СЧАСТЬЕ ОСТАЕТСЯ ПОСЛЕ РАССВЕТА

Пронзительное мерцание надписей на зданиях просачивалось через стеклянные изгороди комнаты. Ранее утро, если его можно назвать таковым, было чрезмерно спокойным, и мягкие простыни уволакивали тебя обратно в мир сладких снов. Так и хотелось остаться в нем подольше…  Глаза Сандея лениво разомкнулись от назойливого света, падающего прямиком в его сторону. Лицо недовольно поморщилось от такого одинокого пробуждения. Руки инстинктивно искали чье-то любимое тело поблизости, которое так хотелось укутать в свои объятия и никуда не отпускать, словно неокрепшего птенца из клетки. Без родной души сон становился особенно беспокойным, совсем мутным и явно не притягивающим к себе. Головианец повернулся на подушке в сторону панорамного окна, откуда исходило свечение неоновых вывесок. Это было так странно. Пенакония только просыпалась от почти вечного сна.  Конечно, внимание главы клана привлекло вовсе не это. Кико, его возлюбленная, сидела где-то на балконе, поджав свои стройные ноги, и наблюдала за светом каждой звездочки на небе. Сандэй заметил и то, как она была одета. Его не до конца застегнутая рубашка согревала душу: от одной мысли, что натяни он ее рано утром, их запахи уже перемешаются между собой и образуют милую сердцу химическую цепочку; становилось куда приятнее носить эту ткань на себе.  «Снова не спит…» — промелькнуло у него в голове. Бессонницы были бесконечной проблемой, с которой она разбиралась всегда одинаково. Откуда знаешь, как сейчас выглядит луна? Или как встает солнце? Такие наблюдения занимали то время, что должно быть отведено для сна. Но, к сожалению, она не спала так уже несколько дней подряд. Синяки под глазами начали становиться чуть виднее, чем обычно, выносливость значительно падала, и сил на работе почти не оставалось. Поэтому парень, недолго думая, принялся спасать ее от плохих последствий бессонных ночей. Одеяло было неохотно стянуто, а руки, опираясь на матрац, помогали встать с кровати.  В Кико всегда было что-то сказочное, за гранью человеческого и не только понимания, что постоянно притягивало к ее личности. Постоянно хотелось догадаться, о чем вечно думает ее голова. Но как не пытайся, складывалось непоправимое ощущение, что даже сила Эона Гармонии не способна дать ответ на этот вопрос.  Кроме того, даже Зарянке, которая так близка к людям, к их проблемам и переживаниям, не удавалось понять, что привлекательного темноволосая нашла в мировоззренческих убеждениях ее брата. Не то чтобы он сам это понимал… Его искаженное представление о том, как устроено все вокруг, крайне настораживало после всего происходящего на Пенаконии. Другая на ее месте просто побоялась бы находиться рядом с таким человеком, как Сандей. Но, может, ей это и нравилось? Парень одаривал ее чрезмерным вниманием, ласковым трепетом и беспокойством. Это была потребность в защищенности и принятии, которую он реализовывал в этих отношениях. Небольшая созависимость, возникшая между ними, подкрепляла факт, что никто из них не отречется друг от друга. Возможно, это казалось чем-то нездоровым, чем-то, что общественность не будет поощрять. Ей было без разницы: главное — крылатый искренен в своих действиях, несмотря на его манию держать все под своим контролем.  Что же касается чувств сероволосого… Для него она являлась кем-то вроде розы из «Маленького принца» со своими четырьмя шипами, которые никогда ей не помогали. Не то чтобы Кико была столь же упряма, как и этот цветок. Нет, вовсе нет. Она — та самая единственная роза из нескольких тысяч обычных, ни чем не отличающихся от них. Вместе с тем она не имела ничего общего с ними: беззащитность и нежность в своем многообразии отличали от остальных. Ее нужно накрывать колпаком не столько от барашков, сколько от других ужасов внешнего мира.  Кико чудесна в безобразности своего характера: робкая и мягкая. Принимала его таким, какой он есть, со всеми минусами и плюсами. Была по-своему послушна, обладала непоколебимым доверием и преданностью, являющимися бесценным сокровищем, что нельзя пометить красным крестиком на карте. Несомненно, она «его» и ничья больше. Эта собственическая черта, выраженная, к счастью, не так сильно, проявлялась негативно только к другим — к тем, кто смел когда-либо отобрать его тихо порхающую голубку. В такие моменты Сандей сперва подходил к ней, аккуратно гладил лебединую спину и одаривал теплой улыбкой, отводя девушку куда-то в сторону от посторонних лиц. Тогда она смотрела на него глазами то ли ангела, то ли верного щенка. Что-то совершенно звериное, невиданное для Кико, просыпалось затем в молодом человеке, и он бросал пронзительный взгляд, полный холода и злости, на мерзавца, посмевшего позариться на то, что принадлежит ему. Только он мог видеть, как она скидывала ненужные ткани и оголяла кожу, стоя прямо перед ними. Как ее блестящие глаза, полные вожделения, смотрели на него в игривой манере. Как на их кровати он принимал ее в свои объятия; как жался своей обнаженной грудью, из которой вот-вот собиралось выпрыгнуть сердце, к ее спине.  Только кончики его пальцев обходительно очерчивали девичью фигуру, забирая от незабываемого мгновения все больше. Она — его безупречно выточенная скульптура, чью фигуру он запечатлел в своих касаниях. Облюбовывал, нежил руками ее бедра, талию, грудь. Оставлял дорожку поцелуев на ее плечах и тыльной стороне шеи, убирая в сторону мешающие смоляные пряди волос. Целовал клубничные губы, поглядывая на ее спокойные лицо из полуприкрытых век. Размеренность его движений вызывала дрожь по всему телу, связывала все внизу живота в прочный узелок.  Только он самозабвенно обхватывал ее туловище и льнул каждую секунду все ближе, теряясь в квинтэссенции безмерной любви. Жадно вслушивался в ее постанывания, раздающимися вдоль стен весенней трелью соловья. И сам напевал в ответ слова восхищения; произносил ее имя, как мантру, пока ее запах, похожий на дорогую ароматическую свечу, заставлял разум пьянеть. Помилуйте его, Эоны, но какая, к черту, Эна, когда рядом с ним такая богиня, как она? Только в нем не существовало и нерва, который бы не чувствовал, как внутри нее все сжималось от наслаждения. Когда сладостные ощущения отдавались жаром внутри, девушка переодически выгибалась в позвоночнике, оставляя затылок на мужском плече, где распластались серебристые волосы. Янтарные глаза в это время блуждали по ее изгибам, не в состоянии насытиться прелестью форм любимой, теряющейся сейчас в упоении. Каким же невообразимым бальзамом на душу ложились ее звуки, ее содрогание и ненасытность… Итак, близость, что они разделяли по ночам, связывала два сердца, залечивала незажившие раны и сохранялась в памяти сладким шепотом, обжигающим ухо.  Помимо властолюбия было и другое качество — жертвенность, игравшая немалую роль в поступках галовианца. Он желал благополучия другим с самого детства, правда, имел не совсем верное мнение на этот счет. Кико видела по-своему эту, на первый взгляд, «темную» сторону, что скрывалась от чужих глаз где-то глубоко в уголках его сущности. Поэтому его гиперопека никогда не утомляла или сковывала в своеобразные оковы.  Наконец, подойдя поближе к плетенному из ротанга* креслу, он учуял тревожность, царящую вокруг Кико. Резкое беспокойство от дрожи, напоминающий листик, мятущийся на поводу разбушевавшегося ветра, отдалось неприятной болью в груди.  Но он не отпрянул и не испугался, напротив, положил руки на плечи, ожидая, когда ее размышления закончат блуждать по бесконечному лабиринту.  — Скажи честно, — неуверенно промямлила она, — ты счастлив со мной? Что-то в нем замерло. Сердце сжалось. Глаза беспокойно забегали по ее лицу, вглядываясь в трясущиеся зрачки. Этот вопрос откровенно поверг его в ступор, так как никакого осознания того, что же такое «счастье», у него никогда не было. Уж совсем давно не вкушал того, чтобы походило на него.  Однако чувство, обволакивавшее белой пеленой, словно младенца, сильно роднило его с Кико. Может, это и есть счастье? Сандей никогда не беспокоился о себе — только о беззаботной жизни, которую заслужили люди. Он также никогда не задумывался о том, что могло бы принести хоть малейшую радость в эту жизнь, помимо встреч с сестрой и улыбок тех, кто застрял в Мире Грез. Зато теперь, после всего, что он приобрел и потерял, его мысли заняты другой — любовью всей его жизни; той, что смогла украсть его разум и время; той, с которой он бы провел день и ночь в пустыне без воды и еды, но главное — с ней. Сандэй не спеша опустился на ноги и прильнул головой к ее коленям. Пальцы волнительно принялись выводить произвольные линии по бокам ее бедер, а мысли отчаянно пытались прийти в порядок.  — Конечно. Не смей сомневаться в этом, ангел.  Буря утихла. 

***

Сандей плавно перевел взгляд на небо: падающая звезда рассекала темную пелену ярким лучом.  — Ты загадал желание? — спросила девушка.  Ответа не последовало, поскольку парень, подходя к перилам, наблюдал, пока светило пропадет из его поля зрения. По правде говоря, мысли, тщательно совещаясь, формулировали трактовку своей просьбы небесному телу. Какие речевые обороты нужно использовать, чтобы описать самое сокровенное, долго разгорающееся внутри? Такое, что можно только ощутить и осознать; ужиться с этим? Его фантазии все же остановились и приутихли, давая ему наконец-то выйти за рамки своего черепа, вернуться обратно.  Он развернулся, переводя взгляд на девушку. Когда расстояние между ними сузилось, рука потянулась к подбородку, обращая ее лицо в свою сторону. Неторопливо, медленно, нежно… Прямо также, как и трепещущее биение под ребрами. Ее глаза были для него самой очаровательной чертой: большие, выразительные, яркие и манящие… Их хотелось рассматривать и изучать: наблюдать за тем, как меняются зрачки от удивления или волнения, как они спешно бегают вместе с подрагивающими ресницами, какие более заметные волнистые линии есть на радужке и многое-многое другое. Просто не отводить взгляд. Она и не хотела: смирно смотрела в его пару золотистых бусин, совершенно не похожих на сестринские — изумрудные.  Любовь охватывала его с ног до головы, накрывала теплым морским покрывалом, ласкала его душу. Ни при каких обстоятельствах он бы не задел или предал ее, никогда бы не соврал. Носил бы на руках, отвез туда, куда бы она хотела, подарил бы ей звезду на небе, всего себя вместе с целой вселенной, иными словами, сделал бы все, чтобы увидеть ее обворожительную улыбку. Однако не найдется слов на любом из существующих языков, чтобы описать, как сильно он ее любил. Наверно, в следующей жизни они станут вишенками на одной веточке, яблоней и грушей, растущими по соседству, или птицами, тихо напевавшими свои мелодии. — Да, — шепнул он в губы своей лилии.  В ответ ее уголки легко приподнялись, а на лице читалось умиротворяющее тепло, которое распространялось и на него. Своеобразная чарующая аура, затягивающая в самые дебри, в зыбучие пески…  Оставив руку на ее щеке, Сандэй почувствовал, как много маленьких гномиков в груди копошатся с сердцем, щекочут и заставляют его биться чаще, а крылышки подрагивать. Между лицами уже не оставалось и миллиметра, губы неспешно прижались друг к другу, и только после этого языки начали исполнять свой вальс… Размеренный и плавный. В принципе, эти два слова характеризовали их отношения: они утопали в бесконечно идущих секундах, просто наслаждаясь каждым моментом, проведенным друг с другом. Этот был не исключением. Их пару можно было сравнить с художниками, рисовавшими картину двумя руками, но державших всего одну кисть, где каждый направляет движения другого. Здесь было также: им никогда не нужно было много говорить о чувствах, раскидываться бессмысленными комплиментами — достаточно единых, синхронизирующихся действий.  Ее ладонь накрыла мужские костяшки, резонируя с теплом, разливающимся по его телу, постепенно закрывая глаза, словно погружаясь обратно в сон, от которого не захочется проснуться… Сандэй загадал всего лишь пройти оставшийся отрезок жизненного пути вместе с ней. Этого будет вполне достаточно для определения «счастья». 

***

*Рота́нг (также пишется как ратан) — натуральный материал для плетения родом из Юго-Восточной Азии.

EDIT