Созвездия в тебе

      Там, где светлячки клубились в ветвях плакучей ивы, где речка напевала колыбельную, время, остановившись, трепетно ждало, патетически ловило каждый проблеск на темном куполе неба, беспокойно ускоряясь, чтобы достичь правильного течения и мягко поглотить персиковой патокой Двоих.       Гедеон не любит смотреть на небо: оно колоссальное, давящее и режется грубыми краями высоких деревьев. Оно — свидетель вечный и молчаливый, потому что слова не поймут, звуки не выразят, а ухо не осознает: всполохи белой краски взрываются каждый бесконечный день, ставят точки, срывающиеся в запятые, и восклицают истину. В нем есть всё, оно вобрало всё, но осталось чистым — еле видимым, отрывистым и далёким. Нумен.       Но Люмьер всматривается, вырывает каждый вдох далекой звезды, чтобы почувствовать ее на щеке, а, может, и вовсе на глубинной идее, на самом смысле. Он не воюет с небом, не противится ему, как Гедеон, а возвращает то, что было забрано из предзнания давным-давно, чтобы слышать, касаться и быть касаемым. Это могло бы быть глупой, высокопарной трагедией на почве неравности Полого и Цельного, но, уперевшись рогом, Полый доказывает, а Цельный позволяет. — Sublime.       Переплетенные мизинцы во влажной траве от собирающейся росы удерживают в реальности, не позволяют упасть и разбиться в созерцание созерцания: до него рукой подать — забыть тепло и просмотреть каждый хвост падающей слезы ночи, предугадать перелив следующего, забыв прошлый. Отточенный идеал, разрушаемый мыслью поднимающегося солнца и зудящей тоски по сейчас, по вчера, а потому нужно наполнить табула раса, захламить обманчивым «всё», заключающимся в шепотах листьев ивы, песнях воды и в отражениях решимости — в глазах.       Они — не зеркало, а плоть души: то, что желает, то, что движет и двигается, то, что наполняет смыслом. Огромный метеорит вспыхивает с новой силой — в предсмертии — и разбивается об асфальт, но не он один.       Расстояние между ними жжется, лижет кости, дотрагивается до мысли и Гедеон ежится. Холод окутывает и он в опасной близости к неправильности — к сомнению в настоящности Люмьера. Треск ломающегося Я гудит где-то внутри, но доска всё ещё не полностью наполнена — хочется большего, нужно большее. Люмьер дает: тянет неаккуратно на себя, смотрит тоже в душу, читает и отвечает, а Гедеон видит в физическом воплощении себя на фоне катайстрофы и идея, наконец, раскрывает свою связь с абсолютном — дыхание спирает: правда под подбородком острым плечом врезается в кадык и небо перестает иметь значения. Сегодня наполнено, а завтра точно наступит, хотя бы ради призрачной надежды снова коснуться тонкого мотылькового крыла — прознать, каково это задыхаться туманом.       Люмьер целует его в висок почти незаметно, призрачно и впечатывает туда время, уголок губ — желание, глаза — обещание: сны будут общими. Гедеон не верит, но хочет, а потому кусает в линию челюсти, чтобы оставить след, чтобы убедить себя, что, хотя это и последний кусок настоящности, он существует.        Падение звезд неизбежно — детерминизм: если не разрушится малой частью небо, они попрощаются, падая в пучины лживости, пятная запятнанное и отрезая последний путь к сладкому, светлому сегодня.        Гедеон чувствует, как пожираемое коррозией небо оседает пылью на ресницах, они мутят взгляд, выкрашивают все в серый, чтобы, закрыв, глаза здесь не было Их. Внутри трепещется молчание с бездействием — лучший дуэт, понимаемый лишь при специфическом желании, которое они делят на двоих — они бьются о ребра, просят, но Гедеон не вслушивается, даже когда солнце тормошит и пытается подарить тепло, но в итоге лишь обжигает.       След руки Люмьера на сердце остывает.