Third Wheel

Все, о чем я мог думать последние несколько дней – и ночей, пожалуй, тоже, – то, как вырубить этот гомон у себя в голове, этот странный голос, который просыпался тогда, когда пытался уснуть я. Эй, я не сошел с ума, это совершенно точно. Хотя, наверное, мой рассудок уже находился в опасности, потому как не спал я... Сколько я не спал? По-моему, с того самого момента, как сел в автобус. И до того со сном были перебои. Университетские экзамены, со всеми вытекающими тревогами, не могли пройти бесследно, это я так для себя понял. Помимо них добавлялась и еще одна довольно весомая причина для беспокойств: расписание в течение семестра, как и надвигающиеся выпускные экзамены, все это дважды в этом году не позволило мне ехать с ребятами в туры в поддержку нашего первого альбома. Я репетировал с ними и выступал во всех местах, находящихся в пределах Хельсинки и Эспоо, но учебные обязанности просто не позволяли мне уехать хоть сколько-нибудь дальше. В контракте, конечно, написано, что я в этой группе клавишник, но вопрос состава, если мне не изменяла память, решался в одностороннем порядке. Я пытался себя успокаивать, ведь никто со мной так не поступит, я точно знаю... тревога оставалась все равно, и я уже клял и себя – за то, что все-таки прогнулся под мать и поступил, и каждого участника группы, в частности – Алекси: за то, чего он никогда не делал. У него сложился обширный послужной список провинностей передо мной, но мы оба прекрасно знали одну вещь: Алекси никогда меня не предавал. При всей своей кажущейся нестабильности, он, с момента нашего знакомства – чуть более полутора лет назад, присутствовал в моей жизни так же неизменно и регулярно, как и моя музыкальная деятельность. Кажется, он вписался в мою жизнь сильно плотнее, чем сам на то рассчитывал, и даже не имел полного представления о своей роли в ней. С другой стороны, может, это не его заслуга, а моя – моей фантазии, если изъясняться точнее. Вся эта ситуация с моим физическим отсутствием в группе вынудила нас отдалиться, конечно. Мы созванивались, он осведомлялся о моих успехах в учебе, а сам потом трепался о том, как идут наши профессиональные дела – и я чувствовал себя в такие моменты безнадежно отставшим от времени, от мира, от людей вообще, а от Алекси – и подавно, потому что он несся сломя голову впереди всех событий. И еще гаже мне было слушать, как здорово справляются люди, временно выбранные мне на замену. Когда он заводил свое «Эрна то, Эрна сё, Эрна пятое, десятое», а потом, пару месяцев спустя, уже во время следующего тура, я слышал то же самое, только про Ким, во мне поселялась одна ядовитая, пугающе-рациональная мысль: походу, когда настанет мой черед возвращаться в группу, мне тоже придется переспать с ним, чтобы, так сказать, наверняка закрепить этот успех и свое право тыкать пальцами в клавиши. И чтобы никакая Эрна и никакая Кимберли это место у меня в конце концов не отобрали. На самом деле Эрна, в отличие от Ким, с Алекси не спала – по крайней мере, меня он в известность об этом не ставил. А Ким спала не потому, что до смерти хотела играть с Бодом, это просто так вышло, что она с Алекси встречалась. Ну, то есть, они встречались друг с другом. Естественно. И оба друг с другом спали. Не знаю, почему меня это так раздражает. Хотя... нет, на самом деле, бесит до жути – очень удобно, наверное, иметь рядом с собой одного такого человека, который умеет играть сразу на двух кардинально разных инструментах. Куда мне там. Это от тревоги. Самооценка ниже плинтуса. Или тревога – от самооценки... В турах он слышал меня, даже при очень хорошем раскладе, не больше раза в неделю. Сам он был полон энтузиазма, хоть в его интонации и сквозила обычно заметная, но приятная усталость – стандартная плата за активную, удовлетворяющую работу. Он был на подъеме: состояние, которому я редко был свидетелем в девяносто седьмом, и, признаюсь, когда я слышал его энергичный и полный как будто бы даже здорового возбуждения голос, он вызывал у меня очень смешанные чувства. От зависти до полного недоверия. Я так себя накрутил, что в какой-то момент, посреди одного нашего телефонного разговора, и впрямь задумался: а помнит ли он вообще, как я выгляжу, что я из себя представляю? Что, если после такого огромного, по моим меркам, промежутка – ничего себе, полгода видеться урывками и созваниваться кое-как, пока я гнию здесь один, за учебой, а он там, со всеми остальными, бухает, трахается и живет свою лучшую жизнь! – так что если после этого нам буквально придется знакомиться заново? Я бы просто не выдержал этого опять. Опять продираться через терновые кусты его защит к горячему, трепещущему сердечку – как бы ни была высока награда, казалось, что я бы просто не смог повторить свой подвиг еще раз. Музыка – это такая трясина, в которую тебя засасывает очень быстро, но в которой ты никогда не сможешь быть уверенным в чем-то до конца. И вот с Алекси у меня ровно как и с музыкой. Затягивает, но «до конца» ли мы друзья? Где-то в собственной тени этого страха таился и смутный образ Кимберли. И нет, зуб я на нее не точу никаким образом – она мне нравится, хотя пару поводов для соперничества я мог бы найти, не будь она девушкой. Алекси, этот комок хаоса, если и сумел однажды в своей жизни самостоятельно придумать рабочую долгоиграющую стратегию, реализовал её через меня и Ким. Он сделал нас друзьями. Звучать это может странно, но это было самым адекватным описанием того, что происходило между нами тремя: мы с Кимберли, наверное, никогда бы и не посмотрели в сторону друг друга, если бы не он. Стоило девушке появиться в нашей компании, как он сразу начал пытаться столкнуть меня и ее под тем или иным предлогом. Уж не знаю, почему, но для него было критически важно, чтобы она всем понравилась, и особенно сильно он волновался в отношении меня. Может, он задабривать меня так пытался. Будто я его вынуждал передо мной оправдываться за то, что он в девчонку влюбился. Сам собой напрашивается вопрос: а в кого же еще? Вот Ким, пообщайся с Ким, она правда классная и все такое, я ее люблю, но это вообще-то ничего не меняет, все у нас с тобой по-прежнему. Этих слов он мне никогда не говорил, но я для себя так интерпретировал его поведение. И его бесконечные взволнованные и неуверенные взгляды, адресованные мне, в те времена, когда он только-только познакомил всех с ней, относил туда же. Помню, я краем уха услышал, что семья Алекси его выбор не приняла. Может, поэтому он посчитал необходимым заручиться поддержкой в лице товарищей по группе. Я не был против, но и особым желанием не горел сближаться с его подругой, так что здесь решающую роль сыграло мое извечное стремление упрощать ему жизнь настолько, насколько это было в моих силах. Это безобидное решение давало ему как минимум одно, но очень серьезное преимущество: и меня, и саму Ким наша общая тройная дружба лишала права ревновать. Открыто, во всяком случае. Он распределил для нас роли, что-то вроде «оба важны, с одной – сплю, а с другим делаю не менее интимные вещи – играю музыку». Ни для кого не секрет, на каком месте в системе ценностей Аллу находится музыка, так что мы с ней, вроде как, наравне. Уже одно только это обстоятельство разграничивало зоны ответственности: Ким не займет мое место, а я... видимо, не займу её, хотя не было у меня никогда подобных притязаний. Не знаю, в какой момент я возомнил, что я и вовсе участвую в этом треугольнике. Мое восприятие ситуации подтверждалось только беспокойством Алекси, которое он пытался давить, но которое довольно хорошо считывалось в момент начала их с Ким отношений. Напряжение было, но, общими стараниями, через некоторое время все пришло в норму. Зато европейский тур, откатанный ребятами без меня, был моей большой болью. На общую неуверенность в продолжении музыкальной карьеры с ними накладывался страх, что Алекси просто… пропадет. И классная жизнь пропадет вместе с ним. В один день я мог сомневаться и в нашей дружбе, и в нем, и в собственной вменяемости, а на следующее утро просто находил себя в невыносимой тоске по нему. Одно я знал совершенно точно: я не хотел своими сомнениями расшатывать его веру в меня, потому что помнил, что Аллу и без моей помощи сомневаться умеет. Так что, если эти тектонические плиты – «Я» и «Он» – расходились, по моему мнению, особенно быстро, я просто предпочитал натягивать свою выдрессированную улыбку, которая обычно нужна мне была в разговорах с родителями, и демонстрировал оптимизм. «Да, Аллу, я очень жду, когда же снова смогу играть с вами» – не ложь, никого не обижает, Алекси спокоен, и я сам начинаю верить в то, что и правда вернусь. У меня получилось. Все получилось: и с экзаменами расправиться, и вернуться в группу. Они встречали меня впятером: Але, Хенкка, Яска и Аллу с Ким, которая еще до туров стала завсегдатаем нашей компании («их» компании, если у меня плохое настроение, а в тот момент было что-то между). Они все уже знали, что я выпустился, и набросились на меня с жаркими объятиями и расспросами, они трепали мне волосы, как когда-то, радуясь нашей первой совместной попойке, и я вновь понял, как сильно я их, черт побери, люблю, и весь их восторг был таким трогательным, что у меня даже в носу защипало на пару секунд. Они меня любят, и они меня ждали. Алекси, среди всех стальных. Тоже любит, тоже ждал. В общем вихре тел товарищей мне даже показалось, что его объятие было дольше, чем нужно, а прикосновение его шутливого поцелуя к моей щеке – нежнее, чем прилично. Скорее всего мне только почудилось, ведь я сентиментальный маменькин сынок, и я это уже ни от кого к тому времени не скрывал. Да, думаю, и правда почудилось. Тем более, с нами Ким. То есть, было бы странно, если бы он как-то... Черт знает, в общем, я просто так почувствовал, или хотел того, что в целом одно и то же. Без разницы. Ким же и отвлекла меня от этих раздумий, прильнув ко мне с объятием, подобным тому, которое дал Алекси – легким, но каким-то чувственным, что ли, и тут мне стало уже не по себе, потому что я и вправду, похоже, склонен выдумывать всякую дрянь, которой нет на деле. Ким – пышная девушка, но ростом даже пониже будет, чем ее бойфренд. К Алекси я, правда, более-менее привык. Может потому, что его рост казался идеально удобным, он безусловно подходил мне, что бы это ни значило. В общем, Ким обняла меня. Легко прильнула, обвивая руки вокруг туловища, так, что я почувствовал ее мягкую грудь прямо напротив себя, около себя, и вот тут-то все стало по-настоящему неловко. Не исключаю, что в этот момент я стал белым, как мел, потому что женщины вызывают в моей пропащей душе неконтролируемый, подспудно эротический страх. Я робко положил свои громадные, по сравнению с габаритами ее тела, лапы поверх округлых плеч, аккуратно погладил ее, словно боясь такими клешнями разрушить эту девичью... хрупкость, и пусть Ким точно не была хрупкой, она была что-то вроде берсерка в юбке, я все равно чувствовал себя слишком нелепо-громадным по сравнению с ней. Она просто стояла рядом, и все, там не было никакого сокровенного смысла кроме того, что ко мне прикасалась женщина, а мои мысли будто поставили в обратную перемотку. Я реально тратил время на учебу вместо этого. У меня даже нет личной жизни. Хреново это все. И вот теперь я вынужден проходить испытание объятиями от девушки лучшего друга, которую я не имею права считать сексуально привлекательной. Я и не считаю, просто, господи, это же девушка, ну как тут иначе? С ними все становится моральной дилеммой. Напряжение никак не уходило, потому что мне казалось, что она уже час ко мне так прижимается. Этого еще не хватало – запасть на подружку Алекси. Это было бы фиаско. После этой мысли я метнул в его сторону испуганный взгляд, боясь столкнуться с ревностью или злостью, и как бы оправдываясь, что это Ким меня обнимает, а я совсем не виноват – хренов трус! – но Алекси улыбался. Очень просто и искренне. Без тени ревности. За всем этим, уже когда мы с Ким отпустили друг друга, Лайхо хлопнул меня по спине – славно, добротно так ударил, сученыш – и произнес... я ждал, что он скажет что-нибудь миленькое, что мне понравится, вроде «добро пожаловать назад» или «поздравляю со сдачей» – что угодно, но он, заглядывая мне в лицо с привычной насмешкой, которую, я думал, мы оба уже переросли, выдал: «Ты даже не попытался отрастить волосы за это время?»

***

Теперь настало время ввести еще одну переменную в эту историю. Мне снятся сны. Как и всем другим людям, и даже собакам, разумеется. Суть не в том, что мои сны как-то отличны от снов других людей или собак, в целом, все то же самое. Но иногда, все-таки, они бывают весьма примечательны – в отношении меня, не более. Стоит иметь это в виду. В последнее время, правда, не очень часто они мне снятся. Потому что я вообще отвратительно сплю в последнее время, как раз из-за того, что нервничаю, и из-за того, что заканчивал универ. Нет бы, дать себе передохнуть хоть здесь – я даже оценок за экзамены не дождался, даже к родителям из общежития не заехал, чтобы они порадовались, какой у них умный и чудесный сын, – перебьются, все к черту. Только кинул пару сменных футболок и толстовок в рюкзак и сразу же прыгнул в туровый автобус к ребятам. Не вся Европа, увы, самое интересное я уже пропустил, но уж по финским-то городам теперь я с ними прокатиться обязан. И вот, собственно, сейчас я трясусь в автобусе со своими родимыми друзьями, ради которых я чуть было не бросил этот долбаный универ, лишь бы они про меня не забыли. И мы катим в тур, как в самых приятных среди сумбура и тревоги моих снах. Ненадолго, не больше чем на неделю – только Турку, Тампере, затем домчим до Оулу, туда-сюда, заглянем куда-нибудь по пути... закончим в Хельсинки. Странно понимать, что это вообще мой первый тур с собственной группой, в то время как остальные ее участники уже успели понабраться опыта на данном поприще без меня. Я опять новичок. С самого начала, как только начал с ними играть, и даже почти уже два года спустя с тех пор – я будто опять новичок, будто опять ничего не ясно с Алекси, будто заново одолевают сомнения в том, могу ли я хоть что-то со своим навыком им предложить... Сколько времени мне нужно, чтобы почувствовать себя, наконец, уверенно среди них? Десять лет? Пятнадцать? Сама группа вряд ли протянет так долго, а я все равно не успею набраться уверенности в себе. Ночь. Сижу у окна, на обитом велюром пассажирском автобусном сидении, и, черт возьми, сидеть больше двух часов, без возможности как-то поменять позу – это пытка. «Мы» неплохо заработали за этот год, но когда встал вопрос, какой автобус снимать, предпочтение было отдано экономии. Все проголосовали за то, чтобы иметь деньги остановиться в гостинице лишний раз, так что в дороге приходилось только терпеть неудобства. Мы арендовали жутковатого и побитого вида автобус «MAN», уже лет -дцать бывший в употреблении, и клянусь, там на весь салон воняло бензином и сигаретными окурками. Водитель уверял нас, что все мыслимые и немыслимые техосмотры пройдены, а сигаретную вонь списал на нерадивых пассажиров, но тогда уже выбирать не приходилось. Каждый из нас, в целом, мог с такими условиями смириться: у Яски был насморк, Хенкка уверял, что быстро адаптируется, Александру все было нипочем, если вместе с ним ехала маленькая бутылочка коньяка, а Алекси – кто бы, мать его, сомневался – немного токсикоманил, по личному признанию. Потом он, правда, от этого титула открестился, когда у него башка разламываться начала. Я тихо злорадствовал, но не потому, что мне нравилось видеть его страдания; рад я был только тому, что он теперь будет мучиться со мной за компанию. Гитарист расположился рядом со мной, на соседнем сидении. Он сидит боком, подтянув одну ногу к груди, и все царапает карандашом по тетрадке, уложенной поверх колена. Алекси беспрестанно вертелся последние минут сорок, в попытке найти комфортное положение, и то ли устроился наконец, то ли просто завис, хаотично накидывая новые строчки для песен. Он то и дело прикусывает тыльный конец карандаша, такой сосредоточенный, и я вдруг понимаю, что никогда до сих пор не видел его именно в этом творческом проявлении: если музыка часто рождалась в моем присутствии, очень естественно и как бы сама собой, то момент написания лирики оставался от меня скрыт. Алекси просто появлялся с кипой бумажных огрызков, или с исписанными чернилами салфетками, с горой разных злобных словечек, черт-те пойми откуда вытащенных, и вот так передо мной обычно представала его очередная песня. Сонно смотрю на его действия; монотонный звук скрежета грифеля о бумагу и рев мотора на фоне дает последнюю надежду на то, что я наконец провалюсь в сон. Смотрю на его лицо. Он не замечает моего взгляда, слишком погруженный в себя, а я даже в полудреме и в полутьме вижу в его тетрадке несколько штук fuck и fucking, и улыбаюсь, не имея сил на приличный смешок. Усердный поэт. Закрываю глаза... Как же я хочу спать. И все мягче становятся собственные мысли. Кажется, я наконец-то смогу. Я услышал собственный голос, какое-то нелепое мычание, вырвавшееся из меня во сне, и тут же открыл глаза. За окном все те же черные ели на обочинах, застланные теперь ночным туманом. Автобус то и дело пролетает поверх очередной лужи, а редкие капли дождя бьются о стекло. Холодно. Сглатываю, пытаясь разрушить сухость во рту, и вдруг чувствую, как что-то прикасается к моей руке. Ну, не «что-то», конечно, а очень даже конкретное «кто-то». — Тише, Янне, ты чего? — звук кажется всеобъемлющим, как вода затекает в уши, не оставляя шансов вернуться ко сну. — Что-то плохое приснилось? Моргнул пару раз, повернув голову на обладателя голоса. — Все в порядке, — отвечаю, разлепляя сухие губы. — Не заметил, как уснул. Алекси мягко держит меня за локоть и обеспокоенно смотрит мне в лицо. Боже, ну я же не ребенок, справлюсь я как-нибудь со своим кошмаром. Я даже и не вспомню, что мне снилось. — Можешь расслабиться, правда. Я просто уснул. Видимо, он хотел что-то сказать мне, но передумал в последний момент. Погладил меня по руке, словно не хотел отпускать, но в конце концов отвернулся. Как ни в чем ни бывало. Он удивляет меня. Сколько бы я ни пытался проникнуть ему в голову, на какие бы уловки (если искренность – это уловка) ни шел, я все понять не мог, что им движет. Он вроде мой друг, но меня до глубины души поражает то, что он может сделать что-то такое. Вроде как нежность проявить. Это всегда меня так обезоруживает, будто я снова чего-то о нем не знаю, будто мне снова нужно догадываться о мотивах его действий. И что делать мне самому – тоже не понимаю. Могу ли сделать нечто подобное в ответ. И должен ли. Могу ли хотеть сделать, или же... Мгновением позже эта секундная нежность растворяется в памяти, эфемерная, как любые мои фантазии. Не могло же мне и это присниться, думаю я про себя. Если не приснилось, значит – все не было впустую. Значит, он и правда до сих пор мой друг. Эта мысль отзывается во мне тонким тихим звоном. Будто предупреждающим. Предвещающим погружение в долгие и болезненные, почти мучительные, но уже привычные для меня размышления, которые посещали и до, и в период моего временного отсутствия в группе. Что-то подобное приходит и теперь. Я смутно себе представляю, что эта мысль должна значить, но ее запускает он. Его близость, также, как и его отдаление. Ощущение, что я его сто лет не видел. Репетировали мы всю прошлую неделю, а вместе – вот так, вдвоем, вроде как один на один – сотню миллиардов миллионов лет не оставались. И в автобусе мы тоже не одни, но кажется, что наша с ним полоса кресел словно отделена от остального салона. Боюсь признаться себе в том, насколько я скучал по нему. Боюсь, что не справлюсь с эмоциями, наверное. В то время, когда я вынужден был сидеть с учебниками в ущерб профессиональной активности, на плаву меня держали не встречи с ним, а те сны, которые изредка все же посещали мою унылую уставшую голову. Они же, видимо, и личную жизнь мне замещали – отличное оправдание тому, что у меня нет девушки, правда? Сны, где был он, где был я; тревожные, странные и порой даже страшные видения, которые не дарили никакого покоя, но одновременно с этим магическим образом исцеляли глухую тоску по живому общению с ним. Я не мог свою сновидческую активность контролировать, а если бы мог, то скорее всего довел бы себя до помешательства, прокручивая в воображении один и тот же образ, раз за разом. Чем больше времени я проводил за учебой, тем выше был шанс «не вылететь» из универа, но я намеренно старался не засиживаться ночью. И ночей тех я ждал с тем же нестерпимым зудом, который сопровождал меня в ожидании его телефонных звонков. Тут не до личной жизни, короче. Ложиться в постель, выключать свет над своей до зубного скрежета надоевшей одноместной койкой в общежитии; злобно, но пассивно пыхтеть в сторону соседа по комнате, дожидаясь, когда же он соизволит захлопнуться и уснуть к чертям собачьим, чтобы не мешал мне думать. Закрывать глаза с надеждой увидеть тебя. И не видеть. И не видеть. И не видеть опять. Я просыпался чтобы заснуть снова, и чтобы хоть на другой раз у меня получилось его увидеть. Чего только я от одури ни пробовал, чтобы смотреть по ночам картинки, но бестолку – это в характере Алекси, поступать по велению своего самодурства. И снился он мне по тому же принципу. Только когда сам хотел. Стресс был виноват во всех моих проблемах. И ревность, видимо, тоже. Он заменил меня – мысль, с которой я просыпался, ел, жил и ложился обратно в кровать все те полгода. Он спит с девушкой, которую любит и хочет, это взаимно, а еще его девушка – музыкант. Играет на клавишных. Какая жестокая ирония. Наверное, уже даже и не важно, насколько хорошо она это делает. Потому что я не могу предложить ему и половины того, что дает она. Он заменил меня. Ну или заменит в ближайшем будущем. Это отвратительно, то, что я и правда так думал обо всей этой ситуации. Днем меня это не беспокоило, и мне казалось, что только отпетый дебил, нюня и неудачник будет распускать сопли подобным образом. В жопу низкую самооценку, я лучший студент на потоке. У меня крутые учебные проекты, я запросто найду себе место в каком-нибудь архитектурном бюро. Мне не нужен Алекси, чтобы спасти меня от пособия по безработице. И уж тем более, он не нужен мне, чтобы осчастливливать меня, потому что я сам себя счастливым умею делать, я сам разберусь, я же не какой-то инфантильный нытик, которому только дай повод. Я не жалкий. А по ночам, словно лихорадкой охваченный, я мечтал вернуться в девяносто седьмой, чтобы напиться с ним до беспамятства как в первый раз. Или как в последний. Каждое его слово в своей памяти прокручивал, препарировал, представлял его смех и улыбку, и мне хотелось схватить трубку и позвонить ему, чтобы… помолчать, посмеяться, поязвить, ласково обозвать его как-нибудь, и принять то же в свою сторону. И чтобы никогда не рассказать ему, что я чувствую. Потому что чувствовал я невыносимо много и остро. Это душило меня. И как именно дозвониться до него, если сегодня он – в Праге, завтра – в Дрездене, а потом и вовсе в неизвестной точке на карте, посреди каких-нибудь венгерских полей, у них кончился бензин там, где даже птицы летать боятся, а телефон только в мечтах рисуется. А если телефон и есть, это ничего не меняет. Только он смог бы набрать мой номер. Я хотел видеть его в своих снах, потому что только это спасало меня от действительности, скудной и однообразной, со стерильными студенческими вечеринками и грустным похмельем без воспоминаний, где бухие нежности с малознакомыми девушками заканчивались только неловким петтингом, – максимум, на который способны два неуверенных в себе разнополых создания, заучки и задроты, где одна сторона боится случайно залететь, а вторая – быть виновником такого стечения обстоятельств. Жутко хотелось на пьяную голову воспылать страстью к прекрасной студентке, перепихнуться, влюбиться и так далее, но у меня просто не получалось настолько потерять голову. Будто я хранил особенную верность другому человеку, о чем он меня не просил, и чего вовсе в рамках нашей дружбы требовать не мог. Ведь он мне как брат. А изнывал я по нему как-то совершенно не по-братски. Я самому себе осточертел со своей одержимостью, но потом стало легче: как только я вернулся, меня отпустило. Общение с взаправдашним Алекси, взамен той лихорадочной фантазии, отрезвляло. Как будто тебе дали пощечину. И одновременно – вдохнули жизнь в легкие. Сейчас нервы поулеглись, он был рядом, и уже успел мне до чертиков надоесть своими выкрутасами, но иметь его под боком все равно было спокойнее, чем глодать себя по ночам на неудобной одинокой кровати и разрабатывать в деталях самые устрашающие сценарии развития нашей профессиональной жизни. Что ж, в любом случае, сейчас мне стоит попытаться вздремнуть еще хотя бы пару часов, чтобы играть завтра днем. То есть, уже сегодня. Автобус для этого мало пригоден, но выбирать не приходится.