбитого бокала, блестящих в полумраке. Джаз затих, оставив лишь тяжёлую тишину, пропитанную запахом мускусных духов, сигарет и их собственной влаги. Мария лежала, раскинувшись на холодном мраморе, её алое платье задрано, бёдра обнажены, ноги всё ещё дрожат, золотистые ногти слабо царапают столешницу. Лаура сидела рядом, чёрный костюм Versace в клочьях, она закурила, пепел падает на стол, её глаза следят за каплями — чужими и своими, — стекающими с её пальцев. — Тебе понравилось, — проговорила Лаура, не спрашивая, голос хриплый, как после долгой ночи. Мария не ответила. Только облизала губы, её глаза блестят, полузакрытые. Лаура усмехнулась, выдыхая дым. — Умница. С другой стороны стола Ольга застёгивала ремень, кожа звякнула в тишине. Её шёлковое платье с меховым воротником разорвано, вишнёвые ногти блестят от пота. Рядом, на полу, Елена сидит на коленях, её чёрное платье в лохмотьях, лоб уткнут в живот Ольги, будто она всё ещё ищет в ней опору. Ольга смотрит на неё сверху вниз — с лёгкой усмешкой, но с тенью уважения в тёмных глазах. — Поднимайся, — цедит она, голос низкий, твёрдый. — Показ окончен. Елена поднимает голову, её зелёные глаза блестят, губы распухли, следы укусов алеют на шее. — Я не жалею, — хрипит она, голос слабый, но искренний. — Не вздумай, — отрезает Ольга, её пальцы скользят по мокрым волосам Елены, почти нежно. — Мы не трахаемся с теми, кто потом жалеет. Тишина повисает, тяжёлая, как дым. Лаура встаёт, её каблуки цокают по мрамору, сигарета тлеет в пальцах. Она поправляет разорванный пиджак, её взгляд скользит по столу, по каплям вина и крови. — Значит, мы заключаем перемирие? — говорит она, голос ровный, но с ядом. Ольга хмыкает, её глаза цепляют Марию, задерживаются на её бёдрах, на каплях, стекающих по внутренней стороне. — Мы заключили кое-что поинтереснее, — хрипло отвечает она, уголок губ дёргается в усмешке. Мария тянет на себя пиджак Лауры, садится, её спина всё ещё дрожит, волосы прилипли к шее. Она смотрит на всех, её глаза холодные, как воды Адриатики. — Если кто-то из вас сольёт утреннюю поставку… — начинает она, голос твёрдый, несмотря на дрожь. — …то не доживёт до следующего оргазма, — договаривает Лаура, туша сигарету о стол, пепел смешивается с вином. Ольга и Елена смеются — хрипло, устало, без веселья, звук режет тишину, как нож. Четыре женщины. Разные стороны войны. Одно элитное место. Один стол. И никто не забыл, кто кого чуть не убил. Но сегодня ночью они разорвали друг друга, чтобы выжить. И никто из них не хочет назад.