О кротах и троллях

От жгучей отравы с орочьих стрел раны горели, словно в них насыпали соли, но он упорно старался не шевелиться, затаившись во мраке. Кому-то другому могло показаться странным прятаться от порождений тьмы в ещё более густой тьме, куда не проникает звёздный свет, но Маэглин не видел в этом никакого противоречия. Он вырос в сумеречном лесу, полном теней, даже переполненном тенями — ведь некоторые деревья там от излишнего усердия отбрасывали по две или даже три тени. Его не смущала темнота, по крайней мере, та темнота, которая была всего лишь отсутствием света. Во мраке не видно врага, но и тебя не видно тоже. Старые шахты, частично осыпавшиеся, частично подтопленные, покинуты были уже давно. Первыми разработку начали ещё гномы, но что-то заставило их уйти, чтобы никогда не возвращаться в эти горы — если, конечно, они смогли уйти и осталось, кому возвращаться. Затем гондолиндрим нашли выработки, укрепили своды, расширили центральный ствол шахты — и тоже забросили это место. «Зло обитает в этих краях», — говорили Маэглину, когда он пытался добиться ответа, почему оставили такой хороший на вид пласт, даже не выбрав его до конца. Зло напало на его след, должно быть, ещё накануне, только он, погружённый в свои мысли, этого не понял. А когда понял в сумерках, было уже поздно. Рана над правым коленом вспыхнула новой болью, и он стиснул зубы, чтобы не взвыть и не выдать себя. Может быть, ещё и не поздно. Может быть, он ещё сумеет выбраться. Орки появились в слабом свете молодой луны, шумно принюхиваясь. Маэглину всегда казалось странным, как им удаётся ориентироваться по нюху, если от них самих за лигу пасёт скотобойней. Но как-то удавалось, и ему это сейчас было на руку. Если план удастся. Если не удастся, то и винить будет некого, кроме самого себя. Закон запрещал покидать город без особого разрешения короля — и у Маэглина было особое разрешение короля, а также особое замечание короля, что в случае, если он не вернётся, его не будут искать. Таковы были суровые законы Гондолина — общее превыше частного. Умирай, но не приводи за собой погоню. Если хочешь погибнуть, не тащи за собой друзей, в Мандос не обязательно уходить компанией. Погибать, конечно, не хотелось, но хотелось найти пласт, и Маэглин решил, что риск того стоит. Сейчас он склонен был пересмотреть своё решение, но теперь было уже поздно. Переговорив о чём-то между собой, орки уверенно двинулись в нужном направлении, куда вёл кровавый след. Маэглин в своём нехитром укрытии за камнями затаил дыхание. Тут было трое. Ещё двоих он зарубил там, прежде чем ещё одна стрела прилетела в плечо и вбилась в кость, так что боль заставила разжать пальцы на рукояти меча. Но всего орков было больше, он ясно видел чёрные тени на склоне — не меньше десятка. Значит, рассредоточились и ищут его. Неприятный холодок пробежал по спине, когда он задумался о цели таких поисков. Хотели бы убить — уже убили бы. Нет, кажется, оркам он нужен был живым. Очень нужен был живым. Маэглин поудобнее перехватил левой рукой короткий нож из тёмного металла и усмехнулся про себя. Порой он ощущал себя наивным дураком, вот как сейчас. Пора было уже запомнить, что времена беззаботного детства, когда он был просто никому не нужен, давно прошли. Если его возьмут в плен, его ожидает участь куда хуже смерти. Какая именно, он примерно представлял со слов бывших узников Ангбанда, и более подробного представления не желал. Нельзя позволять врагу захватить себя живым. Но и умирать уж очень не хотелось. Один из орков ухватил лапой край окровавленного плаща, который виднелся в расселине между камнями, и потянул, собираясь вытащить беглеца из укрытия. Но тот сопротивлялся. Орк торжествующе ухмыльнулся и потянул сильнее. «Смерть или участь хуже смерти?..» Маэглин вихрем слетел с карниза, на котором укрывался, и, приземлившись на здоровую ногу, оказался за спиной ближайшего орка. Нож вонзился в шею врага, пройдя между позвонками. Отпихнув разом обмякшее тело в сторону, Маэглин встретил крестовиной ножа кривой клинок следующего орка. Повернулся, уходя от удара и уводя оружие в сторону. Дистанция, до этого минимальная, исчезла вовсе. Нужно было ударить, но ударить было нечем, и он навалился на противника, впечатывая его в каменную стену. Тот не остался в долгу и врезал по ногам. Обломанная стрела, так и оставшаяся в ране, шевельнулась, ногу ниже колена словно окунули в кипяток. Опереться на неё стало невозможно, колено подломилось под весом тела. А потом Маэглин вдруг понял, что лежит на земле, а голова гудит, словно колокол. Что-то твёрдое, похожее на сапоги с железными носами, ударило его бок, потом под дых, а потом, как будто этого было мало — в пах, и дышать стало невозможно. Удары посыпались градом, как бы он ни пытался закрыться, и всегда находили цель. Он глотал ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, но вдохнуть не мог. От дикой боли мутило, перед глазами всё расплывалось, и Маэглин даже не сразу понял, что его уже не бьют. Потом он услышал испуганный вопль и звук удара чего-то металлического о камень. Раздался скрежет и гул, будто горный поток ворочал и сдвигал с места огромные валуны. Земля загудела от тяжёлых шагов, тень закрыла скудный свет, который ещё пробивался под каменный свод в преддверии старых шахт, и пришла темнота. Много лет назад, когда Маэглин был ещё очень юн и наивен, они с отцом поспорили под тёмным пологом Нан-Эльмота. Маэглин тогда говорил, что уже научился у гномов Ногрода всему, что те могли или желали ему открыть, что он способен на большее и жаждет большего, что хотел бы попасть в кузни мастеров нолдор. Отец молчал, слушая его прочувствованную речь, а потом сказал, что гордецы из-за моря не посчитают его за родню и прогонят прочь. Они подлы и заносчивы, сказал он, они убивали наших родичей как диких зверей, и не о чем с ними говорить. «Но разве мама не принадлежит к их народу?» — спросил его Маэглин. «Ты ничего не знаешь», — отрезал отец. Он возразил, что знает достаточно — и тогда Эол, размахнувшись, ударил его по лицу, без слов приказывая замолчать. Быть может, в другое время он послушался бы. В другое, но не тогда. В тот день Маэглин не утёр кровь из разбитого носа молча — он ударил в ответ, и драка вышла короткой, хотя и бурной. После, когда конфликт был исчерпан, отец привёз его в старую охотничью хижину в чаще леса и велел оставаться там, пока не сойдут кровоподтёки с лица, а на все возможные вопросы от слуг или матери отвечать, что он упал с лошади на охоте. — Расскажешь ей — убью, — пообещал Эол, и холодок вдоль позвоночника дал Маэглину понять, что говорит отец более чем серьёзно. — Ну, убей, — буркнул он себе под нос, и смахнул языком каплю крови. — Не тебя, — уточнил отец, и вот тут ему впервые стало страшно. Матери он, конечно же, ничего не сказал — ни тогда, ни после. Быть может, потом, в Гондолине, он однажды и сказал бы об этом, будь у них время — но времени не оказалось. В тот день он навсегда запомнил, что более высокий рост не всегда даёт преимущество в рукопашной, и даже сила не всегда становится решающей. Куда больше даёт навык, опыт и хитрость, граничащая с подлостью. Увернуться от удара выгоднее, чем блокировать его. Удар в лицо — это красиво, но удар под рёбра решает исход драки гораздо быстрее. После выяснения отношений с отцом Маэглин полагал, что знает о боли многое, если не всё. В то время он и в самом деле был потрясающе наивен. Теперь, постепенно приходя в себя, он понял, что все его знания не давали и десятой доли представления о настоящей боли. Болело всё. Раны горели, словно кто-то усердно вкручивал в его тело раскалённое докрасна сверло. Голова гудела, так что двигать ею не хотелось. Отчаянно болели рёбра, живот и поясница. Во рту поселился привкус солёной меди, язык пересох и очень хотелось пить. И ещё было холодно, ужасно холодно, как бывает в горах по ночам даже в разгар лета. За смеженными веками угадывался рыжеватый свет, и Маэглин попробовал открыть глаза. Взор застилала мутная пелена, но он мог различить пламя в нескольких шагах от себя. От пламени исходило живительное тепло. Он попытался подползти ближе, но тяжёлые, словно налитые свинцом конечности не желали слушаться. Чёткость зрения понемногу возвращалась к нему. Костёр горел на камнях, а рядом с ним на горячих углях жарился на вертеле большой кусок мяса. Что-то в очертаниях этого куска показалось Маэглину странным, но в первый момент он не придал этому значения. Пахло костром и жареным мясом, но к этим запахам примешивались другие, менее приятные — прелых листьев, грязной шерсти и несвежего белья. Маэглин успел вяло подумать о том, что же произошло в промежутке между его последним воспоминанием и текущим моментом. Должно быть, орки всё-таки захватили его в плен? Но вот странное дело, орков не было слышно, а он сам, кажется, не был связан — руки хоть и ныли, но двигались свободно. Быть может, его нашёл не враг, а друг? Гномы или случайно забредшие в эти горы люди?.. Хорошо бы гномы, подумалось ему. С гномами было как-то проще. Люди не вызывали у него ни доверия, ни приязни. В особенности, конечно, Туор, но и все остальные тоже. А потом зрение наконец обрело ясность, и он увидел. Увиденное заставило его в корне пересмотреть свою позицию относительно встречи с людьми. По ту сторону костра, ссутулившись, сидел здоровенный тролль. Не самый большой, но зато один из самых уродливых, что ему доводилось встречать — не то чтобы он видел много разных троллей, но и тех, что видел, уже было слишком много. Руки у тролля были слишком длинные и, если бы он встал, доходили бы до колен. Огромные ноги были покрыты хорошим слоем грязи. Круглое брюхо лежало у тролля на коленях, а поверх брюха — тут Маэглин судорожно сглотнул — поверх брюха нависали ничуть не уступающие ему могучие груди. Он понятия не имел, существуют ли на свете тролли женского пола, и если да, то как их называть — троллихи? Троллини? Троллки? Но, кто бы ни был этот тролль — или троллиха? — иллюзий в отношении своей участи у Маэглина не осталось никаких, и перед глазами снова всё поплыло. Его сожрут. Теперь, присмотревшись к куску мяса, который жарился на углях, он понял, почему очертания насторожили его с самого начала. Это была нога. Вероятно, орочья, судя по размерам и напоминающим копыта ногтям на пальцах, но, вне всякого сомнения, нога. Вероятно, орки были в меню тролля основным блюдом, а вот эльф остался на десерт. Или даже для особого случая, например, как украшение праздничного стола. Кровь зашумела в ушах. Что ж, заметила какая-то циничная часть его сознания, тролль — это всё ещё лучше, чем орки Моргота. Тролль, по крайней мере, не станет его пытать, а просто съест. И это не так уж плохо, потому что, будучи съеденным, сложно выдать местоположение Гондолина. Увы, даже несмотря на отвратительное самочувствие, Маэглину как-то совсем не хотелось быть съеденным. Должно быть, почувствовав, что эльф смотрит на неё, троллиха повернула огромную голову и посмотрела на него в ответ маленькими глубоко посаженными глазами. Грубо очерченные на уродливом лице губы шевельнулись, расползаясь в стороны и обнажая жутковатые зубы. «Оно улыбается, — отрешённо подумал Маэглин. — В жизни не видел более отвратительной улыбки». «Оно улыбается, значит, мне точно конец». Тут было самое время, чтобы, мужественно собрав в кулак остаток сил, вскочить и бежать прочь. Но вся его воля, необходимая, чтобы хоть как-то опереться на раненую ногу, иссякла ещё в последней схватке с орками. Храбрость закончилась примерно тогда же, осталось только изнеможение и глухое безразличие к своей участи. Поэтому Маэглин не двинулся с места. Если уж ему суждено быть сожранным где-то в пещерах рядом с заброшенными шахтами — теперь-то ясно, почему заброшенными! — значит, так тому и быть. Троллиха поднялась со своего места и приблизилась, обойдя костёр. Вонь несвежего белья усилилась так резко, что Маэглина чуть не вывернуло. Стараясь дышать как можно реже, он увидел, как длинная троллиная ручища протянулась к его лицу, и малодушно зажмурился. «Прости, Идриль, да, я знаю, что тебе всё равно, но давай сделаем вид, что ты будешь хоть немного тосковать по мне. Прости, дядя. Я всё сделал не так». Огромная ладонь, твёрдая и тёплая, словно нагретый солнцем камень, медленно погладила его по голове и убралась прочь. Маэглин подождал ещё с минуту, но ничего больше не происходило, и он рискнул открыть глаза. Троллиха смотрела сверху вниз, нависая над ним, и скалилась своей жуткой улыбкой. — Краси-ивый… — протянула она голосом, больше похожим на рокот горного оползня, чем на речь разумного существа. И хотя слово прозвучало внятно, произнесено оно было кошмарно. Маэглин отшатнулся, вернее, попытался это сделать. Шарахаться ему было особенно некуда, а боль, которая тут же впилась в рёбра раскалёнными когтями, намекнула, что не стоит этого делать. — Красивый, — повторила троллиха уже более отчётливо, и он задумался, откуда тролль знает синдарин. Что-то тяжёлое опустилось рядом с ним. Маэглин осторожно повернул голову и к своему изумлению обнаружил, что это была каменная чаша размером с небольшое ведро. За толстыми стенками чаши угадывался плеск воды. Жажда пересилила страх, доводы рассудка и здравое чувство самосохранения. Разом позабыв о боли, он приподнялся на локтях и припал к краю чаши. Вода была холодной, но чистой, как в ручье, текущем с ледника. Она обжигала горло и вызывала дрожь в озябшем теле, но пить хотелось слишком сильно. Утолив жажду, он повалился обратно и только теперь обнаружил, что лежит не на голой земле, а на облезлой шкуре какого-то животного. Что ж, это объясняло запах, но порождало ещё больше вопросов. Маэглину раньше не доводилось слышать, чтобы тролли так бережно хранили свою еду. От ледяной воды стало ещё холоднее, и он обхватил себя руками в тщетной попытке согреться. С новой силой вспыхнула болью рана на плече, где стрела вгрызлась в тело до кости. Его затрясло от холода. Троллиха зашевелилась, вонь усилилась до нестерпимой, и что-то тяжёлое накрыло его до самых глаз. Оно крепко пахло козлом, умершим от старости и слегка подгнившим, но от этого стало теплее. Шкура, догадался Маэглин. Может быть, даже не одна шкура. Ему показалось, что костёр разгорелся ярче, пламя взметнулось ввысь, треща и воя. Дрожь прошла, а скоро ушёл и холод, и сознание снова соскользнуло в темноту. В следующий раз он очнулся уже под утро. Костёр всё ещё горел, хотя уже не так ярко, освещая небольшую пещеру вроде той, за которой располагался вход в шахты. Выход завешивало подобие покрывала из грубо сшитых шкур, но часть его была откинута в сторону, чтобы в проём вытягивало дым от костра. Там же, у входа, оказались свалены в кучу доспехи и оружие орков. Трупов видно не было, но Маэглин ещё не забыл зажаренную на углях ногу, и не усомнился, что другие части орков троллиха просто убрала в какое-то более прохладное место. Теперь тело слушалось его куда лучше, чем накануне, и он рискнул сесть, опираясь на здоровую руку, и оглядеть троллиное жилище. Его обитетельница явно была аккуратисткой для своего не слишком щепетильного племени. Пещера оказалась тщательно подметена, а большой валун в её центре, видимо, служивший сразу разделочным и обеденным столом, на совесть выскоблен. Кривой орочий клинок, которым его скоблили, лежал тут же, весь покрытый зазубринами. Больше с того места, где сидел Маэглин, ничего нельзя было рассмотреть. Но главное — нигде не видно было следов присутствия самой троллихи. Последнее решило дело, и он попробовал подняться на ноги. Это оказалось ошибкой — раненое бедро сразу же прошила боль, от которой его снова начало мутить. В ушах зазвенело, и он счёл за лучшее лечь обратно, дожидаясь, когда звон утихнет. Так же лёжа и предусмотрительно не пытаясь поднять голову, Маэглин на ощупь изучал рану. Здесь его ждал ещё один сюрприз — рана оказалась перевязана, хоть и довольно грязной тряпицей. Более того, прежде чем перевязывать из неё вырезали наконечник стрелы. Ну, или выдернули. Однако сделали это достаточно поздно, и яд с отравленного наконечника уже пропитал ткани. Теперь потревоженная рана пылала болью, нога отекла и мышцы на ощупь казались деревянными. Нечего было и думать, чтобы встать и опереться на такую ногу. Но встать было необходимо. Страшно хотелось по нужде, и очевидно было, что, если затянуть с этим делом, в скором времени боль от ран станет не так уж страшна, уступив место ощущениям похуже. Полученные накануне удары в пах явно не прошли даром, и болело там зверски. Мочиться же под себя или прямо рядом с лежанкой из шкур казалось ему слишком унизительным. Наконец Маэглину удалось кое-как добраться до кучи орочьего оружия, осторожно подтягивая за собой раненую ногу. Взяв копьё, раньше принадлежавшее, должно быть, особенно рослому орку, он использовал его как посох, чтобы подняться на ноги. Это было уже лучше, чем ничего, и он медленно поковылял к выходу. Косые лучи рассветного солнца ласкали горные пики, когда Маэглин, отчаянно хромая, выбрался из пещеры и прислонился плечом к серой скале. Голова кружилась, а земля под ногами шаталась так, словно началось землетрясение. Тяжело дыша, он принялся поспешно, насколько мог сделать это плохо гнущимися пальцами, развязывать штаны. Свет заслонила огромная тень, и он с тоской понял, что опоздал. — Куда?! — пророкотал над ним низкий голос. Он посмотрел вверх — троллиха стояла на тропе, держа в руках охапку хвороста, больше похожего на кучу бурелома. Что-то в этом зрелище казалось неправильным, но понять, что именно, Маэглин в первый момент не смог — его мысли оказались заняты иным. — Куда-куда… До ветру, вот куда, — пробормотал он себе под нос. Удивительно, но троллиха его, кажется, поняла. Она не сказала больше ни слова, только продолжала испытующе смотреть сверху вниз. Мгновения тянулись, складываясь в минуты, земля качалась, скала качалась тоже, а троллиха всё стояла и смотрела. Наконец Маэглин не выдержал. — Ты будешь смотреть на меня до тех пор, пока солнце не взойдёт? — спросил он резко, и тут вдруг понял, что же было не так. Солнце уже поднималось, окрашивая в розовый снег на горных вершинах, но троллиха спокойно стояла под открытым небом и сверлила его взглядом. Услышав вопрос, она медленно кивнула и продолжила смотреть. Маэглин уже понял, что с понятием элементарной вежливости у троллей дела обстоят не лучшим образом, но делать было нечего. Он развязал штаны и вернулся к тому, зачем пришёл, стиснув зубы покрепче, потому что это оказалось ужасающе больно. Гораздо хуже, чем когда… когда… Он скрипнул зубами, прогоняя прочь непрошенные воспоминания. Крови в моче было много. Должно быть, подумалось ему, в пах его ударили не один раз и даже не два. Троллиха продолжала сверлить его взглядом. Маэглин помнил, что вроде бы тролли должны превращаться в камень при свете солнца, но она явно чувствовала себя на рассвете вполне удобно и каменеть не спешила. Не то чтобы он был этому рад. Нечего было и думать о том, чтобы сбежать, едва держась на ногах, да ещё от тролля, который почему-то не боится солнца. Маэглин снова взялся за копьё, служившее ему костылём, и, не видя лучшего выхода, попробовал вернуться в пещеру. Лежать на шкурах у костра представлялось ему теперь совсем неплохим делом, уж точно лучшим, чем стоять на утреннем холоде, держась за скалу. Но силы иссякли на середине пути, и он устало сполз на землю. Послышался грохот — это троллиха опустила руки, так что все запасы хвороста, покоившиеся на них, рухнули наземь. Маэглином снова овладела странная аппатия, и он просто смотрел, как великанша приближается. Перспектива стать её ранним завтраком стала казаться не то чтобы привлекательной, но, по крайней мере, не худшей из возможных. Троллиха осторожно, словно опасаясь сломать хрупкую стеклянную фигурку, подняла его на руки и медленно потопала в пещеру. Маэглину ничего не оставалось, кроме как ожидать, чем всё это закончится. Сопротивляться он счёл неразумным. Так же медленно троллиха опустила его на дикарское ложе из шкур, некоторые из которых выглядели козлиными, но те, что побольше, явно принадлежали когда-от волкам. Затем она ушла, чтобы вернуться с копьем, которое он выбрал себе в качестве посоха, и выразительно поставить его у дальней стены. — Не уходить. Нельзя, — произнесла троллиха, строго глядя на него из-под выпуклых надбровных дуг. Маэглин признался себе, что впечатлён. Это была пока что самая длинная фраза на синдарине, которую ему доводилось слышать от тролля. И, возможно, не только ему. Решив, что, даже если его съедят, принять свою участь с пустым мочевым пузырём проще, чем с полным, он устало растянулся на жёстком ложе и накрылся одеялом из шкур, грубо сшитых между собой жилами. Пусть одеяло воняло довольно мерзко, но зато под ним не так знобило. Троллиха вернулась снова с охапкой хвороста и сложила его у стены пещеры. Маэглин наблюдал за ней, наполовину прикрыв глаза и глядя сквозь ресницы. Для такой огромной туши двигалась троллиха на удивление проворно, а главное — почти бесшумно, словно камень поглощал звук её шагов. Покончив с хворостом, она вернулась к костру. На полу перед Маэглином очутился плоский камень, формой весьма напоминающий тарелку. Ароматно запахло жареным мясом. Тут он вспомнил вчерашнюю ногу орка на углях, и почувствовал новый приступ тошноты. — Нет, — твёрдо сказал он, отодвигая тяжёлую «тарелку» от себя. — Да, — сказала троллиха и со скрежетом подвинула кушанье обратно. — Мясо, — добавила она после некоторой паузы. — Еда. — Нет, — повторил Маэглин устало. Троллиха снова безмолвно уставилась на него. Похоже, отказ от еды не укладывался в картину её мира. — Мя-со, — сказала она медленно. Маэглин почувствовал что-то вроде азарта. — Нет, — отрезал он. — Не хочу. Не ем орков. Троллиха медленно моргнула. — Ор-ков? — переспросила она. — Орков — нет! — с нажимом произнёс Маэглин. На этом его возможности, равно как и желания в области коммуникации были исчерпаны. Придерживая руками больную ногу, он перевернулся на другой бок и хотел для большей выразительности ещё натянуть на голову одеяло. Но одеяло воняло уж очень противно, и он решил, что и так выразился достаточно ясно. Троллиха постояла над ним ещё несколько минут, потом отошла. Тарелка, впрочем, осталась на месте. Маэглин решил, что не будет поворачиваться из принципа. Его принципа хватило, по его самым оптимистичным прикидкам, почти на час. По истечении этого срока жажда победила гордость, и он повернулся снова. — Воды, — попросил он, не уверенный, что троллиха внемлет просьбе. Перед ним тут же поставили уже знакомую каменную чашу с водой — очевидно, посуды поменьше в пещере не водилось. Мысленно пожалев, что у троллей не в чести розеточки для варенья, Маэглин снова отпил из чаши, словно из ведра. Чистая вода посреди смрада троллиного жилища казалась явлением почти чужеродным. У чаши, впрочем, было существенное преимущество перед кружками: не приходилось переступать через себя во второй раз и просить добавки. День прошёл в относительном спокойствии — по правде говоря, большую его часть Маэглин проспал. Как только очевидно стало, что закусывать им прямо сейчас никто не собирается, он почувствовал невероятную усталость и не нашёл причин ей сопротивляться. Несколько раз он просыпался от боли в ранах, устраивался поудобнее и снова проваливался в забытье. Копьё, из которого получался какой-никакой костыль, троллиха ему вернуть так и не пожелала, но согласна была дотащить до выхода из пещеры и обратно. После некоторой внутренней борьбы между гордостью и доводами рассудка Маэглин смирился и с этим неудобством. Плыть по течению сейчас казалось ему самой разумной тактикой. Противопоставить троллихе в рукопашной ему было нечего, а никакие орки на выстрел бы не подошли к пещере, обитательница которой с таким аппетитом поужинала их сородичами. Безрассудная храбрость никогда не была им свойственна. Когда он проснулся в очередной раз, за отдёрнутым пологом было темно, а троллиха хлопотала у каменного стола. В переще висел отчётливый запах крови. Встретив его взгляд, троллиха опять улыбнулась своей улыбкой-оскалом и продемонстрировала что-то освежёванное, что в её огромных ручищах казалось совсем небольшим. — Баран, — заявила она. — Баран — еда? — Еда, — со вздохом подтвердил Маэглин и потянулся к ведерной чаше с водой. Рана на плече уже схватилась струпом и почти не причиняла неудобств, но вот нога болела кошмарно. Он с трудом сел и принялся разматывать повязку. Вскоре стала понятна причина боли — нога отекла так, что штанина врезалась в кожу. От прикосновения вблизи раны хотелось орать. Маэглин мысленно проклял себя за нерасторопность. Нужно было разбинтовать рану сразу же, и снять одежду, пока та ещё снималась. Теперь оставалось только резать. — Дай нож, — попросил он троллиху. — Нож? — переспросила та своим мелодичным голосом, напоминающим рёв оползня. — Ага. Нож. Резать, — Маэглин сделал пилящее движение ладонью, словно что-то разрезал. Троллиха подошла ближе и уставилась на него — он уже понял, что этот взгляд означает недоумение и непонимание. — У тебя есть нож? Она медленно повернула голову из стороны в сторону. — Не надо резать, — произнёсла она, и Маэглин понял вдруг, что троллиха решила, будто он собирается отрезать себе ногу. Сказать по правде, это уже стало казаться ему не самой плохой идеей в том случае, если боль не утихнет. — Не ногу, — пояснил он. — Одежду. Должно быть, троллиха поняла, потому что её лицо изменило выражение, а через минуту в распоряжении Маэглина оказался его же собственный нож. Это было очень кстати — он не хотел думать, сколько пришлось бы резать ткань каким-нибудь острым каменным осколком. Рана выглядела скверно: её рваные края отёком вывернуло наружу, словно лепестки распустившегося цветка, кожа вблизи была горячей и красной. Вокруг раны, повторяя рисунок сосудов, расползлась сеть чёрно-синих прожилок, словно чернила на мокрой бумаге. Тут нужен целитель, подумалось ему с тоской. Желательно, чтобы в распоряжении целителя было что-то большее, чем нож, вода и сомнительной чистоты тряпьё на повязки. — Плохо? — спросила его троллиха, и он, позабыв, где и с кем имеет дело, кивнул. — Да. Очень плохо. Отрава с орочьих стрел нужна была не для того, чтобы убивать быстро — с быстрым убийством хорошо справлялись клинки. Назначение у неё было иное — истощить, подточить силы, посеять смятение в душе и страх в сердце. И, конечно, нести боль — там на севере хорошо знали, на что способна боль. Маэглину прежде не доводилось испытывать это на себе, и он никогда не жаждал проверить. Троллиха снова отошла к столу, что-то ворча на своём. Он снова замотал рану и лёг, пытаясь забыться, но тщетно. Сон не шёл, в грёзах поджидала тьма, чужие голоса нашёптывали что-то, от чего болели уши; голос отца бесконечно повторял обвинения, которые он слышал уже тысячи раз. Мать держала его за руку, как тогда, глядя пустыми глазами куда-то сквозь него, и он понимал, что она видит иное — призрачный мир, который для неё сейчас ближе материального, и с её губ не срывалось ни звука, и всё-таки по артикуляции он читал каждое слово. «Не позволяй им убить его, Ломион. Не позволяй ». Маэглин прижимал её руку к губам, не замечая, что по лицу текут слёзы, и обещал, что не позволит. Он солгал. Он ни слова не сказал в защиту отца. А потом пришла боль, и он закричал, заметался от боли, но каменная рука, твёрдая и тяжёлая, придавила его к земле, не давая дёрнуться. Раненая нога горела, словно её жгли, и, проснувшись окончательно, он понял, что так и есть. Что-то раскалённое было в ране, и в пещере снова стоял крепкий запах жареного мяса, вот только теперь мясо было его собственным. Пожалуй он слишком рано расслабился, решив, что троллиха не собирается им поужинать, мелькнула и погасла паническая мысль. Потом сознание опять утонуло во мраке. Потом был холод, жар и опять холод, что-то прохладное коснулось щеки. Кто-то водил мокрой тканью по его лицу. Когда он очнулся по-настоящему, было, судя по свету, уже около полудня, и у импровизированной постели вновь стояла чаша с водой и тарелка с жареной бараньей ногой. Ещё недавно Маэглин, если бы его спросили, заявил бы, что после ночного происшествия не будет есть жареное мясо примерно никогда — запах собственной палёной плоти глубоко въелся в ноздри. Но теперь, увидев перед собой баранину, он вдруг понял, что голоден, страшно, кошмарно голоден, и съест что угодно, если это можно прожевать. Покончив с едой, он наконец осознал, что боль в ране стала вполне терпимой, и поспешил взглянуть, что с ней стало. Нога оказалась туго забинтована, а отёк почти спал — настолько, что он рискнул согнуть колено. Троллиха подкинула хворосту в костёр, уселась напротив и уставилась на Маэглина. Он понял, что уже почти привык к этому странному созерцанию. — Что ты сделала? — спросил он, показывая на повязку. Троллиха озадаченно моргнула, а потом расплылась в широкой, похожей на оскал улыбке. — Хорошо? — Хорошо, — подтвердил Маэглин. — А сделала ты что? — Баран, — пояснила она. — Жир. Маэглин с сомнением посмотрел на свою ногу. Он никогда не был высокого мнения о целительском искусстве троллей — сказать по правде, он вообще не подозревал, что тролли способны к таким сложным манипуляциям. Но прижигания бараньим жиром, похоже, был толк. Впрочем, живучесть пациента, как известно, составляет половину успеха целителя. Осознав, что его безвременная гибель, по-видимому, откладывается на неопределённый срок, Маэглин принялся приводить себя в порядок. Ему удалось умыться ледяной водой из каменной чаши и кое-как вычесать из волос мусор и запекшуюся кровь, используя пятерню как гребень. В остальном картина открывалась удручающая. Большая часть вещей, что была у него с собой, осталась там же, где он лишился меча; окровавленный плащ пошёл на приманку для орков. Прочая одежда, где не была разрезана, выглядела так, словно он прополз через все местные шахты по-пластунски, а о запахе после объятий тролля и козлиных шкур он предпочитал не задумываться. Слабым развлечением стала мысль, что, будь на его месте сейчас прекрасный лорд Эгалмот, бедняга бы, пожалуй, такого ужаса не пережил. Всё время, что Маэглин пытался придать себе достойный вид, троллиха сидела напротив, подперев голову кулаком, и наблюдала за каждым его движением. В конце концов он решил рискнуть. — Здесь есть река? Троллиха подалась вперёд, на её лицо легка печать напряжённой работы мысли. — Ручей. Водопад, — добавил он наугад, надеясь, что троллиха узнает какое-нибудь слово. — Место, где много воды. В самом деле, какой-то источник должен был находиться неподалёку — ведь откуда-то она брала воду? Наконец троллиха кивнула тяжёлой головой. Маэглин поздравил себя с успехом, теперь дело было за малым. — Хочу туда, — заявил он. — Туда, где вода. Троллиха помотала головой. — Нельзя, — прогудела она. — Почему? — ляпнул Маэглин, не подумав. Троллиха шумно засопела. — Нельзя, — повторила она. Оставалось лишь гадать, не хотела она, чтобы он пытался встать, или беспокоилась, как бы пленник не сбежал. Хотя последнего, пожалуй, можно было не опасаться — едва ли он смог бы далеко уйти. Маэглин скрестил руки на груди, рассудив, что теперь его черёд обиженно сопеть. Внезапно его посетила идея. — Ты пойдёшь со мной, — сказал он, для большей наглядности указав на троллиху пальцем. Та озадаченно нахмурилась. — Идти? — Да. Туда, где вода. — Почему? — поинтересовалась она, явно копируя его интонацию. Решив, что объяснять троллю концепцию мытья и прочих гигиенических процедур будет слишком сложно, Маэглин ограничился тем, что сказал: — Надо, — и пристально уставился на троллиху так, как она раньше смотрела на него. Потекли томительные минуты ожидания. Наконец троллиха фыркнула и сдалась — протянула свои длинные ручищи и сгребла его в охапку. Маэглин решил отнестись к этому как к необходимому злу, и не высказал никаких возражений. До шумной горной речки, одной из тех рек, что текут с ледника три месяца в году и даже не получают собственного имени, троллиха добралась весьма шустро и сгрузила Маэглина на большой валун. Здесь, в небольшой заводи, вода успевала немного нагреться на солнце, и была не такой ледяной, как выше по течению. Просто очень холодной. Сказав себе, что вода, способная течь, теплее льда, а значит, не может быть слишком холодной, Маэглин стиснул зубы и решительно принялся стаскивать с себя одежду. Раздевшись, он оглянулся. Троллиха сидела на камнях в тени и буквально пожирала его взглядом. Он отвернулся и снова посмотрел на ледяную реку. Мочить рану не хотелось, но после прижигания она едва ли открылась бы, так что Маэглин приказал себе терпеть, и решительно опустил ноги в воду. Ступни укололо тысячей ледяных игл. Покончив с купанием, он снова выбрался на нагретый солнцем камень и постарался отжать волосы. Было холодно, но всё же терпимо. Раны не кровоточили, но вид собственной бледной кожи, покрытой синяками и ссадинами, не добавлял радости. Да ещё и троллиха смотрела на него так, словно он был праздничным пирогом, который так затейливо украшен, что его и есть уже не хочется. Пока он размышлял, стоит ли пытаться отстирать то, что осталось от одежды, троллиха подобралась ближе и теперь сидела на соседнем валуне. Потом она фыркнула, словно смущаясь, прежде чем заговорить. — Ты, — толстый палец, покрытый грубой серой кожей, упёрся ему в грудь. — Имя? — Моё имя? — переспросил Маэглин. Троллиха кивнула, а потом, видимо, для надёжности, кивнула ещё пару раз. Он задумался. Открывать своё имя не хотелось, но и отказываться его назвать не хотелось тоже. Всё-таки, когда ты делишь кров с существом гораздо сильнее тебя, лучше не идти с ним на конфликт — эту истину Маэглин ещё в детстве усвоил очень хорошо. — Сначала скажи мне своё, — предпринял он последнюю попытку увернуться. — Гудрид, — широко улыбаясь, прогудела троллиха. После этого ему ничего не оставалось, кроме как назвать собственное. Троллиха повторила его, задумчиво растягивая звуки, словно пробовала на вкус. Маэглин мысленно поздравил себя с тем, что теперь знакомство, пожалуй, можно считать состоявшимся. Следующая неделя прошла для него под знаком смирения. Рана заживала, но убежать с ней, тем более убежать далеко, было пока невозможно, и Маэглин справедливо рассудил, что оставаться под защитой троллихи выгоднее, чем вызвать её гнев неудачной попыткой побега. Нет, бежать следовало наверняка, будучи уверенным в своих силах. Пока же лучше было укрыться в безопасности троллиного логова — орки всё ещё рыскали в окрестностях, и не стоило попадаться им снова. Со временем он даже начал находить в присутствии троллихи особую, несколько извращённую прелесть. К тому же, та определённо делала успехи в синдарине. — Почему ты не съела меня? — спросил Маэглин в один из вечеров, когда они сидели у костра. Троллиха посмотрела на него с улыбкой — она вообще часто скалилась, когда на него смотрела. — Ты красивый, — пояснила она так, словно это всё объясняло. — А ты не ешь тех, кто красивый? Она помотала головой. — Есть нет. Хочу смотреть, — она протянула ручищу и как-то неуверенно, будто смущаясь, пощупала Маэглина пальцем за плечо. — Хочу трогать. Сердце сжала тоска, и на миг Маэглин ощутил нечто общее между собой и троллихой. Это чувство — желание смотреть, прикасаться обладать, чувство сильное и безответное, было хорошо ему знакомо. Потом он рассердился на себя за свою сентиментальность и твёрдо решил в дальнейшем воздерживаться от таких сравнений. У него с троллихой не было и не могло быть ничего общего. Орки появились за всё время лишь единожды, когда пришли по следам своих неудачливых предшественников. Их было трое, и Маэглин счёл за лучшее не проявлять лишней инициативы, рассудив, что Гудрид более чем способна справиться с врагом в одиночку. Он сомневался даже, могут ли мечи и стрелы пробить её шкуру, или для этого понадобиться топор. В сумерках он наблюдал, как троллиха разделывается с орками, и от этого желание проверять прочность её шкуры на личном опыте только умалялось. Одного она поймала, схватив за голову, и сжала кулак так, что череп лопнул в каменных пальцах, словно спелый плод. Другого орка ухватила за ногу, когда он пытался вскарабкаться вверх по склону, и с размаху ударила о скалу — орк после этого несколько раз хаотично дёрнулся и затих. Третий был умнее и спрыгнул на троллиху сверху, пока она отвлеклась на его сородичей. Гудрид вскинула слишком длинные руки, схватила его за ногу и за плечо, и потянула. Только тянула она почему-то не через голову, а в разные стороны. Раздался вопль, и Маэглин, поморщившись, отвернулся, не желая выяснять, удалось ли троллихе разорвать орка пополам. Он твёрдо решил, что не позволит жарить этот деликатес на костре в пещере. На его вкус там вполне достаточно было аромата козлиных шкур и самой троллихи, и разбавлять его жареной орчатиной не стоило. Гудрид лишь помотала головой в ответ на его возмущение. — Жарить — нет! — заявила она. — Жарить много. Соль! Маэглин готов был поклясться, что меньше всего на свете его интересуют особенности троллиной кухни, но природное любопытство взяло верх над здравым смыслом. Проклиная свою любознательность, он поплёлся следом за Гудрид, помогая себе костылём, и так оказался в кладовой троллихи. Здесь он сделал два интересных открытия, которые в иных обстоятельствах предпочел бы не делать никогда. Во-первых, он выяснил, чем питаются тролли в то время, когда мимо не проходят незадачливые путники, а во-вторых, узнал, что стало с напавшими на него орками. В глубокой пещере, выдолбленной в скале, возможно, ещё гномами, которые искали руду в этих горах, в солнечный день царила прохлада. У дальней стены собиралось крошечное озерцо из талой и дождевой воды. На его берегах сверкали белыми кубиками кристаллы соли, такие же кристаллы наросли на стенах вокруг и на потолке, однако больше нигде в пещере их не было. Это наводило на мысль, что соль не отложилась здесь сама по себе — вероятно, троллиха притащила сюда несколько соляных глыб из другого места и скинула их в воду. Теперь в эту воду она аккуратно сгрузила свежий орочий труп, предварительно очистив его от брони и оружия. Одежда из кожи, по-видимому, тоже считалась у троллихи съедобной частью добычи. В озерце угадывались очертания других заготовок, утопленных там прежде. Кажется, некоторые были предусмотрительно разделаны заранее, чтобы быстрее просолились. Озером для засолки кладовая не ограничивалась. На стенах висели другие припасы — обмотанные верёвкой из жил и тщательно прокопчённые ноги, такая же копчёная полутуша козла и целая связка сушёных волчьих лап. Пучки трав, по размеру больше напоминавшие веники, рядом с ними выглядели довольно дико. Преодолев здоровое отвращение, Маэглин порылся в куче мусора, куда троллиха пренебрежительно скидывала орочью броню, словно овощные очистки, и отыскал довольно пристойный лук. Дальнейшие поиски подарили ему ещё с десяток стрел с чёрным оперением, которые вполне можно было использовать для охоты, правда, их наконечники не внушали доверия. Подумав, он прополоскал их в солёном озерце и аккуратно вытер какой-то ветошью. Когда он наконец сможет сбежать от Гудрид, эти запасы будут очень кстати. — А где ты взяла соль? — спросил он троллиху, убедившись, что та покончила со своими заготовками. Гудрид широко улыбнулась. Она взяла что-то вроде огромного заплечного мешка из кожи — Маэглин предпочёл не строить предположений насчёт того, чья это кожа — и поманила его за собой. Он нахмурился. — Это далеко? Троллиха энергично кивнула. Маэглин с сомнением потёр раненую ногу. — Тогда не пойду, — заявил он. Гудрид улыбнулась ещё шире и протянула к нему руки. Любопытство в очередной раз вступило в непростую схватку с брезгливостью и вышло из неё победителем. Маэглин вздохнул. — Ладно, давай. Как и много раз до этого, троллиха подняла его без малейшего усилия. Он же, в свою очередь, вывернулся из её хватки, оттолкнулся от широкой ладони и вскарабкался ей на плечи, словно лез по камням или по стволу огромного дерева. Раз или два Маэглин видел орков-погонщиков, которые ехали верхом на шеях вьючных троллей. Уподобляться им не было никакого желания, но он не видел иного выхода. Так, по крайней мере, он мог чувствовать себя всадником на очень странном скакуне, а не младенцем, которого украли из люльки. Гудрид не была против такого использования своей шеи, и вскоре Маэглин нашёл, что в езде по горным тропам верхом на тролле есть свои преимущества. В этот раз они забрались глубоко под горы, пробираясь в трещины и расселины, куда не рискнул бы спуститься самый отчаянный гном, что уж говорить об эльфах. Троллиха стукнула друг о друга два каменных осколка, и, выбив искру, зажгла чадящий от жира факел. Свет пламени выхватил из темноты пещеры блеск кристаллов, сверкнувших не хуже драгоценных камней, вот только это была соль. Маэглин вздохнул солоноватый воздух и облизнул губы. Соль блестела повсюду: кристаллы росли на полу, стенах и потолке, соединялись в соляные колонны. Невозможно было понять, откуда она взялась здесь, где вроде бы не должно быть соли. Может быть, подумалось ему, в времена катастрофы, когда Моргот разрушил Светильники, море поднялось сюда и затопило горы, а потом отхлынуло — но солёное озеро осталось под горой и испарялось на протяжении веков, пока не превратилось в россыпи соляных кристаллов? Глядя, как троллиха ловко набивает свой мешок, откалывая кристаллы соли могучими ударами кулаков, он подумал, что никогда не нашёл бы это место, если бы ему не показали. Он бы даже не искал. Не задумался о возможности его существования. Сколько ещё секретов этих гор, о которых не догадывались эльдар, могли раскрыть тролли? Прежде Маэглин никогда не задумывался о подобном. Он бы и теперь не задумался, если бы не Гудрид — троллиха, которая почему-то не боялась солнца. Ходили слухи, что Моргот или кто-то из его слуг пытался вывести породу троллей, которая не обращалась бы в камень при солнечном свете, но он ничего не слышал о том, чтобы это удалось. Могла ли Гудрид быть результатом такого опыта? Маэглин понял, что не хочет знать никаких подробностей о том, как Враг выводит новые породы своих чудовищ. И о том, как размножаются тролли, пожалуй, тоже. Пусть они просто высекают новых троллей из камня. Минуло ещё несколько дней, и пора было покинуть гостеприимное троллиное логово. Рана почти зажила, и он мог ходить без труда, и даже бежать при необходимости. Оружие, какое бы оно ни было, тоже нашлось, и Маэглин был уверен, что сможет отбиться от орков в случае стычки. Впрочем, он бы предпочёл обойтись без таких стычек. Он тщательно обдумал подходящее время для побега и решил, что лучше всего уходить на рассвете, когда троллиха обычно спала. Решив так, Маэглин назначил часом своего бегства рассвет следующего дня. Если уйти тихо и быстро, у него будет некоторая фора, прежде чем троллиха проснётся и обнаружит пропажу. Гудрид, похоже, чувствовала неладное. После ужина она села рядом с ним на пол пещеры, обняв длинными руками колени и наклонилась, томно заглядывая в глаза. Маэглин слегка нахмурился. — Ты что-то от меня хочешь? — спросил он осторожно. Троллиха кивнула. Взгляд тёмных глаз сделался мечтательным. — Женись на мне, — сказала она. Маэглина как будто огрели по затылку чем-то тяжёлым. — Что? — осоловело переспросил он, надеясь, что ослышался, или что несовершенное знание троллихой синдарина сыграло с ним злую шутку, и на самом деле она имела в виду что-то другое. — Женись, — повторила Гудрид. — Возьми меня женой. Он уставился на неё во все глаза. — Как ты себе это представляешь? Здесь Маэглин, пожалуй, недооценил воображение троллихи, потому что она немедленно показала на пальцах, как именно. — Э-э… — протянул он в ответ. Подходящих слов не находилось. Однако это объясняло всё. И странное поведение троллихи, и загадочное нежелание его сожрать, и… Всё это напоминало какой-то безумный бред, или морок, насланный врагом. Как может влюбиться в эльфа горный тролль? Могут ли тролли вообще кого-то любить своими каменным сердцами? Но факты говорили сами за себя: Гудрид была здесь, и она просила на ней жениться. — Приданое надо? — спросила она, разом оживившись. — Есть приданое!.. — Какое? — выдохнул Маэглин. — Я тебе дам десять… — она посчитала по пальцам, потом посчитала ещё раз, — двенадцать! Двенадцать пони. На той горе. Жирные пони. Можешь всех съесть! От такой невероятной щедрости Маэглин вновь утратил дар речи. — Меч дам, — продолжала «невеста», почуяв, что приданого недостаточно для такой серьёзной партии. — Большой меч. Под камнем лежит. Орков рубит хорошо! Дело плохо, понял Маэглин. Гудрид была настроена решительно, и никакие возможные трудности в организации предстоящей свадьбы её, похоже, не волновали. — Рубаху сошью, — добавила она, подумав. — Из кожи, не тряпки. Мягкой. Не орочьей, человечьей. Маэглин нервно сглотнул, подумав, где троллиха собирается взять человеческую кожу, чтобы осуществить задуманное. Очевидно, его замешательство выглядело как намёк на согласие, потому что Гудрид придвинулась ближе. — Женишься? — протянула она, томно моргая чёрными глазами. Нужно было что-то придумать, и срочно. Желательно, придумать что-то такое, что не разозлило бы отвергнутую невесту. И не натолкнуло на мысль, что эльф — это не только перспективный жених, но и вкусный ужин. «Неужели, — грустно подумалось ему, — единственная женщина, которая способна меня любить и хотеть в мужья — горная троллиха, питающаяся солёной орчатиной?..» — Я бы хотел, но не могу, — ответил Маэглин, лихорадочно соображая, что бы такого наплести. — Я… Я должен спросить дядю! Гудрид слегка наклонила голову. — Дядю? — переспросила она. Маэглин медленно перевёл дух. — Да. Я должен просить у дяди разрешения на брак, потому что ты не из нашего народа, — вдохновенно заявил он. — Вот если бы ты была эльфийской девой, мы могли бы просто обменяться клятвами именем Эру! — Клятвы? — переспросила Гудрид. — Да, клятвы. В верности и всём прочем. Троллиха озадаченно почесала в затылке. — Клятвы, — повторила она. — А жениться? Для большей наглядности она повторила жест, означающий техническую сторону бракосочетания. — А жениться, — Маэглин повторил жест, — потом. После клятв. Гудрид глубокомысленно кивнула. — Тогда давай клятвы, — заявила она. Маэглин подавил рвущийся из груди стон. — Мы не можем так просто обменяться клятвами, — повторил он. — У нас так не делается. Сначала надо получить от родителей благословение на брак, понимаешь? Потом помолвка. Кольца. Потом уже жениться. Он робко надеялся, что перспектива долгого ожидания и многих трудностей охладит пыл троллихи, но, похоже, ту препятствия на пути к желаемому только раззадоривали. — Тогда пойдём! — решительно произнесла она и слегка толкнула Маэглина в бок, отчего он чуть не рухнул. — Куда? — ошарашенно спросил он. — К дяде. Такого поворота дела Маэглин не ожидал. — Я один пойду, — сказал он поспешно. — Это далеко. И ты не пройдёшь потайной тропой. И… И, по правде говоря, он не планировал возвращаться, но этого Гудрид знать уже не следовало. — Нет, — невеста решительно помотала головой. — Не пущу. Одному опасно. Орков много ходит. С тобой пойду. А в чём-то она, конечно, права, подумалось Маэглину. Орков и в самом деле рыскало в окрестностях немало, и они, похоже, знали, что он здесь. Пробраться обратно в Гондолин, даже ещё так, чтобы не привести за собой лазутчиков, будет нелегко. Но вот если взять с собой троллиху и поручить ей прикрыть тыл, пока он уходит в сокрытый город… Это могло сработать. В этом был смысл. Кажется, удача ещё не до конца отвернулась от него. — Ладно, — сказал Маэглин, приняв нелёгкое решение. — Тогда мы пойдём завтра. Путь не близкий, так что лучше отдохнуть перед дорогой. Этот ответ, по-видимому, полностью удовлетворил Гудрид. Та даже принялась собираться в дорогу, закидывая в свой огромный мешок разные нужные вещи — в основном это были съестные припасы. Маэглин же растянулся на лежанке из шкур и заложил руки за голову, погружаясь в грёзы. Он думал о том, как завтра наконец-то покинет это место и отправится домой. Он думал о Гондолине, о своём доме, но грёзы не подчинялись его воле, изменяясь и перемешиваясь. В грёзах он въезжал в седьмые ворота Гондолина верхом на троллихе, и вся толпа рукоплескала ему, а громче всех — Итариллэ, босиком стоящая на балконе дворца. Но он гордо отвернулся от неё. «Ты отвергла меня ради смертного, — сказал он ей. — А я отверг тебя ради тролля. Я выиграл эту битву ». …Подслеповатый крот сидел в углу пещеры и наблюдал, как троллиха хлопочет по хозяйству, собирая в дорогу нехитрый скарб и сушёные орочи голени, а эльф счастливо улыбается во сне.