Отец

"— Завтра я выпущу тебя на пол дня... — он томно, между тяжелым дыханием, произносит, пока свободной рукой не хватает Шрама за челюсть, заставляя повернуть голову на себя, всё таки ему нужно, чтобы тот на него посмотрел пока Лев с ним разговаривает. — Но ты будешь ходить только около меня... Сможешь помыться, поесть нормально, прогуляться... может быть даже поболтать с кем-то, если только они не будут тебя бояться, — он смеется глухо, перекладывает руку на воротник смирительной рубашки, ладони ощупывает ключицы, выступающие с каждым разом всё больше. — Я обработаю тебе раны, — и такую новость даёт. Всё это звучит как последний уход за тем, кого скоро убьют, чтобы труп его валялся не таким жалким, а хотя бы похожим на человеческий. — Но я не пущу тебя в комнату. Будешь в моей."

***

      О смирительной рубашке Лев в итоге забыл. Он даже не думал об этом, как-то неосознанно переключился на свои другие проблемы, которые работа воспитателем заранее предполагает. Казалось бы, с исчезновением Шрама со всех радаров проблем должно сократиться вдвое, если так посмотреть, то так и было. Но чисто из человеческой избалованности, как только Лев избавился от одной проблемы, другие ему тоже начали казаться непосильными. Ему просто не было дела до этой провонявшей потом и липкой от спермы смирительной рубашки, в которой Шрам просидел в изоляторе уже почти месяц. Ему никогда не было его жалко, никогда. Лев понял, что он явно ненормальный, наверное, со дня, как он начал работать. Потому что день, когда Шрама родители бросили сюда на растерзание судьба, был так же и первым рабочим днём Льва. Какая ирония, да?       Ночь, когда Шрам попытался изнасиловать собственного воспитателя, оказалась роковой ошибкой для самого же наглого парня со шрамом на глазу. Лев не оказался человеком с высокой эмпатией, которая не позволит ему ответить в троекратном объёме на такую бессовестную попытку расправы за годы конфликтов и наказаний. Собственно, они и свойственны воспитательному процессу по книге Льва, обижаться на наказания и строгость дети в Доме могут сколько угодно. Он им воспитатель, он им не отец. Но Шрам это уже не ребёнок, да и никогда им не был. Мысли у него всегда были недетские, цели недетские, средства недетские, недетской была и жестокость, с которой он избивал каждого, кто ему не понравится, кто ему будет в чём-то мешать. И ПНД Шрама не исправил, Лев его сам направил туда, почти выгнал, сослал в ссылку, избавился от него на время, поняв, что сам он с этим психом не справится, для этого нужны врачи. Врачи, видимо, не справились. В прочем, это не их вина, что этот ублюдок лишь хуже себе делает, не принимает таблетки, продолжает вести себя асоциально, продолжает бесконечно врать и строить козни воспитателям и соседям по комнате. Сейчас, конечно, он уже проблемой быть перестал.       Он оставил его сидеть в изоляторе полностью голым, забрав смирительную рубашку. В последний свой визит он принёс ему еды, за еду плата всегда одна и та же. Да, он морит его голодом. Да, истощает его обезвоживанием. За любую пищу, за любой стакан воды Шраму нужно работать. Льву это казалось вполне себе справедливым наказанием за годы мучений, которые ему наглый малолетка устроил. Считает ли Лев себя нездоровым за такую жестокость? А разве можно оставаться здоровым в таких условиях? Он и так впадает в депрессивные эпизоды на работе гораздо чаще, "компания" Шрама для него служит неплохой разрядкой. Он пообещал ему, что выпустит его из изолятора на один день. Нет, это не из жалости, но вправду не совсем понятна причина, почему Лев так захотел, даже ему самому. Может быть, он пытается так сбросить свою секс-куклу до, так сказать, заводских настроек? Откормить хотя бы немного, чтобы хоть какая-то сила появилась в мышцах, вымыть наконец-то, чтобы самому не было так брезгливо даже касаться этого гуманоидного костлявого существа. Или он просто хочет, чтобы он прожил подольше. Он не хочет ещё раз становиться убийцей, как бы Шрама он не ненавидел, он не хочет его убивать и не хочет нести ответственность за его самоубийство. Если он как-нибудь найдёт способ вскрыть себе вены или повеситься на собственных трусах, будет тяжело скинуть это на остановку сердца от его сердечной недостаточности, и то которая существует лишь в его бумажках. Тем не менее, независимо от потенциальных причин, Лев Шрама не обманул. Он правда выпустит его из изолятора на один день. Он хочет посмотреть на то, как он будет пытаться снова научиться ходить, как он будет жадно хвататься за еду. Любая ситуация, выставляющая Шрама самым жалким человеком на свете, доставит воспитателю удовольствие. Он заслужил.

***

      Шрам справился с тарелкой супа, начинает есть горячее. Макароны с рыбной котлетой из столовой второго этажа, ничего особенного, но для него сейчас это дар богов. Ему приходится превозмогать свою слабость, своё изнеможение и недомогание, приходится быть послушным объектом для чужих извращений просто чтобы поесть или попить воды. Он сидит полностью голый, обычно на нём всегда есть смирительная рубашка, которую на него надел Лев, когда тот пару раз попытался тайно выбраться отсюда. От этого обычно он ел, как сторожевой пёс, про которого хозяин забыл давным давно, просто посадив его на цепь и бросив так на голод и холод. Чувство бессмысленности своего существования и гнетущего отчаяния для Шрама это уже обыденная вещь, но с новостью, что он снова сможет увидеть что-то кроме пожелтевших мягких стен, у него появилась надежда. Надежда, что всё это кончится, что он снова станет человеком. Шрам – психопат, всегда им был, прекрасно это знает, он на неврологическом уровне не может физически чувствовать эмпатию, он не может радоваться мелочам жизни, ему не интересны другие люди и их переживания, но себя он ещё как может пожалеть. И от жалости к себе он снова заплакал, держа в руках тарелку с макаронами и поджимая к себе ноги крепче, стараясь скрыть от самого себя же собственный срам. Он заплакал, понимая, какой же он бедный, жалкий, измученный. Он не заслужил.       – Не надо, ты же будешь... – он бубнит себе что-то под нос, сморщив лицо в плаксивой гримасе, выдыхает со свистом сжатый воздух из лёгких, слёзы бегут по лицу, лишая его запаса жидкости. – Я сам сказал. Он же меня послушает...       Не стоит искать смысла в этих словах, смысла нет. От одиночества и конкретно так поплывшей психики у него начал обостряться бред. Раньше это был бред лишь параноидальный, сейчас в принципе слова его часто путаются, становятся бессвязными, нить мысли уловить становится всё труднее. Он становится той бабушкой, которую ты иногда видишь сидящей на скамейке, разговаривающей сама с собою, а ты мимо проходишь, испугавшись, подумав, мол, ну и жуть. Он черпает макароны пальцами, дальше ест, слёзы выступают неплохим заменителем соли для довольно приторных безвкусных макарон. Мысли вихрем затуманивают и без того размытый разум, от чего безжизненные и блестящие от слёз глаза замерли, уставившись на мягкую стену, пока пальцы машинально, но уже замедленно, словно у них шестерёнки заржавели, запихивают еду сквозь сухие, потрескавшиеся губы.       Тени между подушками и в углах комнаты обретают очертания лиц, у них вырастают глаза, пристально смотрящие на сидящего на полу голого парня, Шрам к ним привык, уже почти не пугается, но взгляд всё равно бешеный, нелюдимый. Лев всё обустроил так, чтобы Шрам окончательно сошёл с ума. Он знал, что с ним что-то не так, сам отправил его в ПНД, а теперь пользуется этим, добивает. Шрам никогда никого так не боялся, как его. Всё, что он понимает, это авторитет и сила, он готов прогнуться только под этим, и воспитатель умело установил своё доминирование между ними. Шрам проиграл и он это уже понял. Казалось бы, раньше ничто не было в силах его сломить, он как очень живучий таракан, как бы его не пытались травить и топтать, он выползал снова ещё противнее, жирнее, рыжее, залезал другим в еду, грыз мебель, отравлял в отместку всё вокруг себя. А его сломали. Сломал тот, кого он ненавидел ещё больше своей матери. Эта война для него кончилась, но для Льва, кажется, продолжалась.       Он не заметил, как всё съел. Всё съел, всё выпил, подчистую. Он проживёт ещё один день, этому уже сложно радоваться, но умереть он точно не хочет. Без смирительной рубашки холодно, он уже давно не был без неё. Грязные от еды руки медленно обняли хозяина, ощупывая бока, пытаются дотянуться до выступающих позвонков на спине. Всё так и проходит в этой комнате, пока в ней нет воспитателя – медлительно, беспорядочно. Нужно справиться с холодом, рука тянется к нижнему белью на полу, оно ещё грязнее рубашки. Надевать его на себя противно, но заложник Изолятора уже давно не видел чего-то чистого. От одних трусов теплее не будет, но это лучше, чем спать голым. Парень медленно ползёт к своему углу, где он предпочитает находиться, опирается к нему спиной, сворачивается в клубок, обняв руками себя. Готовится ко сну. Ещё рано, он это понимает по горящей единственной лампочке в комнате, но он хочет, чтобы этот день прошёл и поскорее наступил следующий. От этой новости, подаренной ему воспитателем, в увядающей гниющей голове засветился слабый огонь надежды. Он должен понять, обманул ли Лев его. Правда ли он выпустит его из Изолятора на полдня? А самое страшное – что он планирует с ним делать? Это должен быть особенный день, а в особенные дни не происходит ничего хорошего.

***

      Для Льва этот день правда кажется особенным. Что-то новое в рутине, он отвык от мыслей о Шраме, о чём-то, помимо того, не умер ли он ещё там и годится ли он до сих пор для утоления его злобы. Он уже, быть честным, перестал годиться. Это одна из причин, почему он решил устроить для Шрама такой подарок – чтобы подольше хватило. Пока он не сгниёт от голода в одиночестве, изолированный от общества, где ему и место, пока он не прирастёт к его грязному белью и отвратительной смирительной рубашке. Её он заметил у себя, валяющейся на полу небрежно, только утром. Забыл. Значит, Шрам провёл всю ночь без неё. Слишком много чести для этого засранца, да и как-то страшно. Вдруг он задумал и вправду убить себя, когда у него наконец-то освободились руки? Это было бы и впрямь проблематично.       Лев, в свою очередь, не лишён обычных человеческих благ. Он неторопливо встал, проспав раннее утро, почистил зубы, умылся, причесался. Уход за волосами у него методичный, последовательный и очень большой, прозвали его так не только за рычание в акценте. Проблема лишь одна – с давних пор всё тяжелее смотреть в зеркало. Нет, он доволен своей внешностью, он прекрасно знает, что он красив, просто красота эта никак не изменит долгий безжизненный взгляд на самого себя в зеркало, потом на свои руки, упирающиеся в ободок раковины. Долгий взгляд с удушающим молчанием. Депрессия не только про гниение в кровати без сил для чего-либо. У Льва депрессия жестокая, побуждающая на жестокие вещи. Он не чувствует ничего, в груди пусто и безразлично, а безразличие лишает тебя чувства вины и скорби за свои действия. Видимо, Лев делает то, что делает, ради того, чтобы хоть что-то почувствовать. Злость, надменное удовольствие, сладость доминирования, мимолётный оргазм, а потом снова ничего. И так уже почти месяц. Он теряет понимание, стоит ли вообще того поддерживание жизни этого уродца. Видимо, настало время проверить.       Он работает в этом интернате не для того, чтобы наряжаться, поэтому на красивое тело надевается чёрная рубашка, на ноги – такие же чёрные брюки, чёрные носки, чёрные туфли, и на конец чёрная ленточка защёлкивается на шее, скрывающая уродливый шрам из прошлого. Лев словно собрался на похороны, а не на работу, но для похорон ещё рано, он задумал это как раз для того, чтобы никаких похорон в ближайшее время не случилось. Думать про похороны не хочется, от этого болит голова. Мужчина трёт пальцами лоб, тяжело вздыхая, пока обувается и берётся ладонью за ручку двери из воспитательской комнаты. К Изолятору он не спешит, хоть тот и очень удобно расположен рядом с его спальней. Первым делом отправляется на обед, завтрак он благополучно проспал, а нужно принести в комнату обещанную им же еду. Расположил еду на подносе у себя на столе, со склада захватил запасное полотенце и мыло, не хочется, чтобы "этот" пачкал его личные вещи своим телом. Лев до сих пор не хочет иметь с ним ничего общего, ничего близкого, помимо недобровольного секса. Он для него уже не человек, он как дворовой пёс, которого он удосужился впервые за долгое время помыть, чтобы его до смерти не зажрали блохи.       Тишину прерывает звон ключей в замочной скважине мягкой комнаты, за ней, как обычно, это гуманоидное нечто лежит в углу и бубнит себе что-то под нос. Нос сразу морщится в отвращении. Здесь откровенно плохо пахнет, ему каждый раз сложно привыкнуть к этой вони и не мудрено, кто здесь является её источником.       – Вставай, – воспитатель строго приказывает, заходя в Изолятор. – Живее, иначе я передумаю.       Он не захотел ничего говорить про то, что он забыл совершенно о его смирительной рубашке. Для Шрама это и вправду счастливое стечение обстоятельств, пусть и тихо радуется себе там в его сумасшедшей голове. Мужчина видит, как от колен отрывается тощее лицо парня, щурится от включившегося с утра света, в какой-то расстерянности смотрит на вошедшего воспитателя. Тот стоит и ждёт, скрестив на груди руки, требовательно смотрит на воспитанника. Худые руки перестают обнимать его тело, он медлительно садится на колени, оперевшись ладонью о стену. Колени разгибаются так, словно изнутри уже заржавели, окаменели, парень тяжело и сопяще вздыхает, терпя колкое ощущение затёкших ног. Худая стопа отталкивается от пола, чтобы поднять остальное тело, Шрам наваливается плечом на стену. Вторая нога движется дальше по полу, делает слабый шаг, ещё один. И этого хватило, чтобы тело перестало держаться на ногах, ноги задрожали в конвульсиях, парень упал шумно обратно на колени. Хрипло дышит, приоткрыв рот, кажется, ходьба ему и правда даётся с трудом. Всё-таки он в ещё более запущенном состоянии, чем Лев ожидал.       – Вставай, я сказал. Что, тяжело? Тебе не было тяжело, пока ты залезал ко мне в постель и стаскивал с меня одежду, – он грозно ему припоминает, пока шагает ближе к нему. Припоминает, от чего Шрам изначально здесь поселился. Причиной стала не только та ночь, но она стала последней каплей. Воспитательская рука хватается за тёмные сальные волосы и тянет парня вверх, – Не притворяйся, всё не настолько плохо. Перед кем ты выделываешься? – парень встаёт снова на ноги, но они до сих пор дрожат. Он тяжело дышит, глаза безжизненно уставились в пустоту, он и вправду не выглядит, как живой человек. Он не прошипел от боли, привык к тому, что мужчина часто тянет его за волосы, иногда чуть ли не вырывая их из скальпа. Снова делает шаг, но тут же норовится упасть обратно, глухо промычав. Его останавливает чужая рука, крепко скватившая его за плечо. – Какой же ты противный. Разучился ходить, а даже месяца ещё не прошло. Заставляешь меня помогать тебе. Пошли.       Мужчина брезгливо морщится, пока подхватывает парня за талию, перенося часть его веса на себя, чтобы его ноги могли нести своего хозяина. Он идёт чуть быстрее медленного темпа Шрама, заставляет идти вместе с ним. Парень снова боится с ним разговаривать. Что ж, не новость. Он от него этого и не требует, он никогда не имел желания с ним болтать. С кем угодно, но не с ним. Они вместе выходят из Изолятора, Лев захлопывает за собой дверь, но не закрывает, сейчас это делать неудобно. Голова с пшеничными волосами оборачивается по сторонам, выглядывая, нет ли свидетелей. Чужая грязная голова обессиленно легла ему на плечо, рука Шрама обняла его спину. Как же хочется постирать свою одежду после этого, это даже хуже, чем совать внутрь этого свой член. Долго иметь контакт с ним не хочется, как только открывается дверь в комнату воспитателя, Лев толкает внутрь парня, заставив его удариться о шкаф, прижаться к нему.       – Снимай... одежду, – Лев окинул его брезгливым взглядом. От его "одежды" осталось лишь название, он выглядит, как абориген с единственной тряпкой, прикрывающей его пах. Грязной и дурнопахнущей, кажется, что, если ту схватить пальцами, та прохрустит и согнётся пополам. – Сначала помоешься. Смотреть тошно. – он его сверлит глазами пару секунд, потом толкает грубо в плечо, – Я сказал раздевайся, почему тебе нужно всё повторять по несколько раз?       Он прекрасно знает, почему. Там внутри уже не осталось ничего, мозг его сгнил, еле функционирует, но наблюдать за тем, как он пытается сообразить, как двигать своими конечностями и что ими нужно делать, доставляет странное удовольствие. Парень, спустя несколько секунд на обдумывание, сгибается и медленно стягивает с себя двумя руками нижнее бельё, оставаясь полностью голышом. Лев давно не видел его полностью голым и смотреть на это тяжело, отвратительно. Терпения у него мало, он просто хватается ладонью ему за шею сзади, почти за шкирку хватается ногтями, и ведёт того в ванную.       Не очень чистый кафель холодный, на крючке висит свежее полотенце, на подставке в душе лежит новое мыло.       – Иди в душ. Если будешь слишком долго там стоять, я войду и помогу тебе. Ты же уже понимаешь, чем это закончится? – он с садистичной улыбкой парня дразнит, снова пихая его больно в тощую спину, под ладонью ощущаются твёрдые выпирающие кости позвоночника и рёбер. Шрам молчит, лицо его каменное, лишённое какой-либо реакции на происходящее. Только лишь и усугубляет суждение воспитателя о том, что он не человек, давно перестал им быть. Голое тело топорно шагает вперёд и входит в душевую кабину. Худая рука дёргает за ручку и на грязную голову начинают лить струи воды. В Гнезде большие проблемы с сантехникой, первые минуты вода всегда идёт ледяная. Становится понятно, что Шрам это на себе ощутил, по глухому сиплому вдоху и по тому, как его тело сжалось, скукожилось, вжалось в стенку рядом, которая не сильно теплее воды в душе. Льву это кажется забавным, он фыркает в довольной усмешке, опёрся боком о раковину и с интересом наблюдает за взаимодействием Шрама с открывшимся перед ним миром впервые за месяц изоляции. Тело его дрожит от холода, но расслабляется по мере того, как вода начинает потихоньку нагреваться. Он медленно фиксирует рычаг посередине, чтобы температура стала более приятной. Стоит под водой, смотрит на то, как его тело постепенно намокает.       За этим наблюдать скучно. Парень пододвигает к своему лицу свои ладони, на которые падают капли воды с его лица, крутит их перед собой, рассматривает. Лев нахмурил одну бровь. Неужели он только понял, насколько он похудел? Насколько его тело стало уродливое, теперь оно отражает всю его сущность, он перестал скрывать её за смазливой мордой и рельефным телом. Тем временем лицо воспитанника до сих пор ничего не выражает. Это раздражает. Льва раздражают такие люди, он приоритет отдаёт наоборот людям эмоциональным, с яркой мимикой, с харизмой, выразительным стилем. Он сам медлительный, малоэмоциональный, лицо его лишь выражает постоянное лёгкое недовольство и строгость, его тянет к противоположности. Но нет, он не такой, как парень в душе перед ним. Совершенно не такой.       Терпение иссекает, он открывает дверь в душ, берёт мыло и шампунь и суёт их в руки Шраму. Надоело, пусть принимается за дело. Процесс осмысливания произошедшего снова потребовал некоторое время, но всё-таки парень начал мыться. Намылил руки, стал вяло обтирать своё тело, так же медлительно вспенил шампунь в мокрых волосах. Особо ничего он не помыл, кожа головы останется грязной, но сальность волос и слой грязи с тела всё равно сойдут. Лев и не хотел ему устраивать глубокую очистку и спа-процедуры. Слишком много для такого, как он.       Как только вода смывает с него мыло и шампунь, постоять под тёплой водичкой Лев ему уже не даёт, открывает снова дверь в душ и хватает того за руку, выдёргивает того обратно. Выключает за ним воду, параллельно совая в руки чистое полотенце. Шрам дрожит от холода, откровенно дёргается в мелких конвульсиях, тонкое, худощавое тело холод пробивает очень быстро и очень сильно, у него аж задрожала челюсть, он сопяще дрожаще дышит, пока обтирается полотенцем, пытается укутаться в него. Лев покидает его всего на секунду, а возвращается уже... с его вещами.       – Надевай. Давно не видел их, да? – та самая одежда, в которой он пришёл к нему в ту ночь. Нетронутая, вполне себе чистая. Возможно где-то на свитере осталось пятно после того, как Шрам сидел в этой самой ванной и блевал в унитаз, когда Лев с ним закончил и оттащил сюда. Он его дразнил за то, что он гей, хоть на самом деле та реакция на гей-секс и заставила воспитателя убедиться, что Шрам и вправду сам по себе гетеросексуал.       Парень судорожно, как можно быстрее дрожащими руками натягивает на себя свои вещи, Лев даже удосужился взять его чистое бельё. По лицу его этого не видно, но воспитатель уверен, что тому приятно от ношения чистой одежды. Пусть довольствуется минимальными вещами, это забавно.       – Что встал? Иди, – Лев устал его повсюду таскать за собой, так что он просто вышел из ванной, ожидая, что Шрам пойдёт за ним. Он так и сделал, а как иначе? Он заводит его обратно в спальню, где на столе до сих пор стоит уже слегка остывшая еда. – Садись и ешь, – он ему строго приказывает. – Я пока отойду, – воспитатель наклоняется, подняв с пола его грязную смирительную рубашку. – Меня не будет всего пару минут, поэтому даже не пытайся что-то с собой сделать. В противном случае я сделаю так, что ты ещё больше пожалеешь, что остался в живых. Понял меня?       Шрам молча стоит, смотря на еду, глотает слюну, пока его мокрые волосы липнут ко лбу и щекам.       – Я спрашиваю, ты понял меня? Отвечай, – мужчина хватает парня за мокрые локоны тёмные, тот кивает ему сквозь боль. Только тогда он отпускает его. – Скоро вернусь, – он ему чуть ли не угрожает перед тем, как выйти из спальни.

***

      Тяжело поверить. Тяжело поверить во всё, что происходит. Как же страшно, что это всё может оказаться очередным сном про свободу. Или галлюцинацией. Или просто жуткой фантазией, которая накрыла голову Шрама полностью, настолько, что уже перед глазами стоит настолько чёткая картинка. Он подходит ближе, трогает стул, стол, поднос, касается пальцами тёплой еды. Господи, нет. Это правда. Это всё происходит взаправду. Его кожа правда сейчас влажная от недавнего душа, волосы помытые, он сейчас стоит в штанах, его руки не связаны. Это не сон, это правда.       Он опускается на стул, садится на него, смотрит на еду в неверии. На всякий случай ещё раз трогает ту пальцами. Это настоящий борщ, настоящая гречка с настоящей говядиной. Он протыкает мясо пластиковой вилкой, опускает еду в рот. Вкус тоже настоящий. Мысль эта настолько простая, но такое развеивание дереализации пробивает на слёзы, Шрам опрокидывает плечи вниз, сокрушается локтями на стол, прячет лицо в одной ладони и плачет. Жмурит глаза, пока в суп капают его слёзы, сипло выдыхает со свистом истерично, потом повторочно выпуская из себя воздух в плаче. Плачет он навзрыд, позволяя себе сморщить некрасиво красное лицо, громко вдыхать воздух, чтобы снова сорваться на шумные плаксивые выдохи. Он пал так низко, что обычная еда заставляет его рыдать, как маленького ребёнка. Раньше он бы к этой еде даже не прикоснулся, он не любит супы, а говядина для него всегда была слишком противной, особенно с этой подливой из печени. Как же это давно было...       Голод пересиливает все эмоции, он снова ест, уже не так нападающе и отчаянно, как вчера, голод не настолько зверский. Ест всё равно неаккуратно, гречка иногда падает мимо рта, суп проливается с ложки на поднос, подбородок испачкался. Он вытирает его рукавом, как только расправляется с обедом. Он откидывается спиной на спинку стула. Перед ним окно. Солнечный свет, которого он не видел месяц. Он хочет встать и посмотреть, что происходит там. Окно выходит в Наружность, но он согласен даже на неё, лишь бы не быть здесь. Он закрывает глаза, перед ними снова его спальня.       Сначала здесь, в Гнезде. Где он дразнит своих соседей по комнате, иногда ввязывается в драки. Как он обманывает младших, заставляя их оттирать пятно от его ботинка со стены вместо него. Как он флиртует с девушками с третьей спальни, они приглашают его на вечер поэзии. Каждое утро он встаёт, идёт в умывальник, чтобы почистить зубы профессиональной отбеливающей пастой, положить на лицо холодную маску от мешков под глазами, принимает душ, потом сушит волосы и делает укладку специальным кремом.       Потом возникает спальня там, в его доме. В доме его семьи. Он заставляет свою мать читать ему по ночам Робин Гуда, его любимую книгу. Портит обои в её кабинете, заставляет её сорваться и сломать его игрушку, потом показательно приводит отца, чтобы тот в ней разочаровался, а его отвёз в магазин за новым водяным пистолетом. Иногда приходит дедушка, чтобы похвастаться своим богатством, привозит незамысловатый, но очень дорогой подарок, хвалит его, как своего внука, умного не по годам.       Мысли идут и идут, гонятся вперёд, заслоняют темноту перед глазами. Он так сидит, пока не дёргается от того, как голова падает вниз, ударяется подбородком о ключицу. Шрам сонно промаргивается и понимает, что ужасно хочет спать. А ему разве можно? Он оглядывается, оборачивается на дверь. Лев до сих пор не вернулся. Может, он успеет вздремнуть? У него буквально нет сил на то, чтобы стоять, о борьбе с сонливостью и речи быть не может. Особо не подумав, он просто вяло перебирается со стула на кровать рядом, даже не посомневавшись, принадлежит ли она Льву и будет ли ему что-нибудь за то, что он на неё лёг. Всё это так неважно сейчас. Как вещи могут быть хуже, чем было до этого? Никак. Лев уже не может сделать ничего, чтобы ухудшить его жизнь ещё больше. Так что и поспать он может. С этими мыслями он и засыпает, иногда дёргаясь в слабом тике от иногда глючащих нервах и внезапной тревоге, которая быстро утихает. Сил нет.

***

      Мужчина спускается вниз, в руках у него грязная одежда Шрама – трусы и смирительная рубашка. Высохнуть за пару часов они точно не успеют, но Льву всё равно. Пусть он сидит в мокрой одежде, может местами отойдёт от кожи ещё один слой грязи. Мысли забавные, заставляют ухмыльнуться мимолётно и самодовольно. Лев доволен своей задумкой с выгуливанием Шрама. Смотреть на это жалкое лицо, которое скрывает в себе бесконечную радость и восторг от самый обыкновенных человеческих вещей, как душ или еда, одно удовольствие. Триумф в голове только начал утихать, когда визиты в Изолятор стали чем-то привычным, а теперь возобновился снова. Это то, зачем Лев всё это делает. Если не считать тот факт, что это, наверное, уже третья причина, названная на этих страницах. А разве нужна причина, чтобы указать этому подонку его место? Он откровенно мучил своего воспитателя, почти открыто желал ему смерти, хотел изнасиловать и до последнего качал свои права. Он больной.       Лев проходит сквозь коридор мимо кладовки, заходит в так называемый детьми "Перекрёсток", заворачивает в прачечную. Бросает одежду в свободную стиральную машину, пару минут хмурится на стиральный порошок и на отсек, куда его нужно сыпать. Засыпал в отсек с цифрой "1", посчитав это логичнее всего. Идти проверять детей не хочется. У него в планах сейчас выкинуть Шрама обратно в Изолятор, может даже свяжет ему руки, чтобы не расслаблялся без своей рубашки. Главное – нужно связывать не берёвкой. Этот сумасшедший может придумать, как себя ей задушить. О возможных вариантах мужчина думает, пока поднимается обратно наверх. Лучше всего найти где-нибудь стяжки, это будет эффективнее всего. Ими себя не задушишь, а порезать себя ими можно лишь немного, не смертельно. Поразительно, как на Льва не нападает тревога и паника от мыслей о смерти именно Шрама. Спокойно идёт и размышляет о том, как предотвратить его ранний суицид. "Ранний", потому что Лев точно уверен, что он не сможет следить за ним вечно. В один момент или он просто забудет о том, что ему нужна еда и вода, и парень умрёт от обезвоживания и голода, или Шрам в итоге найдёт способ, как избавить себя от страданий. Парень точно не выживет, это уже решено и, кажется, сам Шрам это понимает. Как приятно, когда между вами есть полное понимание.       Второй этаж сменяется третьим, Лев снова на всякий случай оглядывается и прислушивается, есть ли кто-нибудь рядом из коллег, потом прислушивается к своей спальне. Всякое может быть, включая и то, что Шрам может позвать на помощь воспитательницу девочек. Но ничего, тишина. То, что они могли прошмыгнуть мимо него на первый этаж, исключено, Лев рассчитал всё по времени плюс-минус, Шрам бы не успел связаться с ней и уговорить её поверить ему, он хорошенько промыл мозги всем. Тем более, он в прошлом избил её воспитанницу до болевого шока, в виду своей инфантильности, она не станет больше ему доверять. Но хватит об этом. Не хочется мучить себя паранойей.       Мужчина довольно резко открывает дверь в свою комнату.       – Я...       Уже поспешил он объявить громко о своём возвращении, как осёкся и встал столбом, меддленно закрывая за собой дверь. Брови хмурятся в неудомении, а потом и в обозлившейся строгости. С чего он решил, что ему можно спать? И как он вообще посмел позволить себе лечь на кровать? Тем более на ЕГО кровать? На ту самую кровать, на которой он нависал над якобы спящим Львом, снимая с себя штаны. Мужчина твёрдыми шагами, в стуке от ботинков которых слышится вся злоба, подходит к кровати ближе, уже собирается отвесить Шраму хлёсткую оплеуху или вообще лучше разбить мерзавцу нос.       Но глаза задерживаются на спящем воспитаннике. Грудь всё ещё вздымается от нахлынувшего гнева, но постепенно успокаивается, пока Лев отходит на шаг назад, осматривая, в какой позе он заснул. Прижал к себе ноги, лёжа на боку, как эмбрион в животе у матери, а руки скрестил и крепко обнял себя как можно больше. Как скрещиваются руки у больных в смирительной рубашке. Кажется... кажется, он привык просто спать так. Теперь это комфортная для него поза. Мужчина просматривается к спокойному, молодому и до невозможного худому лицу, которое сейчас даже кажется посветлевшим от такого... умиротворённого выражения на нём. Щёки у него блестят, только недавно засохли слёзы. Он плакал и, чтобы себя успокоить, лёг именно так. Ох, это...       Лев похмурился как-то странно, повернулся на поднос на столе. Поел, но не съел всё. Логично, за такую долгую голодовку желудок наверняка очень сильно сузился. Он часто видел, как отчаянно он набивает себе рот едой, а потом на следующий день лежит с сильным вздутием, терпит сильный дискомфорт. Теперь понятно. Его организм сильно ослабел за этот месяц, он очень сильно похудел, исчезли мышцы, а за ними и жировая прослойка сильно сожглась, больше ему не из чего черпать энергию для тела. Все её остатки потратились на то, чтобы переваривать пищу, от этого он и захотел спать. Настолько сильно, что это отбило у него чувство страха перед Львом.       Сказать честно, мужчина немного... растерялся. Он совсем не ожидал такого. Он ожидал, что парень попытается выйти в окно, вскрыть себе вены пластиковой вилкой, напроситься к воспитательнице или побежать к соседям по комнате, вызвать полицию. Да что угодно, но не то, что он возьмёт и... ляжет спать. На кровати Льва – человека, который мучил его весь этот месяц, использовал, как секс-игрушку, морил голодом и обезвоживанием. Совсем он не ожидал. Наверное... наверное, не стоит его будить. А почему не стоит? Сегодня же он уже его разбудил против его воли, не дал ему нормально проснуться, а уже пинал и тянул за волосы, чтобы тот снова научился ходить. Ну... Лев снова поворачивает голову на Шрама, руки скрещивает на груди, приставив пальцы к губам своим задумчиво. Будить его сейчас было бы... не целесообразно. Потому что, ну... зачем ему сонный Шрам? Он хотел использовать его по назначению, как только снова закинет в Изолятор, а такого уже не используешь. Будет лучше, если он поспит. Еда переварится, он сходит в туалет и ему снова будет нечем блевать. Вот. Поэтому он не будет его будить.       Лев тяжело вздыхает, усаживаясь на стул так, словно на его плечи внезапно упал невероятно тяжёлый груз. Взгляд устремляется куда-то в сторону, мимо Шрама, локоть лёг на стол, а пальцы подпирают собственный висок. Зачем он только что пытался себе так усердно доказать, что нужно дать Шраму поспать? Ну, наверное... потому что в привычной ситуации он бы так не подумал. А эта ситуация непривычная. А чем непривычная?.. Снова мужчина вздыхает, прикрыв глаза. Он не хочет сейчас накручивать себя и пускать в голову тревожные мысли, заниматься самокопанием. Он хочет отдохнуть. Вроде никто его голодом не морил, не насиловал, желудок его не сузился до размера теннисного мячика и он не плачет от одного вида еды, но при этом ему кажется, что ему не лучше истощённого и измученного Шрама рядом, спящего в его кровати. С каждым днём он чувствует себя хуже. Тяжелее вставать утром, тяжелее смотреть в зеркало, тяжело одеваться, мыться, есть, а разговаривать с людьми просто стало мучением. Как будто он себя наказывает за что-то.       Глаза открываются и смотрят на Шрама. Нет. Не за это.