Поцелуи под дождем

Дождь шел в тот день тоже. Но тогда он не был романтичным. Он был холодным. Прощальным. Сакура стояла на коленях перед могилой. Пальцы мёрзли, одежда промокла насквозь, но она не уходила. Она не могла. Мама… её больше не было. Её голос, её смех, даже ругань — исчезли. Осталась только эта серая плита с простым именем, без эпитафий. И стук дождя по камням, похожий на разбитое сердце. — Ты ведь хотела, чтобы я жила… — прошептала она, и губы задрожали. — Тогда я буду. Ради тебя. Я никогда не думала, что потеря может звучать так тихо. Не громко, не драматично, как в тех историях, что читала в детстве. Нет. Потеря — это шорох. Это остывающая чашка чая, забытого на столе. Это крик, который так и не был произнесён. Маму я похоронила сама. Просто. Земля была сырой после дождя, и я долго не могла воткнуть крест в мокрую глину. Руки дрожали, не от холода. Слёзы? Были. Но не потоком, не бурей. А по одной. Как дождь, что начинается с единственной капли. Я тогда смотрела в небо и думала — интересно, кто из нас двоих больше не дышит? С тех пор в доме было пусто. Отец… я не знала, где он. Осталась только я и старая записка мамы, в которой не было никаких слов о прощании. Только её аккуратный почерк: «Не бойся жить». И я боялась. Но пошла. Потому что нельзя было остаться. Всё в доме напоминало о ней — запах, посуда, даже половицы скрипели, как будто она только что прошла мимо. Я шла вдоль стены с небольшой сумкой, в которой почти ничего не было. Несколько обмотанных тряпками хлебных корок, старая записная книжка матери, перо. И, пожалуй, страх. Он не умещался ни в одну сумку, но висел где-то над плечом, дышал в ухо.Когда я впервые увидела стены изнутри — сердце забилось. Огромные, давящие, будто смотрят сверху вниз. Но за ними — шанс. Возможность стать кем-то. Хоть кем-то. Не той девочкой, что осталась в мёртвом доме. А новой. Сильной. Живой. Учебный корпус встретил не радушно. Грязь, тяжёлый воздух, и слишком много голосов. И слишком много лиц. Я не знала их. Не знала, кто из них станет врагом, кто другом, кто просто пройдет мимо. Только… запомнила. Одного — высокого, с упрямым взглядом и чуть напряжённой осанкой. Он стоял в стороне, как будто постоянно прислушивался к внутренней тишине. Другого — с короткими светлыми волосами, он как будто пытался спрятаться за спинами других, но глаза у него были — наблюдательные, умные. Ещё один — шумный, смеялся громко, будто боялся, что смех может закончиться. Была и девушка — с холодными глазами и пружинистой походкой. Её взгляд — как лезвие. Не режет, но знаешь: может. И та, что всё время что-то жевала, не обращая внимания ни на дисциплину, ни на командиров. Была и одна, что держалась особняком, со светлыми волосами, будто вышедшая из сказки. Она не говорила — но в её взгляде было больше слов, чем в любом разговоре. Я не знала их имён. Но они уже стали частичками картины, в которую я вошла. Сначала — как чужая. Потом — как кто-то среди них. Ночью я долго не могла уснуть. Комната казалась тесной, запахи незнакомыми, кровать — слишком жёсткой. В голове — мамино лицо. Её глаза, когда она в последний раз смотрела на меня. Там не было страха. Была только нежность. И, может быть, боль, которую она не хотела показывать. — Ты спишь? — раздался шёпот где-то сбоку. Голос девичий, тёплый, без враждебности. — Нет, — прошептала я в ответ. — Я Саша, — тихо добавила она. — А ты? Я чуть помедлила. Имя вдруг стало чем-то новым. Как будто я называла им не себя, а ту часть, что осталась жива. — Сакура. — Красивое имя, — сказала Саша. — Если хочешь, завтра покажу, где у них прячут еду. Я слабо улыбнулась. Впервые за долгое время. Той ночью я впервые поняла — наверное, я сделала правильный выбор. Пусть страшно, пусть больно. Но здесь — жизнь. И если она уже началась, я не дам ей пройти мимо.