The Way He Looks at Me

Снег в саду лежал нетронутый, как чистая скатерть, на которую вот-вот поставят горячий чайник и три вида печенья. Воздух пах хвоей и корицей. Из высоких окон дома доносились голоса, музыка и какое-то почти неприлично уютное тепло. Тимоти Поттер-Блэк поправил шарф, сдвинул пальто на плечах и оглянулся на тех, кто шел следом. Сзади с лёгкой грацией скользила Катрина — несмотря на снег, даже походка у неё была слизеринская: уверенная, плавная, будто на балу. Чуть позади шли их родители: Регулус — в меховом шарфе, который явно не покупался в «Магии и Мантии», и Джеймс, который уже в пятый раз пытался заколдовать снежок в форме сердечка и отправить его в голову мужа. — Джеймс, только попробуй — я спрячу твою палочку до следующего года, — лениво бросил Регулус, не оборачиваясь. — Ты звучишь так, будто это угроза, — хмыкнул Джеймс. — А это, между прочим, уже традиция: снежная атака любви! Катрина закатила глаза, Тимоти подавил смешок. И тут дверь открылась. На пороге стоял Эван — в свитере с вышитым драконом и абсолютно невозмутимым лицом. Он окинул всех взглядом, чуть дольше задержавшись на Джеймсе, с которым обменялся сдержанным, но знакомым кивком. А потом отодвинулся, пропуская их внутрь. — Барти на кухне. Разрушает рецептуру имбирного печенья. Просьба не вмешиваться — он считает это искусством. Дом внутри пах выпечкой, тёплым деревом и чем-то..личным. Не «домом гостеприимных злодеев», как иногда изображали в школьных байках, а настоящим, живым пространством, где все знали, кто где хранит чай, кто вечно теряет варежки, и чья куртка висит у входа вот уже шестой год подряд.  В углу гостиной сидел Дамиан, прислонившись к подлокотнику дивана, с книгой в руках. Когда он увидел Тима — не вскочил, не помахал. Только немного поднял глаза, задержался взглядом, и мягко — улыбнулся. Тим почувствовал, как щёки слегка нагрелись. Катрина, проходя мимо, пихнула его локтем и прошептала: — Ну хоть веди себя как человек, а не лопух, которому впервые руку пожали. Тем временем Барти вышел с кухни, весь в муке, с красным носом и фартуком, на котором было написано “COOK OR CRUCIATUS”. — Регулус! — восторженно протянул он, отряхивая руки. — Смотри, я всё-таки живу в доме, где ты неподнимаешь бровь с порога. — Только потому что ты запретил входить в столовую, — спокойно отозвался Рег. — Этого достаточно! Барти подошёл ближе, взглянул на Тимоти — и на секунду зрачки чуть сузились, будто в них пробежала старая тень. — До сих пор обижаюсь, что ты мне не дал стать его крёстным, — шепнул он Регулусу. — И до сих пор горжусь собой, что не дал, — хладнокровно ответил тот. И в этом странном, тёплом, абсолютно домашнем обмене — всё было идеально. А завтра — будет Новый год. Гостиная наполнялась голосами, запахом апельсинов и старых шуток, которые знали уже все — но каждый раз смеялись заново. Катрина села в кресло у камина, грациозно перекинув ногу на ногу, как будто не она минуту назад грозилась швырнуть варежкой в Тима за «тупую рожу». Эван появился с подносом в руках — чай, чашки, нарезанный пирог. Он не любил суету, но за каждым движением читалась тренированная точность человека, который выжил с Барти под одной крышей. — Так, — сказал Барти, снова выскакивая из кухни с банкой мармелада. — Кто будет пробовать мои апельсиновые зелья счастья? — Если я завтра проснусь в другой стране, — лениво протянул Регулус, — знай, что я тебя заколдую почтовым совёнком. — Сначала выпей, потом угрожай, — огрызнулся Барти, ставя банку на стол и уже наливая в маленькие бокалы нечто подозрительно сияющее. — Это семейное. — Твоё семейное всегда похоже на предысторию аварии, — пробурчал Джеймс, но взял бокал первым. Катрина подняла бровь, взяла второй. Рег, вздохнув, третий. Тимоти  хотел было взять четвёртый, но.. — Нет, — одновременно сказали Эван и Дамиан. — Вы так в унисон, это пугает, — хмыкнул Тимоти. — Годы совместной дипломатии, — спокойно отозвался Эван, — и один вечный Барти, которого надо страховать. Тим, сделав обиженное лицо, плюхнулся на диван рядом с Дамианом. Тот не посмотрел, но уголок губ дёрнулся вверх. — Ты ещё и без зелья выглядишь как пьяный, — тихо сказал он. — Это потому что я влюблён, — также тихо протянул Поттер-Блэк.  — Поставь это на майку. — И подпишу снизу: в Дамиана Розье. С синим сердечком. Катрина, услышав, фыркнула с кресла: — Если начнёте целоваться прямо на подушке, предупреждайте. Я не против, но хочу налить себе чаю заранее и отвернуться по-человечески. — Я бы не стал, — буркнул Джеймс. — Последний раз, когда я и Рег попытались, Катрина закатила нам лекцию по границам личного пространства. — Потому что вы на кухне это делали, — не подняв глаз от книги, отозвалась Катрина. — Над пирогом. Пока я мыла посуду. На шестом году своей жизни. Барти захохотал, Эван не сдержал улыбку. Регулус посмотрел на потолок, как человек, который уже смирился с тем, что его семья — спектакль. Джеймс пожал плечами. А Тимоти тихо дотронулся до руки Дамиана. Тот не убрал. Он просто перевёл ладонь, переплёл пальцы. В доме пахло чаем, мукой, чем-то пряным и непозволительно личным. И этот Новый год обещал быть таким, каким должны быть праздники: не идеальным. Но своим. — Я не понимаю, почему тебе до сих пор разрешают приближаться к муке, — заявил Эван, глядя на Барти, который уже стоял у камина с выражением гордости, как у мага, только что создавшего философский камень из яиц и разрыхлителя. — Потому что я, в отличие от некоторых, могу быть волнующе неосторожным, — ответил Барти, протягивая тарелку с печеньем. Оно явно видело ад. — Оно шевелится, — сухо сказал Регулус, щурясь на верхний слой. — Это корица, — с видом знатока отрезал Барти. — Живая. Ироничная. Характерная. — Ты про себя сейчас говоришь или всё-таки про ингредиенты? — вставил Джеймс, беря одно печенье с видом того, кто готов рискнуть ради искусства. — О, Джеймс, — выдохнул Барти. — Неужели ты всё ещё не понял, что во мне всё — ингредиент. — Он просто просит, чтобы ты добавил «и мой секретный ингредиент, это любовь», — подал голос Тимоти с дивана. — Или разрушение, — добавил Дамиан, глядя на печенье как на магический артефакт. — Я ещё не решил. Катрина взяла одно, откусила с выражением полной самоотверженности, пожевала..и кивнула. — Не умрём. Но если умрём — то хотя бы дома. Барти театрально обернулся к Эвану: — Ты слышал?! Это почти признание таланта. — Это почти признание, что я тебя ещё терплю, — отозвался Эван, заливая себе чай и облокачиваясь на кухонный проём. — А ведь сколько лет прошло. — Одиннадцать тысяч и два спорных поцелуя, — сладко ответил Барти. — Спорных? — приподнял бровь Эван. — Ну как..Один ты не вспомнил, второй назвал ошибкой молодости. — А третий? — О! Так значит, был третий?! Семья дружно взвыла от смеха. Джеймс схватился за сердце, Катрина закатила глаза, Регулус отпил из бокала с видом: я тут один взрослый человек, помогите. Тим шепнул Дамиану: — Они всегда такие? Тот улыбнулся: — Только когда любят друг друга и пытаются это скрыть хуже всех в комнате. Барти тем временем уселся на край дивана, рядом с Регом, и почти шепотом сказал: — Ну вот скажи мне, почему ты не дал мне быть крёстным Тимоти? Я ведь мог бы подарить ему ежегодные энциклопедии проклятий, травлю ядовитыми грибами, ну или хотя бы обучать его заклинаниям, которые слегка… отклонены от министерских. — Именно поэтому, — без эмоций ответил Регулус. — А я бы тебя крестил, — вмешался Джеймс. — Любовью. И весёлым духом. — Ты меня крестил бессонницей, — сухо произнёс Рег, и все снова рассмеялись. Чай остывал. Печенье стало почти съедобным. А в воздухе всё больше пахло домом, в котором выросли те, кто когда-то думал, что всё закончится войной. Где-то за окнами завывал ветер. В камине потрескивали поленья, отбрасывая золотистый свет на лица. Кто-то (Катрина) развалился в кресле с кружкой какао. Кто-то (Джеймс) поставил ноги на пуфик и уже третью минуту спорил с Барти о лучшем заклинании для тостов. Кто-то (Регулус) закрыл глаза, пытаясь мысленно отрастить терпение. Тимоти и Дамиан сидели на диване. Слишком рядом. Слишком тихо. И это, конечно же, не осталось незамеченным. Первой заговорила Катрина. — Итак..— протянула она, потягивая какао и глядя на брата с видом, которым обычно сопровождают слово «признание». — Кто будет говорить первым? — Говорить? — переспросил Тим, как ни в чём не бывало. — Ммм, ну, например, кто из вас первым понял, что влюблён, — невинно отозвалась Катрина. — Или когда вы впервые сами поняли, что уже невозможно без друг друга. Такое, знаешь, лёгкое предновогоднее расследование. — О, это началось, — вздохнул Эван и сел с подносом на подлокотник кресла. — Внимание, официально объявляю: семейный допрос открыт. — Подтверждаю, — добавил Барти, усаживаясь прямо на пол, скрестив ноги. — Мой сын и сын моего..как бы это сказать.. — Мечты твоей юности, — с улыбкой добавил Регулус. —..человека, которого я до сих пор хочу обнимать и одновременно проклинать, — подмигнул Барти. — Можно без лишней страсти, пожалуйста, — фыркнул Джеймс. — Мы тут о детях наших. — Дети? — Эван приподнял бровь. — Тимоти, тебе же пятнадцать? — Семнадцать. — Мальчик, — заявил Барти. — Это ещё не возраст, чтобы влюбляться. Это возраст, чтобы страдать красиво и писать письма, которые потом прячешь в ящик. — Или чтобы сидеть у камина и притворяться, что ты не держишься за руку с моим сыном уже минут пятнадцать, — добавил Эван с ленивой полуулыбкой, не отрывая взгляда от их сцепленных пальцев. Дамиан молчал. Спокойно. Глубоко дыша.Тимоти — нет. — Ну мы..— начал он, оглядываясь, как будто искал способ сбежать в камин. — Это как бы произошло? — Ага, а у родителей «просто был совместный проект по травологии», — прокомментировала Катрина. — Это был отличный проект, между прочим, — вставил Джеймс, — с практикой. Очень близкой практикой. — Мы просто подошли друг к другу, — выдохнул Тим наконец. — Постепенно. Все как то само закрутилось.  — Это неправда, — спокойно сказал Дамиан. — Первый поцелуй был возле моей гостиной.Была ночь. Было красиво. Ты сказал что больше никогда не отпустишь меня.  Катрина закашлялась в какао. — Ты помнишь это так чётко? — спросил Джеймс с восхищением. — Мой сын, — гордо шепнул Барти. — Сцены — помнит. Драмы — нет. Качество. — И я был уверен, что ты исчезнешь, — продолжил Дамиан, не отпуская руку Тимоти. — Но ты остался. В комнате повисла тишина. Очень короткая. Очень тёплая. А потом Барти театрально хлопнул в ладони. — Всё. Официально. Я доволен. — И тронут, — добавил Эван. — Я бы даже пустил слезу, — вставил Джеймс. — Если бы у тебя были чувства, — пробормотал Регулус. Тим, покраснев, спрятал лицо в плечо Дамиана. А тот только глубже вдохнул и сказал: — Я не против, если вы перестанете делать из этого комедийную сцену. — Мы семья, — улыбнулась Катрина. — Это наша форма признания. И да. Мы вас любим. Всех двоих. На улице завывал ветер. В доме — были тёплые голоса, мука в воздухе, пряный чай. И два мальчика, которые впервые не прятались. Камин трещал громче, чем обычно. И не потому, что кто-то подкинул туда особый поленник, а потому что Барти и Джеймс стояли перед ним, словно сцена была их с рождения, и во весь голос орали что-то, что с натяжкой можно было назвать «песнями». — О, моя мантия развевается, как душа по ветру-у-у-у! — завывал Барти, обняв Джеймса за плечи. — Гриффиндор! Слизерин! Кто сказал, что нельзя дружить?! — вторил Джеймс, покачиваясь и при этом ритмично размахивая бокалом, половина содержимого которого уже давно отправилась в камин. — Ты это видишь? — прошептал Тимоти, уставившись на импровизированный концерт с видом человека, пережившего травму. — К сожалению, да, — так же тихо ответил Дамиан, держа в руке чашку, из которой он больше не пил. Он просто сжимал её — возможно, в надежде, что она защитит его от стыда. Катрина, сидящая в кресле у окна, записывала происходящее в блокнот с пометкой «Шантаж, том 1». Регулус пил чай с абсолютно каменным выражением лица, Эван изящно закатывал глаза. — Барти, — наконец сказал Эван. — Если ты ещё раз рифмуешь «плащ» со словом «мрак», я покину дом и заберу сына. — О, Эва-ааан, не будь же ты скучным, давай танцуй! — закружился Барти, едва не сбив стул. — Мы уходим, — тихо сказал Дамиан. — Куда? — с надеждой в голосе спросил Тим. — В мою комнату. Под замок. Где нет поющих мужчин. Где нет этого. Тимоти мгновенно поднялся. — Катрина! — крикнул он. — Если нас ищут — мы сбежали в другой мир. — Счастья вам в изгнании! — отозвалась она, не отрываясь от блокнота. — Надеюсь, у вас там есть беруши. Тим схватил Дамиана за руку, и они почти бегом вышли из гостиной, оставляя позади их поющих родителей, мужественного Эвана, каменного Регулуса и сестру с длинным списком потенциального материала для будущей мести. Лестница на второй этаж была тёмной, только с огоньками зачарованных гирлянд. В доме было тепло. Смешно. Немного безумно. Но сейчас — им хотелось уединения. Не потому что было неловко. А потому что они могли уйти. Вдвоём. Когда дверь в комнату Дамиана закрылась за ними, наступила та самая тишина, в которой всё становится яснее. — Знаешь… — начал Тим, подходя к окну. — Я в жизни не видел, чтобы наши отцы вместе пели балладу о несчастной любви к чайнику. — Они делают это каждый год, — ответил Дамиан, снимая мантии и кидая одну Тимоти. — Просто ты не видел. Ты не был здесь. Тогда. — А теперь я здесь. — Теперь ты здесь. Они встретились взглядами. Тимоти подошёл ближе. А за окном, вдали, в ночи, Барти и Джеймс всё ещё орали: — О-о-о, кружка без дна — моё проклятие! И всё было именно так, как должно быть. Комната Дамиана была в мягком полумраке. Тёплые огоньки на полке мерцали, отбрасывая нежный свет на книги, кровать, стену у окна. За стеклом шёл снег, тихо, неотвратимо. Мир замедлился. Тимоти стоял у окна, пока Дамиан скидывал одежду и бросал её на кресло. Он чувствовал, как тот приближается, как воздух между ними наполняется чем-то густым и настоящим. Не жаром. А ожиданием. Когда Дамиан подошёл вплотную, не было ни фразы, ни вопроса. Только движение. Он просто поднял руку и коснулся губ. Потом — его шеи. И уже в следующую секунду — потянулся сам, первый, легко, будто знал: ему это разрешено. Их губы встретились — мягко, почти беззвучно. Поцелуй был не быстрым и не пробным. Не «давай попробуем». Он был уверенным. Тёплым. Настоящим. Тим откликнулся мгновенно. Его ладони легли на талию Дамиана, одна — поднялась к затылку, вплетаясь в волосы. Он не торопился. Только прижимал ближе. Равномерно. С желанием остаться в этом поцелуе дольше, чем в реальности возможно. Дамиан открыл глаза первым. И в этих глазах — не было растерянности. Только то, что сложно выразить словами. Что-то между «я тебя чувствую» и «я не хочу, чтобы это кончалось». Они не отстранились далеко. Лбы всё ещё соприкасались. Дыхание смешалось. Тим провёл пальцами по его щеке, потом — чуть сжал затылок. — Мне не нужно ничего, кроме этого, — прошептал он. — Только ты. И эта тишина. Дамиан не ответил. Он просто поцеловал его снова. И снова. Поцелуи становились глубже, медленнее. Но не жадными. А знающими. Как будто они уже не боялись быть ближе. Как будто, наоборот — тянулись туда, где нет границ. Пальцы Тима скользнули по спине Дамиана. Тот дрогнул, прижался крепче. Их дыхание стало тише, но сердце — громче. И в комнате, где было только двое, всё обретало настоящий смысл. Никакой музыки. Никаких разговоров за дверью. Только губы. Только руки. Только они. Тимоти чувствовал, как плечо Дамиана дрожит от напряжения — не страха, а того электрического тока под кожей, когда кто-то касается тебя так, как будто ты больше, чем тело. Когда поцелуй перестаёт быть жестом. А становится принадлежностью. Он провёл пальцами по его спине. Медленно, чуть надавливая. Ощущал, как тот дышит — часто, чуть поверхностно. Но не от страха. От того, что всё по-настоящему. — Эй, — прошептал Тимоти, отстранившись на дыхание. — Только если ты хочешь. Дамиан посмотрел в глаза. И не сказал ничего. Он просто стянул с Тима свитер. Осторожно. Как будто открывал подарок, к которому боялся прикоснуться. И тот позволил. Руки скользнули по голым плечам. Кожа — чуть прохладная, но под ладонями становилась теплее. Тимоти провёл пальцами по ключицам Дамиана. Тот вздрогнул — не от холода. Просто — ощутил. Они опустились на кровать медленно. Без суеты. Поттер оказался сверху, но не как ведущий. Просто тот, кто удерживает взгляд. Кто смотрит так, будто хочет увидеть всё. И быть увиденным взамен. Поцелуи стали тише. Они не торопились. Пальцы скользили по коже, по запястьям, по животу. Не исследовали — узнавали. Дамиан прижимался ближе. Тело искало тепло. Доверие. Ответ. А Тим держал его так, будто каждая точка касания — это слово. Ты в безопасности. Ты мой. Я тебя не боюсь. Ты — красивый. Ты — здесь. Ткань шуршала, когда одна за другой вещи исчезали. Но это было не раздевание. Это было — оставить всё лишнее. Комната была окутана тишиной. Не той, в которой страшно, а той, в которой можно дышать без опаски. Огоньки на полке тускло мерцали, и на их фоне кожа казалась мягче, дыхание — тише, прикосновения — важнее слов. Тимоти уже лежал на боку, голова утопала в подушке, ресницы дрожали. Его дыхание всё ещё не вошло в ритм после череды поцелуев. Он чувствовал каждую точку, где к нему прикасались — как будто мир сузился до одной кровати, до одной комнаты, до одного человека. Дамиан склонился перед ним. Медленно. С той грацией, которая была у него всегда, но сейчас — она была не для показного контроля, а для почти священного прикосновения. Он провёл ладонью по щеке Тима, большим пальцем обвёл скулу, потом мягко наклонился и поцеловал туда — в висок, в линию подбородка, в уголок губ. Потом перевёл руку на грудь — тёплую, приподнимающуюся с каждым вдохом. Он чувствовал, как бьётся сердце под пальцами. И оно било не потому, что страшно. А потому, что по-настоящему. Он потянулся чуть дальше, обнял за талию и медленно, не спрашивая — перевернул Тима под себя. Движение было медленным, почти ленивым, но в нём чувствовалась вся сила доверия: ни один из них не испугался. Они были там, где должны. Дамиан смотрел на него сверху. Тимоти — раскинулся под ним, с полуоткрытыми губами и раскрытой грудью, дышал неровно, но спокойно. — Ты прекрасный, — прошептал Дамиан.  Он не ждал ответа. Просто сказал это — почти с благоговением. — Ты не представляешь, насколько. Он склонился ниже, снова поцеловал — в шею, в ключицу, чуть ниже, по ребрам.  Его губы шли, как будто рисовали карту. Он не торопился. И не флиртовал. Он восхищался. Тим закрыл глаза. Его пальцы скользнули по спине Дамиана, чуть дрогнули, сжались. Он чувствовал каждое движение. Каждое слово, сказанное между поцелуями. — Ты мой. — Я не позволю тебе исчезнуть. — Я знаю тебя всего, и всё равно хочу знать больше. Поцелуи стали глубже. Движения — осторожнее, но и смелее. Ладони Дамиана скользнули ниже по бокам, обнимая, чувствуя. Всё происходило медленно, будто каждый сантиметр был отдельной вселенной, заслуживающей внимания. И Тимоти — отвечал. Не только телом, но всем собой. Он тянулся вверх, навстречу. Он дышал его именем. Их губы не расставались. С каждым новым прикосновением поцелуи становились не просто долгими — необходимыми. Как дыхание. Как ответ, которого ждали с начала. Тимоти чувствовал, как руки Дамиана становятся смелее. Как пальцы сжимают его талию чуть крепче, как поцелуи теряют мягкость, становясь жадными, нетерпеливыми. Его тело отзывалось сразу, целиком — спина выгибалась навстречу, грудь дрожала под касаниями, дыхание срывалось. И вдруг, короткий стон. Тихо. Но этого хватило, чтобы всё изменилось. Глухой, нечаянный звук — как будто что-то внутри сорвалось, вырвалось наружу. В нём было больше, чем удовольствие. Там было разрешение: ты можешь всё. Я хочу — всё. Дамиан остановился на долю секунды. Глаза расширились. Пальцы на бедре сжались чуть сильнее. Он снова посмотрел на Тима — и в этом взгляде было то, что раньше пряталось: жажда. Чистая. Не испуганная. Не замкнутая. Живая. Он прижался к нему с новой силой, губами к шее, почти вгрызаясь в кожу, оставляя след. Поцелуи стали грубее— и Тимоти только выгибался сильнее. Тело требовало продолжения. Дамиан обхватил его запястья, прижал к подушке — не с силой, а с твердой уверенностью: ты — подо мной. И Поттер — не сопротивлялся. Он посмотрел на него снизу вверх. Глаза полные огня. — Дымок… — выдохнул он. — Ну же.. И в этот момент всё сорвалось. Губы — стали резче. Движения — быстрее. Касания — требовательнее. Бедра прижались к телу. Пальцы скользили вниз. Простынь смялась. Огоньки на полке слегка дрожали, будто отражали ритм тел. Тимоти больше не стеснялся звуков. Он стонал — открыто, глухо, тихо или хрипло, и каждый стон только подстёгивал Дамиана. Он больше не был тем, кто держал себя в руках. Он выпустил всё. Желание. Чувство. Силу.И в этой страсти не было боли. Была свобода. И когда Тим задыхался в его поцелуях, когда их тела скользили друг по другу, обнажённые, незащищённые — было понятно: это уже не просто «ты мне нравишься». Это — ты нужен мне всем телом. Тимоти Поттер-Блэк больше не пытался контролировать дыхание. Оно сбилось окончательно — горячее, резкое, рваное. Каждый поцелуй, каждый миллиметр пути, по которому шли губы Розье, превращал его тело в пульсирующую точку желания. Он чувствовал всё. Как губы скользят ниже. Как ладони проходят по бокам, обхватывая его, будто хотят не отпускать. Как всё тело словно ждёт, когда напряжение станет невыносимым — и с ним что-то случится. Он был нежен. Но в этой нежности чувствовалась сила. Не напор, не грубость — а властность того, кто знает, где тебя тронуть, чтобы ты дрожал. Чтобы ты знал: я — здесь. с тобой. и знаю тебя весь. Когда его губы достигли нижней линии живота, Тимоти резко втянул воздух. Бёдра дёрнулись — не от страха. От нужды. — Дамиан… — прошептал он, совсем тихо. Он почти не говорил, но это слово… вылетело само. Словно заклинание, которое удерживает тело в реальности. Тот поднял взгляд. И в его глазах — огонь. Не агрессия. Желание. Настоящее. Глубокое. Сдерживаемое слишком долго. — Ты..с ума сводишь, — прохрипел Тимоти, прижимая ладони к его плечам, но не чтобы остановить — наоборот, чтобы почувствовать сильнее. И Дамиан продолжил. Ни одного слова. Только поцелуи — всё ниже. По внутренней стороне бедра. По изгибу таза. По чувствительным точкам, о которых Тимоти не знал, пока он не коснулся. Каждое прикосновение будто бы дразнило. Каждое — звало: разреши мне идти дальше. И Тимоти разрешал. Всем телом. Каждым дрожащим выдохом. Каждым звуком, который срывался с его губ, всё громче, всё ниже, всё без остатка. И когда Дамиан накрыл его головку губами — не как дразнящее касание, а по-настоящему, — у Поттера-Блэка внутри всё оборвалось. Мир исчез. Осталась только кровать. Только руки, сжимающие простынь. Только губы — там, где уже не мысли, а только тело. И только имя, которое он выдохнул: — Дымок..пожалуйста.. И всё стало бесконечно реальным. Тимоти не помнил, как выдох превратился в стон. Только ощущал, как губы Дамиана становятся всё смелее. Как его ладони скользят по бёдрам, сжимают, будто хотят утопить в этой ночи. Как тело будто разрывается от напряжения и притяжения одновременно. Он был под ним, разгорячённый, сгоревший почти до крика. И в каждой секунде, в каждом миллиметре — было да. Да — этому касанию. Да — этой скорости. Да — этой страсти, которая уже ничего не стеснялась. Дамиан обвел его кончиком языка, не отрывая взгляда от Тимоти.  Запястья легли на плечи, ногти царапнули кожу, дыхание сбивалось в голос, голос — в стон, стон — в просьбу. Он всхлипывал его имя — хрипло, почти срываясь. — Дамиан..Дамиан… — будто только оно могло удержать его в теле. Розье прижался губами. И Тимоти — откликнулся жадно, как будто жил этим. В этот момент это и было жизнью. Он толкнулся в него бёдрами. Резко. И Поттер застонал — глухо, в воздух. Тело выгнулось,колени слегка  сомкнулись. Больше не было пауз, больше не было нежности — Была жажда. Была нужда. Была реальность, в которой двое становятся одним. И это была не просто страсть. Это было всё, что они сдерживали. Месяцами. Взглядами. Тишиной. Шагами мимо в коридоре. Секундами, когда не касались, хотя могли. Теперь — касались. Теперь — дрожали. Теперь — достигали предела. И когда Тим вскрикнул окончательно — не больно, не громко, а животно.  Язык скользнул вдоль напряжённой плоти, и всё в Тиме сжалось. Он вцепился пальцами в подушку, затем — в волосы Дамиана, не тянул, но держал, как якорь. Губы охватили его плотно, тепло. Влажно. Медленно. Дамиан двигался сдержанно, выверенно. В нём не было ни спешки, ни нерешительности — только глубокое, осознанное желание. Он брал в рот всё глубже, сильнее, ловя каждый звук, который вырывался у Тимоти. Тот срывался на дыхание, на всхлипы, потом — на стон. — Дамиан… — голос дрогнул. — Не останавливайся… Дамиан не остановился. Он вёл себя жадно, но не грубо. Вдохновенно. Словно чувствовал вкус Тимоти не только на языке, но и в себе самом. Он двигался — ритмично, точно, сжимая основание рукой, добавляя к губам влажное давление ладони. Поттер почти потерял контроль. Бёдра его подались вверх, он застонал так, будто не мог больше сдерживаться. Дыхание стало рваным, спина выгнулась. Всё тело отзывалось на каждое движение губ и языка, словно натянутая струна. Он вскрикнул, когда всё подошло к грани.   Язык снова провёл по головке — медленно, с лёгким нажимом. Потом он вновь взял его глубже, мягко, влажно. Уже не жадно, а изучающе. Как будто хотел почувствовать заново, миллиметр за миллиметром. Тим всхлипывал и выгибался — его тело снова оживало, не веря, что может хотеть ещё, так скоро, так сильно. Губы сжались плотнее. Рука легла на бёдро, удерживая, не давая уйти. Всё было медленным, вязким, как затянутая ночь, в которой каждое движение становится событием. Тимоти сжал простыню, его грудь поднималась в рваном ритме, а дыхание срывалось на тихие мольбы. — Пожалуйста… — хрипло, едва слышно. Дамиан не отвечал. Только усилил ритм — едва, но достаточно, чтобы внутри всё снова начало нарастать.  Он был близко — почти. Но не мог отпустить себя. Не сейчас. Дамиан будто чувствовал это и держал его ровно на грани, не пуская дальше. Водил языком кругами, втягивал губами, ловил каждый отклик. — Ты..с ума сводишь, — выдохнул Тим, едва слышно, сдавленно. Дамиан посмотрел на него снизу — взглядом, в котором было обещание: «Я не остановлюсь, пока ты не сломаешься». И Тимоти ломался. Медленно. Сладко. Целиком. Он уже не различал, где начинается стон, а где — дыхание. Его голос дрожал, вырывался рывками — с каждым движением, с каждым мягким, уверенным нажимом губ Дамиана. Он держался, но это было невыносимо. Губы двигались медленно, почти лениво. Язык то скользил вдоль всей длины, то застывал у чувствительной верхушки, вызывая в теле Тимоти дрожь, которая волнами расходилась по животу, груди, пальцам. Он стонал уже не контролируя звуков, извивался под ним, сжимая простыню до боли в ладонях. — Дымок.. Он был на грани. Глубоко, без остатка. И когда губы сомкнулись плотнее, язык сделал короткое, точное движение, и всё внутри Тимоти обрушилось. Он вскрикнул — хрипло, глухо, в потолок, в темноту. Тело выгнулось, будто хотело вырваться наружу, но Дамиан не отступил. Он держал его — губами, рукой, дыханием, как будто ловил каждую секунду, не давая ей рассыпаться.  Тимоти кончил. С рывками. Целиком. Его бедра вздрагивали, голос срывался, глаза остались зажмуренными, как будто от страха потерять то, что происходило. Дамиан не отпрянул. Он принял его, проглотил, не морщась, не замедляясь. И только когда пульсация утихла, когда тело Тимоти обмякло, он медленно поднял голову, провёл губами по внутренней стороне бедра — не торопясь, как финальный штрих. Тимоти лежал без движения. Он даже не говорил. Только рука его — дрожащая — нашла шею Дамиана и притянула ближе. Не к губам — к груди. Просто к себе. Чтобы чувствовать. Чтобы знать — он всё ещё рядом. И долго было только дыхание. Один ритм. Один покой. И ощущение, что внутри что-то перестроилось навсегда. Тело ещё подрагивало от послевкусия, но в груди уже рождалось нечто иное — не страсть, не пульсация, а покой. Глубокий. Тёплый. Такой, который хочется прижать ближе к себе и не отпускать. Он протянул руку, мягко коснулся щеки Дамиана, провёл пальцами по скуле, зовуще. Тот поднял взгляд — в нём не было слов, только мягкая усталость и странная, упрямая забота. — Иди сюда, — прошептал Тимоти. Голос был низким, хриплым, но в нём не осталось ни напряжения, ни запроса — только ласка. Дамиан поднялся, позволил Тимоти притянуть себя за руку ближе. Он прижался к нему, скользнув ладонью по груди, как будто хотел удостовериться — всё ещё здесь, всё настоящее. Тимоти поцеловал его. Не торопливо и не требовательно. С благодарностью. Глубоко. Мягко. Его губы будто хотели запомнить каждое прикосновение — вкус, дыхание, форму. — Ты..такой, — прошептал он между поцелуями. — Настоящий. Живой. Мой. Он целовал лоб, щеки, губы. Снова и снова, как будто не мог насытиться теплом. Потом провёл рукой по волосам, по затылку, укладывая Дамиана рядом. Тот послушно лёг, уткнувшись лбом в его плечо. Тимоти потянул плед, что был сброшен к ногам, накинул его поверх них — укрыл не просто от холода, а от внешнего мира. Прижал ближе, обнял — всем телом, не оставляя ни сантиметра пустым. — Всё хорошо, — шептал он, касаясь губами виска. — Ты здесь. Я здесь. Больше ничего не нужно. Они лежали так — плотно, ровно, сливаясь в одно дыхание. Сердце у Тимоти било не так яростно, как раньше — но глубже. Точно. Уверенно. Он закрыл глаза, продолжая гладить спину, чувствуя, как Дамиан дышит ровно, спокойно. Как становится легче — не телу, а душе. И в этой тишине, под пледом, в тесном объятии — началась другая близость. Та, что остаётся, когда всё остальное уже отпущено. Дамиан тихо вздохнул, устроившись в его объятиях. Его щека касалась груди Тимоти, а пальцы, кажется, всё ещё ощущали вкус того, что было минуту назад. Но сейчас — покой. Уют. Безмолвное послевкусие чего-то большого. Тимоти провёл ладонью по его волосам, чуть сжал плечо и, не открывая глаз, прошептал: — Ты даже не представляешь, какой ты… Дамиан приподнял голову — медленно, практически в полусне. — Какой? — Прекрасный, — ответил Тимоти, не задумываясь. Он целовал его в висок, в щёку, в уголок губ. Медленно. Почти на выдохе. Не потому, что хотел возбуждать снова — потому что не мог иначе. — Мне повезло, — продолжал он  шёпотом, укутывая их плотнее. — Так повезло, что ты здесь. Что ты — со мной. Дамиан только мягко улыбнулся, прикрыв глаза. Не спорил. Не обесценивал. А Тимоти продолжал: — Я никогда..никогда не чувствовал себя так. Когда кто-то просто касается меня — и всё внутри сдвигается. Когда голос, взгляд, дыхание — как что-то родное, как будто давно ждал. Ты слышишь меня? Дамиан кивнул — почти незаметно. Его рука легла на талию Тимоти, пальцы сплелись с его. — Ты не просто красивый, — продолжал Тимоти, шепча почти в губы. — Ты настоящий. Ты добрый. Сильный. Живой. И когда ты смотришь на меня, я хочу быть лучше. Хочу быть нужным. Хочу быть твоим. Он снова поцеловал его — осторожно, сдержанно. Их губы почти не двигались, но в этом касании было больше, чем в самых страстных вспышках. — Не отпускай меня, хорошо? — сказал Тимоти. — Ни ночью, ни утром, ни потом. Никогда. И Дамиан, не открывая глаз, только прошептал в ответ: — Я уже с тобой. И это навсегда. Они лежали, укутанные пледом, едва дыша — не от усталости, а от желания продлить это ощущение. Тишина была густой, как молоко на губах, и Тимоти тихо смеялся — не вслух, а внутри себя. От счастья. От ощущения близости, которое не требовало слов, но всё равно вырывалось: — Я бы мог лежать так вечно, — прошептал он, целуя Дамиана в лоб. — Просто держать тебя, вдыхать тебя, чувствовать тебя рядом. — Значит, будешь, — усмехнулся Дамиан, не открывая глаз. Его пальцы лениво скользнули по животу Тимоти. — Я тебе запрещаю куда-то уходить. — У меня и мысли такой нет, — Тимоти зарывался носом в его волосы, поглаживал спину, целовал в висок. — Мой..единственный. Дверь в мгновение распахнулась без стука. Хлопнула о стену. — О-о-о, вот это я понимаю! — протянул Барти с хрипотцой и характерным, почти театральным выражением на лице. Он был чуть навеселе — не пьяный в хлам, а на том самом уровне, когда язык развязан, а сарказм капает с каждого слова, как хороший бренди. Снизу по-прежнему доносилось: — "Magiiic is loove!" — Джеймс вопил, будто хотел пробиться на "Британский чарт". Барти обвёл их взглядом — Дамиан растрёпан, Тимоти почти спрятался под пледом, и их сцепленные пальцы торчали поверх ткани, как доказательство. — Если бы не знал, что вы тут вытворяете, подумал бы — чай с мёдом пьёте. Такие невинные! — хмыкнул он, заходя в комнату, словно в спектакль. — Пап... — начал Дамиан, но Барти поднял палец: — Тс-с-с! Позволь мне насладиться моментом, прежде чем начнёте оправдываться. Знаешь, Дам, я думал, ты в кого-то менее красивого влюбишься. А тут — наследник Блэков и Поттеров. Почти королевская кровь. Я впечатлён. Тимоти покраснел, но усмехнулся. Барти подмигнул. — Знаешь, Тимми, — он сел на край кровати, небрежно, — если бы не один сероглазый параноик, ты был бы моим крестником. И вот сейчас я бы сидел с серьёзным лицом и спрашивал: «Молодой человек, что вы делаете с моим крёстником под пледом?» — Папа..— начал Тимоти.  — …обложился проклятиями и сказал «ни за что», я помню. Хотя я всего лишь пообещал научить тебя варить взрывающийся ром. Мелочи. Барти хмыкнул, отхлебнул из бокала и посмотрел на них уже мягче. По-настоящему. — Но, если по-честному, — голос его стал тише. — Я рад. Вот честно. До скрипов в груди. Ты счастлив, Дами. И ты, Тим, — смотришь на него, как будто он солнце. Это чертовски редкое зрелище. Он встал, отряхнул футболку, направился к двери. И, остановившись, крикнул вниз, весело, почти ликуя: — Реджи! Ты был прав, чёрт тебя дери! Мы всё-таки породнимся! Готовь свадебные бокалы и не забудь про заклинание от похмелья! Из глубины дома донёсся мучительный стон и рявканье Джеймса: — Барти, заткнись! Я пою! — Вот именно, пей и пой! — отозвался Барти, подмигнув Тимоти напоследок. — Мальчики, продолжайте. Только дверь, ради всего святого, хоть раз закройте за собой сами. И ушёл, оставив за собой след из вишнёвой настойки, лёгкой неугомонности и тихой гордости. В комнате снова стало тихо. — Он правда хотел быть моим крёстным? — прошептал Тимоти, всё ещё улыбаясь. — Да, — кивнул Дамиан, пряча лицо в его шее. — Он рассказывал как носил твои детские фотографии в кошельке. До сих пор иногда показывает их Эвану, когда тот хмурится. — Чёрт. — Тимоти смеялся.  Они говорили ещё немного — почти шёпотом, почти во сне. О том, как глупо пел Джеймс, о том, что будет на завтрак, о том, как хорошо, что никто не уехал этим летом. Смеялись. Целовались. Молчали. А потом — затихли. Тимоти первым закрыл глаза. Дамиан уснул чуть позже, с ладонью, всё ещё лежащей на груди у своего парня. Через какое-то время дверь снова приоткрылась — очень осторожно, на этот раз без крика и грома. В проёме появилась Катрина, босиком, в мягкой пижаме, с растрёпанными волосами и старенькой камерой в руках. Она остановилась, прикусила губу — и улыбнулась. Перед ней были двое: спящие, укрытые одним пледом, с переплетёнными пальцами и такой тишиной на лицах, какую редко увидишь даже в любви. Это был тот момент, который нельзя ставить в рамку — его нужно оживить. Она щёлкнула один раз — тихо. Камера мигнула. На светочувствительной пластине осталась колдография: Тимоти и Дамиан, дышащие в унисон. Один прижимается лбом, другой сжимает пальцы. Плед двигается чуть-чуть, будто от дыхания. Лица — спокойные. Целые. Катрина посмотрела на снимок, и в её глазах было всё: нежность, гордость, зависть по-хорошему — и тёплая уверенность, что любовь может быть такой. Живой. Без фильтров. Она тихо прикрыла дверь и ушла. А в комнате осталась только ночь. И дыхание двоих, по уши влюбленных дру в друга парней.