Руки в соусе, а мысли в грязи

Комната пахла соусом — пряным, чуть приторным. Камера еще не выключена, но все уже идет наперекосяк. Феликс, с размазанным по щеке каким-то огненно-красным пятном, уселся на пол, смеясь. Его руки блестели от жира, волосы — снова в небрежном пучке — выбились и падали на лоб. Он вытер пальцы о салфетку, но толку было мало. Он выглядел… Слишком хорошо. Слишком, слишком хорошо. — Тебе, видимо, даже пачкаться идет, — пробурчал Чанбин, отводя взгляд. Феликс мгновенно уставился на него своими огромными глазами. В них не было настороженности, не было злости. Только этот мягкий свет. Как будто он ничего не замечает. Как будто не понимает, насколько это раздражает. — А ты хочешь попробовать? — он ухмыльнулся, протянув кусок курицы. Именно так. Без намеков. Просто доброжелательный, открытый придурок с ярко выраженным австралийским акцентом. Чанбин почувствовал, как в груди отвратительно ноет, как будто изнутри на него давит что-то жгучее и неприятное. Это не злость. Или не только она. Он ненавидел то, насколько Феликс умеет быть естественным. Как легко у него выходит этот безупречный баланс: немного странности, немного хаоса — и все равно он как картинка, даже когда вылизывает пальцы, обжигая язык острым американским соусом. Ему не нужно ничего делать. Просто быть. Просто дышать. Чанбин годами высекал из себя личность: качал голос, форму, характер. А Феликс… Он просто жил. — Ешь аккуратнее, а то фанатки подумают, что ты дикарь, — бросил Чанбин с долей яда, намеренно громко. — Ну, а ты напиши потом в комментариях, как надо, ты же у нас знаток, — спокойно отозвался Феликс, не меняясь в лице. Только уголки губ чуть приподнялись в усмешке. Вот так. Умеет кусать в ответ, но при этом — все равно сияет. Как солнце, от которого хочется закрыться рукой. Или ударить. Или… Сломать. Сломать, чтобы увидеть, что внутри. С этими мыслями пришел и жар — не злой, не ясный. Как в старших классах, когда кто-то нравился тебе не так, как положено. Как когда ты хочешь кому-то врезать, потому что он слишком красивый, и тебе кажется, что ты тоже мог бы быть таким, если бы кто-то хоть раз взглянул на тебя с тем же восхищением. — Ты, кстати, выглядишь так, будто тебя собрали из порнофильма и рекламы нового меню KFC одновременно, — сказал Чанбин сухо, почти устало. Феликс замер. И впервые за вечер не засмеялся, не хмыкнул. Только недобро прищурился и заправил дразнящую прядь за ухо. — А ты, видимо, мечтаешь быть режиссером такого фильма. Или кастинг-директором, раз столько об этом думаешь. Он встал. Решительно и резко. Бросил грязную салфетку на стол и махнул Джисону, уже выключившему камеру. Похоже, дело не ограничится пересъемкой нового РачаЛога — придется и участников менять. — Пойдем, Хан. Здесь как-то… пахнет тухлой завистью. Бах. Слово ударило по груди, как кулак: прямое, тяжелое, не оставившее шанса сделать вид, что ничего не случилось. Чанбин остался сидеть один. Камера больше не записывала, в соседнем номере кто-то из парней громко смеялся, а через приоткрытое окно доносился звук оживленного шоссе. Но в нем было глухо. Все в Чанбине вдруг стало слишком невыносимым. И жар, и стыд, и что-то еще, трепетное и хрупкое, что не хотелось называть. Феликс ушел, даже не обернувшись. Чанбин нервно провел рукой по лицу, не обращая внимания на соус, оставшийся на пальцах. Он почувствовал, что внутри что-то гниет. А еще понял, что Феликса хотелось не просто сломать. Чанбин хотел посмотреть, кто бы его собрал обратно. Он сам хотел быть тем, кто соберет. И злился он, потому что знал: Феликс ему не позволит. Ни сломать, ни близко подойти к осколкам.