Драгоценности отца Брауна

Отец Браун знает так много выражений этого лица. Знает, как обычная самодовольная маска даёт трещину, и настоящие эмоции – яркие, живые, обжигающе-честные – искажают идеальные черты. Он помнит искрящееся веселье, торжествующую вспышку в ярко-синих глазах, когда Фламбо посещают озарения. Помнит напряжённую шею, сжатые челюсти и расширенные от боли зрачки, рычание сквозь стиснутые зубы и доверие, безграничное доверие с которым лучший вор Европы позволяет перевязывать свои раны… Помнит его ледяную ярость. Да, Эркюль Фламбо не убийца – но мог бы им стать, не вмешайся священник вовремя. Но даже это пугающее воспоминание отец Браун хранит, как великую драгоценность в шкатулке памяти. И чем усерднее его преступный друг пытается убедить в своей бесчувственности, тем чаще он мысленно перебирает свои сокровища, отыскивая среди десятков вариаций его улыбки одну – ту самую, неуверенную, чуть удивлённую и полную искренней симпатии… Эта маленькая улыбка смягчает его глаза до небесной синевы раннего летнего вечера. Иногда отцу Брауну чудится в ней неподдельная нежность. – Отец, отец не вздумайте умирать! Слышите меня? – из мирного русла не то глубокого размышления, не то короткого сна он возвращается в сознание – в неожиданно сильную боль и слабость. Впервые он видит в этом дорогом лице отчаяние. Страх. Кажется, всё начиналось как обычно – хотя, наверное, грешно считать рутиной кражу. Бесценная реликвия, словно в ответ на стыдные молитвы Брауна привезённая не куда-нибудь, а в Кемблфорд для демонстрации широкой публике. Фламбо, на этот раз в образе бездомного бродяги. И убийство. Иногда приходскому священнику кажется, что именно его присутствие лишает окружающих страха и вселяет желание отнимать чужие жизни. Как иначе объяснить это количество насильственных смертей в их маленькой деревне и окрестностях?.. – Не смейте! Не смейте оставлять меня одного! Руки Фламбо в крови. Будто из-под воды патер Браун наблюдает, как вор срывает грязный пиджак и прижимает к его ране. «Спасибо, Господи, что позволил спасти его». Разумеется, инспектор Мэллори сразу уверился: убийцей может быть только Фламбо, которому жертва помешала совершить кражу. Вот только оный вор почти всю ночь был в церкви Святой Мэри, занятый не убийством и даже не кражей, а отточенной, как игра в шахматы, элегантной, как танец, беседой. Конечно, такое алиби – удар по репутации криминального гения, и сколько бы отец Браун не предлагал прояснить ситуацию, пусть и с ущербом для собственного реноме, Фламбо оставался непреклонным. Расследовать убийство вдвоём – так же захватывающе, как и готовить кражу… И так же опасно. – О чём вы только думали, бессердечный вы человек… Голос Эркюля Фламбо срывается, и патер Браун с удивлением вслушивается в тихий шёпот – почти что плач: «Господи, если ты есть, не дай ему умереть…» Он столько раз вставал между Фламбо и нацеленными на него ружьями полицейских – почти уверенный, что они не станут стрелять в безоружного священника. Закрывал его собой, позволяя скрыться. Наверное, это стало дурной привычкой. И сегодня, сейчас, он не раздумывал и доли секунды. Нацеленный на них пистолет, один уверенный быстрый шаг – но только убийце, в отличие от дисциплинированных бобби, оказалось всё равно, в кого стрелять. – Эркюль… Простое слово требует невероятных усилий. Лишь с помощью Господа и всех его ангелов отец Браун поднимает руку и кладёт ладонь поверх окровавленных пальцев Фламбо. Всё громче звучит полицейская сирена. – Вы сделали инспектору Мэллори роскошный подарок. Обессиленный, он может указать на бесчувственное тело поверженного злодея только глазами, но вор понимает его и так. Фламбо – не убийца, но удар у него хороший. – Эркюль, вам пора уходить. Сирена замолкает, и отец Браун слышит неподалёку самоуверенный и визгливый голос инспектора Мэллори и уравновешенный бас сержанта Гудфеллоу. – Нет! Знакомая морщина пересекает высокий лоб. Священник не может сдержать слабую улыбку: он знает это выражение лица. Одно из его самых любимых. Упрямый вор. – Со мной всё будет хорошо. Я сам зажму рану, пока они не придут. Вот так… А вам, мой дорогой друг, так не к лицу тюремная роба. Это все потеря крови – отец Браун винит в своей вольности её и только её. И снова мысленно произносит это. Мой дорогой друг… Отчаяние и страх в синих глазах переплавляются в неуверенность. Если бы кто-нибудь спросил отца Брауна, почему он всегда готов пойти на любой риск, чтобы Фламбо остался на свободе, он бы задумался. То, что когда-то началось как попытка спасти заблудшую душу, давно стало чем-то иным. Симпатией, приязнью, восхищением… На свой манер Эркюль Фламбо был честен – пусть слова его и оставались лживы. С каждой их встречей отец Браун открывал в этом невозможном человеке всё новые и новые качества, достойные рыцаря, а не вора. Как можно прервать это исследование, уничтожить такой талант… Время позволит, позволит ему проявить все свои лучшие черты – но только не в тюремной камере. «Вы относитесь к сорокалетнему мужчине как к непослушному шалопаю, отец», - так однажды пожурила его миссис Маккарти. Отец Браун снова улыбается, вспоминая эти слова и внутренне соглашаясь с ними. Но было и ещё одно. То, о чём патер не скажет никому и никогда, даже на исповеди. Эта мысль останется навеки между ним и Господом. Эркюль Фламбо – Его творение. Безупречное, прекрасное. С сокрушительным обаянием, чуткими руками, острым умом и кошачьей грацией… С язвительным юмором и мальчишеской бравадой. Отважный. Мятущийся. Сильный. И с той же силой, с какой отец Браун любил Творца, он полюбил и его творение. Недели в больнице тянутся, как пресная овсянка в семинарской столовой. Отец Браун читает детектив за детективом – спасибо мисс Банти, которая скупает для него все новинки с книжных полок. Молитвы, чтение и пристальные взгляды на каждого незнакомца, идущего мимо его палаты. Как легко оказалось поддаться надежде! Нет, он не мог ослышаться и ошибиться. Там, на кемблфордской земле, что впитала кровь священника так жадно, Эркюль Фламбо впервые молился. Впрочем, рубиновые чётки он всё же успел похитить. Надежда сменяется страхом – вдруг вор решит, что общество священника приносит ему лишь неудачу? Вдруг он исчезнет, теперь уже навсегда, решит осесть в солнечной Франции или вовсе переберётся за океан… И привычный, как воздух, ужас: вдруг с ним случится что-то ужасное, и патер до конца дней своих не узнает, как и где оборвалась эта яркая жизнь. Привычно сложенные руки, молитвы, разрушающие по кирпичику ночную тишину палаты. И место страха снова занято Надеждой, Верой – и третьей их сестрой. Фламбо вернётся. Пусть ради того, чтобы втянуть его в новую авантюру. Пусть. Это ничего. Миссис Маккарти насилу соглашается отбыть к себе домой. Её стряпня по-прежнему восхитительна, а привычки старой сплетницы помогают поддерживать беседу за двоих. Отец Браун снова дома. Он чувствует себя здоровым, хотя и устаёт быстрее, чем до ранения. Пребывание в больнице оказалось продуктивным: раскрытое покушение на убийство, полтора десятка исповедей и одно отпевание. Стук в дверь застаёт его в кресле и, будем честными, во сне. Книга, сползшая на живот, падает на пол, когда он спросонья вскакивает, пытаясь понять, где находится. Накинув халат поверх пижамы, патер бредёт открывать дверь. – Доброй ночи, отец. Выглядите гораздо лучше, чем в последнюю нашу встречу. Улыбка Фламбо – нахальство и шик – отвлекает внимание от нервозного подрагивания длинных пальцев и непривычных теней, залегающих под глазами. Отец Браун несколько раз открывает и закрывает рот, прежде чем молча посторониться, приглашая внезапно нагрянувшего, но столь долгожданного гостя. В груди поселяется тихий страх спугнуть, отвратить от себя, всё испортить. – Рад видеть вас, Фламбо. Хоть и не представляю, что могло вас привести в мой дом во втором часу ночи. – В столь позднее время гостиницы в округе не принимают постояльцев. Вот оно, хвалёное британское гостеприимство! Возмущение вора кажется деланным, и отец Браун почти уверен, что он лжёт, но эта невинная ложь каким-то образом успокаивает панику, будто давая понять: ничего не изменилось. Действуя будто на автомате, священник ставит чайник. Краем глаза он наблюдает, как Фламбо вальяжно устраивается в кресле, в котором он дремал буквально десять минут назад. Вор поднимает с пола книгу, небрежно пробегает по ней глазами. – Самое занудное чтиво, но заснуть помогает. – Вы не любите Диккенса? Патер забирает из его рук «Большие надежды», ненароком касается ладони. – Бог ты мой… Вам холодно? Я растоплю камин. Не слушая возражений, он возится с поленьями, выигрывая ещё несколько драгоценных минут покоя – для них обоих. Перед тем, как всё станет слишком сложно, а может быть и вовсе покатится ко всем чертям, они могут спокойно выпить чаю в обществе друг друга, согреться, обсудить Диккенса… Любимый сервиз миссис Маккарти кажется слишком грубым для изящных пальцев знаменитого вора. Отец Браун привычно сдерживает желание согреть их своим дыханием. Любуется элегантными жестами, задерживает взгляд на вздрагивающих ресницах. Молчание укутывает их в уютный кокон. Часы бьют три. – Я не хочу спрашивать, зачем вы пришли. Тихое признание даётся почти через силу. Патер отводит взгляд от гостя и сосредотачивается на переливах пламени в камине. Фламбо где-то на периферии зрения застывает, как лань, пойманная в свете фар. – Что ж. Тем не менее, я скажу – даже без вашего вопроса. Тон становится подчёркнуто-жёстким. Патер знает: за этими интонациями вор привык скрывать неуверенность. – В нашу последнюю встречу я сказал немало лишнего. По правде говоря, даже слишком много. В свою защиту хочу сказать, что вы действовали слишком безрассудно, бросившись под пулю. – Он целил в вас, Фламбо. И если две войны чему-то меня и научили… Вы были бы мертвы. Поверьте. Мистер Паркер – превосходный стрелок. – Вы могли погибнуть! В волнении вор вскакивает на ноги и нервно ходит по комнате. Его гибкая фигура вновь захватывает всё внимание отца Брауна. Француз мечется, как тигр в клетке. Подчёркнуто медленно, давая тому время отстраниться, священник берёт его за руку, останавливает метания. – Но я жив. Мы оба живы. Всё так же медленно, будто боясь спугнуть осторожного дикого зверя, Браун встаёт рядом с ним. Притягивает застывшее тело в неловкое, но столь желанное объятие. – Мы живы, - повторяет он едва слышно. Фламбо оттаивает не сразу, хотя и не пытается оттолкнуть священника. Недоверчиво и как-то… беззащитно склоняет голову к чужому плечу. Терпкий запах одеколона действует почти как опиум. Безотчётным движением отец Браун ведёт ладонью по широкой спине. Он обнимал многих – утешая в скорби, разделяя радость, принимая поздравления… Никогда это простое действо не ощущалось таким интимным, таким жизненно необходимым. – Отец, я пришёл сообщить о готовящемся преступлении. В словах Фламбо искрит отчаяние пополам с весельем. В недоумении священник успевает лишь приоткрыть рот. Незаданный вопрос тонет в бережном, почти целомудренном поцелуе. – Это точно преступление, и я определённо к нему готовился, – Фламбо пожимает плечами и пристально смотрит в глаза, ожидая ответа. – Что ж… – счастливая улыбка против воли растягивает губы. – Хочу, чтобы вы знали одну вещь. Если бы я всё же умер, то мистер Вилкинс, наш патологоанатом, оказался бы в неловком положении. Вряд ли ему приходилось сталкиваться с человеком, у которого вышитый платок вместо сердца. Похищено самым ловким, самым коварным, самым прекрасным вором Европы. Фламбо заходится хохотом, прячет лицо у него на груди. – Ваш чёрный юмор ужасен, – стонет он, не пытаясь скрыть облегчения. – Но я всё равно люблю вас больше жизни. Второй поцелуй длится значительно дольше. Той ночью коллекция драгоценностей отца Брауна пополняется воспоминаниями о страстном, искреннем, любящем Эркюле Фламбо.