Давай расплавимся вместе

      В купальне златиусов тяжёлый воздух наполнен влагой. Мерцание золота в воде цепляет взгляд, переливается, зазывает и успокаивает. И будто продолжение своей обители Аглая хочет успокоить Мидея. Возможно, сказать спасибо за его решение.       — Останься ещё ненадолго, Мидеймос.       Фигурные каблуки изящных туфель мягко отшагивают назад, пока непонимающий взгляд напротив скользит от них выше по тонкой ткани юбки к изгибам очерченной талии. Мидей наконец осознаёт, когда пальцы с золотым маникюром невесомо касаются груди в декольте, проникают под лямки платья, чтобы неспешно потянуть их вниз, обнажая бледные плечи.       — Аглая… — его голос лишён удивления, в интонации имени только вопрос, который не произносится вслух. Аглае и нити не нужны, чтобы услышать его.       — Если хочешь, — отвечает, отворачиваясь вполоборота и опуская ресницы. Росчерк золотых теней скрывается в золотых кудрях, спадающих на золотой узор, украшающий ключицу и грудь. Частично спавшее платье тянется вниз, хочет упасть к её ногам.       В предложении полубогини ни страсти, ни отчаяния, ни расчёта. Ей нет нужды соблазнять Мидея ради чего-либо, так что своё внезапное желание остаться с ним она может объяснить себе лишь капризом последней воли угасшей в ней человечности. Отчего-то хочется. Он только что говорил, что она покоряет людей, как за ней идут не из страха, а потому что искренне разделяют её идеи.       Что ж, разделит ли он искренне ещё одну её идею?       Она не смотрит на него, но незримые нити расслабляются за мгновение до прикосновения к обнажённому плечу. Металлический коготь перчатки осторожно цепляет спущенную лямку, без крови царапает кожу, отдающую золотом, чтобы помочь Аглае раздеться. Освободиться. Познавший силу Никадора… только ему под силу разрушить её барьеры, пока одна за одной с неё спадают драгоценные ткани, а вместе с ними её роли лидера, наставницы, опекунши. Златиуса.       Он целует её, прижимая к своей голой груди, отчего ей приходится приподниматься на носках, несмотря на каблуки. От Мидея пышет жаром — он плавит её каждым прикосновением каменных рук к телу, забывшему о ласке.       Вплетая пальцы в медные волосы, Аглая, холодная и неприступная, позволяет себе отказаться от последнего, что на ней осталось за исключением туфель, — роли бездушной полубогини. И даже если Мидей удивлён, то не подаёт виду, только послушно склоняет голову ниже, чтобы Аглая могла снять его увесистое оплечье. Её кончики пальцев ведут по багровым татуировкам, изучая его тело, замирая на груди, в которой тяжело бьётся сильное сердце. Сколько в нём жизни.       В ней её почти не осталось.       Следующий поцелуй горчит от этой мысли, но от неё отвлекают жадные, на грани с грубостью, ладони, сминающие её ягодицы. Отстранившись, Аглая оборачивается на манящую золотистым блеском воду и с лёгкой улыбкой произносит:       — Окунёмся в тепло и золото?       Проследив за её взглядом, Мидей обдаёт жарким дыханием её ухо, рассыпая мурашки по коже, хрипло шепчет:       — Не боишься? Предсказание может сбыться прямо сейчас.       От его насмешливой беззлобной интонации её губы тянутся в улыбку шире. И даже если он за шуткой прячет нечто серьёзнее, то ей даже льстит, что Мидей допускает, будто она способна бояться. Значит, ещё похожа на человека. Хотя бы для него.              Подставляясь под его горячие поцелуи, она отвечает:       — Тогда расплавимся вместе.       Мидей лишь хмыкает в изгиб её шеи, губами рисует путь ниже, одной рукой крепко прижимая её боком к себе. В отличие от неё, беззащитно обнажённой, с него ещё было что снять. Увлёкшись ощущениями, Аглая удивлённо вздыхает от лязга его поножей, когда Мидей опускается на одно колено. Вздыхает громче, от неожиданности опираясь на твёрдое плечо, стоит ему подхватить её лодыжку и заставить согнуть ногу в колене. Ей приходится изогнуться, чтобы через плечо увидеть, как он сосредоточенно расстёгивает её туфлю, чтобы снять.       Жёсткая мозолистая ладонь проходится по нежной коже от согнутого колена по голени к вытянутой стопе, касается маленьких пальцев. Заворожённый красотой полубогини романтики, Мидей запоздало реагирует на сказанное ранее:       — Я не расплавлюсь, — подняв голову, он встречается с её рассеянным взглядом ледяных глаз, которые сейчас вовсе не кажутся ему холодными. Разве что чуть отстранёнными, но Аглая видит мир иначе, он помнит. — И сделаю всё, что в моих силах, чтобы защитить всех от подобной участи.       Он не может в действительности обещать ей этого, но Аглая, поглаживая пальцами его плечо, улыбается:       — Спасибо, Мидеймос.       Опустив взгляд, он помогает Аглае опуститься на теперь босую ногу, бесцеремонно разворачивает её за бёдра второй стороной к себе, отчего она вновь хватается за его плечо другой рукой. В его грубости — нетерпение, которое ей приятно. Закончив, Мидей отпускает её, чтобы без обуви Аглая медленно зашла в тёплую золотистую воду купальни. За её спиной слышен повторяющийся лязг брони, которую Мидей быстро снимает.       Неспешно бёдрами раздвигая воду, она доходит до невысокого водопада, не успевает обернуться, когда на животе смыкаются ладони принца, а шеи вновь касаются его обжигающие губы. Рядом с ним у Аглаи нет шансов остаться холодной каменной статуей — его тепло превращает её в податливое золото: мягкое, позволяющее силе сминать себя, но в любом виде остающееся драгоценным.       Мидей ни на мгновение не забывает о драгоценности в своих руках и, обычно вспыльчивый и порывистый, замедляется. С упоением слушает сбивчивое дыхание Аглаи, когда его крупные ладони накрывают её грудь, сжимают до самой грани рядом с болью, очерчивают идеальную фигуру, будто жаждая пометить каждый сантиметр кожи. Вместе с тем, как одна рука спускается ниже, второй он вновь прижимает её спиной к своей груди, лицом зарывается в золото мягких волос под тихий стон. Вода бьётся об их бёдра, не доставая выше, и пальцы Мидея погружаются сначала в ласковое золотистое тепло, а следом в Аглаю.       Лишённая опоры, она может опираться лишь на него и, вжимаясь лопатками в недвижимую широкую грудь, подставляет свою под водопад. Вздыхает глубже, открывая Мидею через своё плечо лучший в Охеме вид. Закрывая глаза, она отдаётся на волю чувствам, заставляет тело вспоминать, что такое удовольствие, разрядами тока искрящее по коже от движений Мидея внутри. Аглая заводит руку за спину, где в поясницу упирается твёрдое намерение, едва касается кончиками пальцев горячей плоти, игриво обводит рельеф.       Мужское дыхание тяжелеет — пальцы внутри неё сбиваются. Выдохнув с усмешкой, Аглая решает вспомнить старые трюки, которые развлекали её раньше. Мидей, нахмурившись от новых ощущений, отстраняется, чтобы опустить взгляд и увидеть, как вместо нежной руки его член обвивают золотые нити.       — Прости, — он поднимает глаза и видит, как Аглая, обернувшись через плечо, демонстрирует свою ладонь с тонкими пальцами. — Рука затекла.       — Это что-то новенькое, — хмыкает Мидей и, склонив голову, несколько мгновений наблюдает за переливом нитей. Они ощущаются прикосновениями десятка шёлковых лент, которые обхватывают чуть крепче, чуть слабее, скользят вверх-вниз, отчего у него рассеивается взгляд.       Аглае нравится наблюдать за ним таким… открытым. Повинуясь давно не возникавшим желаниям, она ускользает из его расслабившихся рук, огибает сильное тело вместе с нитями, которые виток за витком ложатся на мощные бицепсы, пресс и шею Мидея. Его руки стягиваются у него за спиной, голова слегка запрокидывается. Обнажённый и обездвиженный, он оказывается в её власти, что вызывает у Аглаи довольную улыбку. Опёршись бедром на стенку купальни возле водопада, она хочет вдоволь насмотреться.       Принц Кремноса красив. Его красоту, подчёркнутую мягким сиянием золота, по-настоящему может оценить только Аглая. Взлохмаченное пламя волос и прикрытые от удовольствия глаза цвета закатов, когда они ещё были на Амфореусе. Крупная серьга в ухе, браслет на бицепсе, в котором поместились бы, как в наручниках, обе руки Аглаи, — хороший вкус на украшения. Хотя в действительности его украшают стальные мускулы закалённого сражениями бойца — тело, которому бы быть статуей воина. Нет, всё же в первую очередь его красота заключается в его душе, доброй и бесхитростной.       Аглае искренне жаль, что такую красивую душу погубит пророчество. Все красивые души.       Нити, облегающие и фиксирующие Мидея, ни на мгновение не оставляют без внимания его член, который, как кажется Аглае, она уже сама могла бы вылепить из глины по образу и подобию после столь тесного знакомства. Его тело напрягается — нити врезаются в кожу с красными татуировками, окрашивая Мидея в причудливый узор.       Она чувствует, что он хочет, чтобы она отпустила, и Аглая, поймав его тёмный взгляд, взмахивает ладонью, прогоняя нити. На неё обрушивается его сила. Вжимает в край купальни, захватывает, плавит, когда Мидей как некормленый лев вгрызается поцелуем в её губы. Его руки на груди, на талии, бёдрах, разворачивают без спроса спиной к себе, упираются в лопатки. Если бы теплом из пророчества было его тело, если бы золотом — его глаза.       Чтобы подстроиться под Мидея, Аглае приходится вновь встать на носочки в воде, но она не успевает найти это забавным, как всю её пронзают восхитительные ощущения. Вопреки своему страстному порыву Мидей с ней нежен: его член входит неспешно, давая привыкнуть к размеру, но не останавливаясь, пока не доходит до конца. Аглая громко выдыхает, вскидывая опущенную голову и прогибаясь навстречу, но Мидей давит на плечи, заставляя грудью прижаться к стенке, растечься под ним.       От толчков вода возле них раскачивается волнами, и Аглая качается на носках вместе с ними. Под сводами чаши героев звучат лишь полузадушенные всхлипы вперемешку со стонами, шумное дыхание и плеск воды. В каждом резком движении Мидея — контроль, которым Аглая упивается. В каждом её ответном вздохе — отсутствие контроля, который увидит лишь он.       Это ведь их последняя встреча, и если не хочется принимать правду разумом, то в самой глубине сил полубогов ответ уже есть.       Вздрогнув, Аглая не сразу понимает, что за тепло её наполняет. И только когда Мидей отступает, она осознаёт, что по внутренней стороне разведённых бёдер течёт его семя. Уперевшись взмокшим лбом в подставленную руку, она восстанавливает дыхание и отстранённо думает, что охемских женщин ждало бы вынашивание детей, но в её чреве будет пусто. Человеческое тело не выполняло уже никаких человеческих функций, служа ей, как тело Анаксы ему, лишь сосудом изношенной души. Хорошо или плохо…       — Всё в порядке? — Мидей интересуется искренне, и в его голосе ей чудится волнение.       — Да, — обернувшись, она прислоняется лопатками к стенке и с полуулыбкой поднимает туманный взгляд на Мидея. — Приятное вышло прощание.       Он мочит ладони в воде, проводит ими по волосам и лицу. Влажные дорожки рассекают шею, капли стекают на грудь.       — Так со мной точно никто из златиусов больше не попрощается, — усмехается Мидей и протягивает Аглае руку, за которую та благодарно берётся.       Покинув тёплую воду, они встречают сковывающий прохладный воздух купален. Аглая распоряжается швее доставить им полотенца, так что уже вскоре холод сменяется вновь махровым теплом. Собираясь в спокойной тишине, они не испытывают рядом друг с другом неловкости после всего случившегося. Один-единственный раз перед концом пути Преследующих пламя, перед концом всего, он был не про чувства, а про желание вспомнить и запомнить человечное в себе. Пусть даже низменное, даже ненужное вовсе.       Аглая поправляет последнюю складку платья, окончательно возвращаясь в роль лидера златиусов, бросает взгляд на Мидея, поправляющего наручи. Вот и всё.       — Буду надеяться, что мы ещё встретимся в обещанном новом мире, — её голос спокоен и привычно лишён эмоций, но он понимает Аглаю и без них. — До свидания, Мидей.       — До свидания, Аглая.       Он только кивает и, больше не глядя на неё, уходит прочь из купальни, а она долго смотрит ему вслед, пока не перестаёт чувствовать ноги на каблуках.       Пока не перестаёт чувствовать что-либо.