Однажды у реки....

Теплый майский ветер, пахнущий талой землей и молодой зеленью, нежно бил в лицо Ивана, заставляя чуть прищуриться. Чистый, свежий, а главное – свободный воздух наполнял легкие, и на лице невольно расплывалась улыбка. Как давно Иван не чувствовал этой искренней, беззаботной улыбки, а не той натянутой, нервной гримасы, как бы предвещая что ещё чуть-чуть и иван точно сойдёт с ума. которая появлялась каждый раз когда император имел снисходительность просвещать Ивана в свои планы на Россию. Одет Иван был по-домашнему хорошо: свободная льняная рубашка, развеваемая ветром, темно-синие брюки, на кармане которых скромно вышивалось изображение императорского орла – горький напоминатель о вынужденной лояльности. Черные кожаные туфли висели над водой. Недавно Ивану официально разрешили не только находит в стенах дворца, но и за его пределы, во внутренний двор. И пользовался Иван этой возможностью с особым упоением. Каждый день, выходя на улицу, Иван как будто заново рождался. И никакая сила – ни уговоры придворных слуг, ни приставания приближенных к Императору, ни даже сам Император – не могли затащить его обратно. Бывшего декабриста, закаленного годами тюремного заключения и вынужденного молчания, было тяжело сломить, ещё труднее вернуть назад в его "золотую клетку". Сначала он просто не слышал их, заглушая все голоса своими мыслями, потом научился игнорировать, а теперь и вовсе не замечал, как окружающие пытаются его увести. Его любимым местом стала пристань – так, по крайней мере, назвал это место Пущин. На самом деле, это было нечто совсем не грандиозное – просто аккуратно сколоченное из досок сооружение на берегу небольшого пруда, где придворные слуги иногда ловили рыбу. Но теперь, и отныне, самым частым гостем этого места стал бывший судья Иван Пущин. Он садился на самый край, свесив ноги к воде, которая никогда не касалась его обуви. Его мысли текли свободно, как эта вода. Он думал о друзьях, о тех, кто погиб, о старой жизни, полной надежд и революционных планов, о Саше… о Пушкине, его неисправимом, самом верном друге, с которым их так бесчестно разлучили. И вот, вспомнив о Саше, Иван почувствовал, как его душа наполнилась горькой тоской и невыразимой обидой – неясно, больше за себя или за Пушкина. Ему хотелось выплеснуть эти эмоции, освободить душу от накопившейся боли. И Иван нашёл единственный способ – спеть... Тихо пока двор ранним утром пустеет. И можно быть спокойным за то что все ноты все звуки что издаст Иван будут лишь для него и разбиваться, растворяться на водной глади превращаясь в пустоту.

—♪А солнечный круг раскалил горизонт

Бросая на горы кровавый узор

И звезда упадёт в глубину

Чтоб стать морской звездой♪— было начал Иван.

***

Солнце, поднимаясь ввысь, окрашивало в розовые и золотистые тона идеально подстриженные кусты и аккуратно выложенные дорожки императорского сада. Император Николай Павлович, сжимая руки за спиной, медленно прогуливался по своему владению. Обычно его сопровождали приближенные, но сегодня он предпочел одиночество. Не сказать, что он скучал – дел хватало. Но что-то неуловимо тянуло его к одному определённому месту, к одному определённому человеку. Он, сам того не осознавая, искал глазами Пущина. Ему хотелось увидеть среди зелени и мрамора эту рыжую голову, этот силуэт, который в последнее время всё чаще и чаще возникал в его мыслях. Мысли о Пущине – это были отнюдь не мысли о политике, а нечто гораздо более личное, почти интимное. Ночью, в покоях Императора, царило другое, более чувственное напряжение. Днём же… днём Николай чувствовал себя словно потерянным ребенком, который ищет любимую игрушку. И вот, как будто по воле случая, или, может быть, него молитвы были услышаны, – подойдя к пруду и огибая колонну, Николай увидел его. Иван сидел на краю деревянной пристани, свесив ноги к воде. До ушей Императора доносились звуки, удивительно прекрасные (по его мнению), нежные и немного грустные. Голос Ивана. Он пел.

♪Меня провожают седые моря,

Поднять якоря!

Ты забудешь меня раньше,

Чем обещаешь,

Раньше, чем обещаешь…♪

Николай остановился, пораженный. Его Иван пел? И так… проникновенно? В его голосе звучала какая-то печальная, но в то же время и какая-то невероятная сила. Это было удивительно, завораживающе. Император, словно загипнотизированный, не мог оторвать взгляд от этой сцены. Он хотел дослушать до конца, запомнить каждый звук, каждую интонацию, потом прокручивать их бесконечно в своей голове, смаковать это мелодичное страдание. Но, видимо, судьба распорядилась иначе. Под тяжестью императорского веса, под блестящими чёрными лакированными туфлями, с треском сломалась ветка. Звук был резким, неожиданным, разрывая завораживающую тишину. Иван замер, прерывая песню. Он резко выпрямился, словно натянутая струна, плечи напряглись. Повернув голову, он увидел перед собой Императора. И… не удивился. У бывшего декабриста, была какая-то странная, почти навязчивая мысль о том, что Император желает ему только зла, ищет повод позлорадствовать, насладиться его страданием. И неважно, что Николай, показывая (или, по крайней мере, пытаясь показать) свою "добрую волю", держал его при дворе, спал с ним, дарил неимоверно дорогие, бесполезные в глазах Ивана подарки, которые тот, демонстрируя своё презрение, немедленно выбрасывал в окно. Всё это было неважно. Ивану это всё было не нужно

— Вы подслушивали… — произнес Иван, стараясь, чтобы его слова звучали как вопрос, хотя и риторический. Он прекрасно знал, что Император не упустит ни малейшей возможности понаблюдать за ним, насладиться его присутствием, хоть и не всегда это выражалось в приятных для Ивана формах.

Император Николай Павлович, словно не замечая слегка удрученного тона Пущина, не спускал с него своей слабой улыбки. Ему почему-то искренне казалось, что это – прогресс. Они прошли долгий путь: от полного молчания Ивана, от его упрямого сопротивления и демонстративных «забастовок», до этого… разговора, пусть и не совсем откровенного, и, удивительно, пения. — Вы ещё не разучились петь по утрам, Иван Иванович? Что ж… замечательно, — протянул Император, тщательно выговаривая полное имя и отчество. «Иван Иванович» – это было своеобразное проявление уважения, пусть и единственное, которое Николай позволял себе в общении с Иваном. Для Императора это, действительно, было новостью, а вот для Ивана – нет. Николай был единственным человеком при дворе, кто хоть как-то пытался проявлять к нему, бывшему декабристу, уважение. Правда, это уважение ограничивалось вежливым обращением, за которым следовала безграничная, одержимая любовь, пугающая и отталкивающая. Среди слуг и гвардейцев судья Пущин не прослыл уважением. За его спиной постоянно шептались. Для них это выглядело так: Император нашел себе любовника, добровольно привел его во дворец, обеспечил отдельными слугами, разместил в комфортабельных покоях, подальше от глаз Императрицы, да ещё и подарки дарит. А Иван, вместо благодарности, только носом воротит: «Не хочу, не буду».Судья не собирался ничего и никому доказывать. Во-первых, доказать всем свою невиновность было невозможно, а во-вторых, это отняло бы слишком много времени и сил. По крайней мере, так он думал сейчас... — Интересная мелодия… Могу поинтересоваться, откуда она? — Император Николай Павлович приблизился, остановившись на расстоянии от Ивана, руки за спиной, осанка безупречна. Он не просто стоял, а как бы окружал Пущина своим присутствием, вниманием. Иван не поклонился, не ответил на приветствие. К чему эти формальности, когда грань между гражданином и Императором давно была стерта, а скорее – и вовсе никогда не существовала? Уважения к Николаю Пущин не испытывал, скорее, – глубокое, холодное отвращение и ненависть. Пущин не ответил, продолжая отстраненным взглядом взирать на реку, словно сквозь неё, в какое-то далёкое прошлое. Тогда Николай, коротко вздохнув, опустился рядом на доски пристани.

— Это… — начал Иван, подбирая слова, пытаясь отвязаться от назойливого внимания Императора, — это давняя, глупая песня. И история её… от корней своих… ничем не примечательна, — выкрутился он, чувствуя себя пойманным в ловушку.

Император лишь улыбнулся, тонкая, почти хищная улыбка тронула его губы. — Пушкин, верно, Иван Иванович? — он усмехнулся, его глаза блеснули. – Не стоит меня недооценивать. Я много знаю о вашей жизни. И поверьте, я читал… много ваших личных записей. Вы, кажется, раньше сочиняли нечто подобное со своим другом, верно? Иван молчал. Да, он сочинял песни с Александром Сергеевичем. Юные лицеисты, повстанческие души в юных телах, нередко сбегали ночами в ближайшие деревни и города. И Иван был с ними. Вместе с Пушкиным и Данзасом они придумали, как подзаработать — пели песни в трактирах за гроши. Смешные совсем расценки у них были. но для них тогда – это были огромные деньги, и еще более огромная свобода. Они мечтали стать бродячими музыкантами, представляли себя на сценах театров и в шумных кабаках. Конечно, никто им этого не позволил бы. Их вылазки вскоре прекратились, но воспоминания о той беззаботной свободе, о том о звонком смехе и песнях, пронзающих ночную тишину – выжгли себя в его памяти. Эти песни, простые и незатейливые, до сих пор жили где-то в глубине души, под тонким слоем пепла и праха долгих лет молчания. — А знаете что, Иван Иванович? А спойте мне, — сказал Император, как бы невзначай, словно беседовал не со своим, мягко говоря, нестандартным пленником, а с давним другом. Другом, которых у него, по правде говоря, никогда и не было. В ответ – молчание. Николай, конечно же, помнил упрямство Пущина, его непоколебимость, его гордость, – качества, которые он, Император, ценил, но которые в данный момент бесили его до невозможности. Получать отказы на свои приказы – это было немыслимо! Где это видано, чтобы какой-то судья осмелился не слушаться самого Императора России? И еще смел отворачиваться, демонстративно игнорируя его? — Ты не слышишь? — Николай, почувствовав прилив раздражения, перешел на «ты». — Я сказал, спой мне! Иван посмотрел на Николая, но взгляд его был пустым, отрешенным, словно он видел не Императора, а что-то совсем другое, что-то, недоступное Николаю. Его абсолютное спокойствие, граничащее с безразличием, выводило из себя.

— Не поверите, — выпалил Иван, бросая очевидную ложь, лишь бы отделаться от назойливого Романова, — не умею.

Император усмехнулся, его улыбка была холодна и насмешлива. — Глупости! Николай не понимал. Он мог осыпать Ивана подарками, дарить ему все самое лучшее, предлагать неограниченную власть и богатство – но не мог заставить себя по-настоящему уважать Ивана, общаться с ним иначе, чем в приказном тоне. Не мог перестать считать его за свой самый ценный трофей. Между ними зияла пропасть, состоящая из недоверия, страха, и неразрешенных противоречий. Насильственное удержание Ивана при дворе – эта ситуация была невыносима для обоих, но Николай держался за неё словно за соломинку, упрямо не хотя отпускать. Император же прекрасно понимал, что Иван не любит его. Но всё равно так сильно било по душе то, что поет он не для Романова. А для того самого Александра, который никогда его не услышит, никогда не ответит на его чувства. Николай же… он был здесь, готов на все, готов любить, ждать, слушать… но Иван упрямо молчал.

Упёртый сукин сын…

Солнце стояло высоко, освещая идеально подстриженные кусты и белоснежные скульптуры императорского сада. Они продолжали сидеть в молчании. Император смотрел на Ивана, внимательно, почти с обожанием рассматривая его идеальный профиль, каждое движение губ, каждый изгиб линии скулы. Это лицо сводило его с ума, а его молчание – доводило до безумия. Почему же он не поклоняется ему? Почему этот гений красоты, этот упрямый декабрист не отвечает на его чувства? Судьба жестоко пошутила над холодным императорским сердцем, которое таило в себе всепоглощающую, беспомощную любовь… любовь к своему Ванюше, рыжему, веснушчатому, доброму… и несчастному. Внезапно Николая словно ударило током. Дела! Сегодняшние дела, отложенные из-за этой спонтанной встречи, требовали его немедленного внимания. Черт! Как же не хотелось уходить, оставлять Ивана одного на этой холодной пристани. Но долг звал. Встав, он еще раз, в последний раз, медленно окинул Ивана взглядом, оценивая его положение. Ветер у реки действительно усилился, похолодало, а Пущин был одет слишком легко. Замерзнет, вот и всё. Подходя сзади, Император набросил на плечи Ивана свой тяжелый, теплый мундир. Движения были быстрыми, уверенными, почти что порывистыми, словно он боялся, что что-то может помешать этому жесту. Наклонившись, Николай прошептал на ухо: — Не сиди долго, mon soleil , а то замёрзнешь, — Он почувствовал, как Иван напрягся под его рукой, но тот изо всех сил старался сохранить внешнее спокойствие, делать вид, что ничего не произошло. Напоследок Николай позволил себе нежный поцелуй в висок — быстрый, почти невесомый, но полный скрытой страсти. Выпрямившись, он отступил, оставляя Ивана наедине со своими мыслями.Ивана пронзило чувство глубокого отвращения, словно внутри него, под кожей, зашевелились мерзкие, ползучие твари. Эта липкая, тошнотворная гадость разливалась по венам, отравляя каждую клетку его существа. Ненависть к ситуации, к себе, к этому вынужденному положению, давила на него с невыносимой силой.Он расправив плечи, сидел неподвижно, словно статуя. Лишь когда фигура Николая скрылась за поворотом аллеи, он наконец-то укутался в императорский мундир, позволяя теплу проникать в озябшее тело. Император, заметив это краем глаза, едва заметно ухмыльнулся.

Холодно, значит…