Охра и золото

Мирен не предполагал, что всё зайдёт так далеко. Всё, что между ними было — спонтанный секс без обязательств. Ну ладно, этот идиот ещё пару раз позировал ему после — больно уж хорошо смотрелся, руки сами тянулись запечатлеть эту красоту. Но любовь-то здесь при чём?! Не нужны ему никакие отношения, особенно с эльфом. Особенно с Элианом-безмозглость-и-отвага-Фаэрелем. Мирен небрежно отодвинул ногой вазу с цветочной композицией (нежно-розовые бутоны, безвкусные блестки и приколотая сверху записка «Ты цветок моей души»), отпер дверь мастерской. Здесь пахло красками, немного сыростью, а теперь ещё и приторной сладостью оставленного под дверью букета. Солнечные лучи пронзали комнату насквозь, проникая сквозь высокое арочное окно и дробясь на сотню бликов, растекаясь теплыми лужицами света на полу и холстах, бережно укрытых тканью. Кипевшее в груди раздражение утихло, он глубоко вздохнул и окинул свои владения оценивающим взглядом, решая, каким именно полотном займётся сегодня. Он прекрасно помнил их все, а потому безошибочно выбрал нужный, осторожно потянул вверх наброшенный полог, и на залитую летом комнату взглянула тьма. Элиан был немного пьян и очарован — прижимался к нему так, что в приличном обществе это сочли бы пошлым, сжимал руку, переплетя пальцы с своими, то и дело шептал на ухо какие-то комплименты. Но Мирену уже надоела эта затянувшаяся комедия, поэтому намеков он упорно не понимал, упорно протащил навязчивого кавалера мимо удобной софы, туда, где сох на мольберте его последний шедевр. Именно для него позировал изумительно красивый, но столь же изумительно неприятный во всём остальном эльф. Картину он заблаговременно отвернул к стене, и сейчас, освободившись от хватки крепких рук, одним эффектным движением повернул к миру. — О, это же я! — удивился и обрадовался Элиан. — Очень… очень… Его голос медленно терял всю былую радость и расслабленность. Элиан замер, сбившись на середине фразы. Кажется, даже перестал дышать. Мирен с удовольствием полюбовался на мгновенно побледневшее лицо и выпученные глаза. — Рассматривай, не стесняйся, — разрешил он и чуть отступил назад. Сначала казалось, что это действительно портрет, но лишь на первый и очень мимолётный взгляд. А затем сквозь идеальную эльфийскую личину постепенно пробирались тени, прячущиеся в глазах, в сером фоне, и чем дольше всматриваешься — тем разительнее меняется полотно, раскрываясь слой за слоем, превращаясь в сочащуюся мраком, первобытным ужасом и безысходностью фантасмагорию. Очень удачное полотно, Мирен искренне им гордился. — Красиво, правда? — насмешливо поинтересовался он у оцепеневшего Элиана, который при всем желании не мог отвести взгляд. — Ош-ш-шень, — внезапно вкрадчиво сказали из-за спины. Они оба вздрогнули. Элиан, наконец, смог оторваться от кошмарного зрелища, попятился, следя за картиной, будто она могла напасть, едва не столкнулся с непрошеным гостем и, окинув диким взглядом напоследок, исчез в дверях. Скорее всего, навсегда. Сам Мирен обернулся неспешно, уже по голосу поняв, что это не эльф, а значит, устраивать скандал из-за невинной шутки над бывшим любовником ему не будут. Не ошибся — из-за порога вползла золотая тень. Он был огромен. Гибкий, переливающийся, медовый, как густой янтарь в лучах света. Наг свил длиннющий хвост кольцами и вежливо улыбнулся, показав кончики клыков. — Прекрас-с-сно, — сказал он мягко, не отрывая вертикальных щелей зрачков от картины. — У меня не картинная галерея, — сказал Мирен и выпрямил спину. Незнакомец подавлял, и с эльфом это, пожалуй, сработало бы. Но он-то был эльфом лишь наполовину, и сутью своей пошёл в отца, одарившего демонической кровью. — Дверь была открыта, — наг небрежно повёл плечом, покрытым тканью тонкого хаори, разительно белого на фоне золотой кожи и такой же чешуи. — Отсюда пахло страхом, мне стало любопытно. Он сдвинулся с места, плавно и текуче, неспешно пополз вдоль стены, идеально точно укладывая витки хвоста так, чтобы ничего не задеть, сделал круг по комнате, огибая мольберт. Наконец, навис сверху, втянул воздух сквозь приоткрытые губы. Мирен вскинул голову, чуть иронично склонив её набок. Их взгляды встретились. — Я хочу портрет, — заявил наг. — Нарисуй меня таким, как видишь ты. И улыбнулся, даже не пытаясь скрывать тёмную, хищную суть. И всё, что мог сделать Мирен — это улыбнуться в ответ. Он уже видел этот портрет в своей голове. Мирен иногда рисовал на заказ, но так — впервые. Всё, что он знал о заказчике — это то, что его зовут Риссин, и он путешествует в поисках новых впечатлений. Кое до чего дошёл уже сам — наг был силён, и, судя по длине хвоста, немолод. Игнорировал неписаные правила общества, предпочитая этот самый хвост приличной двуногой форме, хотя явно доставлял неудобство окружающим. Впрочем, очевидно, что если кто-то и заденет его в толпе — то это будут проблемы задевшего. Судя по властности — не показательной, а естественной, привитой с рождения — имеет отношение к аристократическим родам. Мирен задумался было, кто именно из ползучих славится золотой шкурой, вспомнил о правящей королевской династии и размышления немедленно свернул. Не его это дело. Новой встречи он ждал одновременно с тревогой и нетерпением, в голове то и дело мелькали наброски будущего шедевра. Но когда дошло до дела — даже немного растерялся. Риссин вольготно растянулся на диване, подперев голову рукой, хвост его лениво свился в кольца, стекая на пол. Он был красив и прекрасно это знал, демонстрировал себя бесстыдно и расслабленно, легко избавившись от одежды. Золотая глянцевая чешуя ловила солнечные блики, отражала их, как зеркало, заставляя рассыпаться по стенам и потолку. На миг представилось, как наг прихорашивается перед встречей, натирает хвост маслом для блеска. Мирен мысленно хихикнул и наконец окончательно пришёл в себя. Взглянул на холст, маняще-белый, плотно натянутый на подрамник, пробежался пальцами по кистям, выбрал одну, широкую, с мягкой, чуть разлохмаченной щетиной. Краска — смесь охры и капли розоватой умбры. Он выверял тон подложки — первый, базовый слой, на который позже ляжет всё остальное. После — кисть потоньше, изящную, небольшую. Провёл линию, выверяя пропорции. А дальше Мирен забылся, потерялся во времени. Менял краски и кисти, вкладывая в полотно всё, что видел, что чувствовал. Плоская кисть для мазка, круглая — для блеска чешуи. Вздрогнул, когда к ноге прикоснулось что-то живое. Бросил мимолётный взгляд — кончик хвоста, совсем тонкий, но очень проворный, обернулся вокруг бедра, сжался, как чужая ладонь. — Вы мне мешаете, — голос, неожиданно хриплый, подводил, горло внезапно пересохло. — Прош-ш-шу прощения, я случайно, — сожаления в чуть насмешливом, вкрадчивом голосе не было ни капли. Мирен снова взглянул на холст, вздрогнул. Нет, картина ещё не была готова, но сквозь неё уже проступало то, что скрывалось за золотой оболочкой, и это был тьма. Не резкая и пугающая, а мягкая, тёплая, опасная, но неявно, как скрытые за улыбкой клыки. Манящая. Хвост слегка дернулся, потянул его на себя, и Мирена окатило жаром с ног до головы. То, что всё это время витало в комнате — намёками, взглядами, мыслями, наконец-то оформилось в действия. — Опять случайность? — поинтересовался он, позволяя увлечь себя к дивану. — Я ош-ш-шень неловок, — посетовал Риссин, раскинул руки, демонстрируя себя и одновременно приглашая. Тихий смешок Мирен выдохнул уже у чужих губ. Поцелуй — медленный, вдумчивый, осторожно-изучающий. Затем он отстранился, провёл ладонью по золотистой груди, гладкой и горячей, по животу, любуясь, как белая рука, испачканная краской, контрастирует с карамельной кожей. Наг свёл руки, сцепил их у него за спиной, поймав в капкан, потянул на себя, и он оседлал толстый хвост, сжал его бёдрами, привыкая к новому ощущению. Спросил, уже зная ответ: — А вторую форму вы мне не покажете? — Не люблю её, — лениво ответил Риссин и положил ладонь ему на колено. — Хотя твои ноги мне нравятс-с-ся. — Ну, у меня-то выбора нет, — фыркнул Мирен и решительно схватился за ремень. Он всегда был падок на красавчиков, а уж ноги у них, или хвост — дело второстепенное. Наг оказался горячим и уверенным, он моментально стащил с любовника остатки одежды и заключил в поистине змеиные объятия, прижав кольцом тяжеленного хвоста. Целовал, деликатно пряча смертельно-опасные клыки, гладил и прижимал к себе до тех пор, пока Мирен не поплыл окончательно. Он явственно почувствовал, когда змеиная шкура, гладкая и твёрдая, шевельнулась, выпуская из паховой складки возбуждённый член. — Дверь не заперта, кто-то может войти, — предупредил на последних каплях здравого рассудка. — Пош-ш-шалеет, — зловеще пообещал Риссин и сжал кольца сильнее, зашевелился, переворачиваясь и собственнически прижимая Мирена к дивану. Дальнейшее размылось в бесконечность, сладостную и одновременно острую — наг брал его умело, навязывая свой ритм, стискивая кольцами хвоста так, что пошевелиться было почти невозможно, прикусывал клыками шею и плечи, отчего по коже бежали мурашки, а стоны вырывались сами собой. Он был чертовски тяжёлым, но это тоже было приятно. Мирен дрожал и вскидывал бёдра навстречу, не в силах даже прикоснуться к собственному возбуждённому члену, но невыносимо остро чувствуя, как его насаживают на скользкий, крупный ствол, отчего зарождающийся в животе огонь разрастается, сводит всё тело мучительно-приятной судорогой. Он так и достиг пика — полузадушенный змеиными кольцами, вцепившись ногтями в золотистую кожу и раздирая её до красочных царапин. А потом отдыхал, выпутавшись из крепкой хватки и расслабленно улегшись сверху. Накручивал на пальцы локоны шафрановых волос, гладил собственноручно оставленные яркие следы на плечах. Риссин следил за ним, полуприкрыв глаза, доверчиво откинув голову на подлокотник дивана. Выглядел он в своей ленивой неге настолько изумительно, что Мирен, переборов себя, поднялся на ноги. Он должен был запечатлеть эту томность и чувственность, хоть колени до сих пор подрагивали, а бёдра сжимались от последних, едва ощутимых отголосков удовольствия. Хоть несколько мазков, ярких и заметных, чтобы увековечить, чтобы запомнить… Когда Риссин уполз, нежно поцеловав в шею напоследок, портрет был почти готов. Мирен мог дописать его сам, по памяти, но нагу он этого, конечно же, не сказал. Он рассчитывал ещё на одну встречу, как минимум. — Получилось… не так, как я ожидал, — честно признался Мирен. Он чувствовал себя немного неловко и неуверенно — больно уж странным получился результат. — Покаш-ш-ши, — попросил наг. Он привычно уже расположился на диване, устроив на подлокотнике корзинку с подарком — странными сладостями, благоухающими пряностями и фруктами. Мирен уже успел утащить оттуда одну конфету, непривычно острую, но вкусную, и теперь облизывал липкие пальцы. Он медлил. Но затем всё же решился — стащил с полотна укрывающую его ткань, позволяя увидеть готовую работу. Портрет — переливающаяся чешуя, приоткрытые в улыбке губы, глаза, прячущие властность и предупреждение за медом. И если вглядеться, то получалось странное — тёплые охристые тени, за которыми угадывается движение хвоста, вместо затаённого ужаса — приглашение. Соблазнение. Никакой одежды, никаких украшений, только тело и взгляд, но этого уже достаточно, чтобы повелевать, обещать сладкую награду, лишь намекнув на смертельный яд. Хищник, достаточно самоуверенный, чтобы не угрожать прямо, позволяющий увидеть свою мнимую слабость. Слишком личное, слишком сокровенное проступало сквозь портрет — такое не показывают посторонним. — Ты многое видиш-ш-шь, — вкрадчиво шепнули в самое ухо. Мирен вздрогнул от прозвучавшего в этом голосе обещания, но вместо того, чтобы поддаться страху, откинулся назад, опираясь на прильнувшего почти вплотную нага и ответил: — Значит, вы должны достойно вознаградить меня за работу. Риссин шевельнулся, хвост свернулся кольцом, прижимая их друг к другу. — Я умею благодарить. Ты не пожалееш-ш-ш, — пообещал он, на миг оторвал взгляд от собственного портрета, оценивающе осмотрел пойманного эльфа, странного, но интересного. Он не ожидал от этой поездки ничего выдающегося, но получил забавное приключение. Может, советники были не столь уж неправы, в один голос рекомендуя покинуть столицу и как следует отдохнуть. Так уж и быть, он оставит царственного брата разбираться с проблемами, которые тот сам накликал на свою голову, не будет ни мешать ни помогать. Не будет возвращаться ко двору, наводя там панику. Пока что.