Приговор с улыбкой

      Нанами думал о самоубийстве. Это была хорошая успокаивающая мысль — закрыть глаза однажды и больше не открывать, не чувствовать боли, усталости и несправедливости этого мира. Просто уснуть и все. Он был одинок. Во взрослой жизни была только работа, ни семьи, ни близких друзей. Мысль об окончательном расставании с ней вызывала неприлично много радости. Приятный бонус перед смертью. Так что грустить о нем никто не будет, хлопот после себя не оставит и, самое главное, больше никого не подведёт.       Думал он и о способе смерти. Порезать вены в ванной? Он уже не подросток-эмо с его протестом против мира и чёлкой на один глаз. А если он не умрёт, то будет так жалко выглядеть: взрослый мужчина в дорогом деловом костюме с перебинтованными запястьями, словно вспомнил свою молодость в колледже. Хайбара бы охал, разглагольствуя о важности жизни, и преданно заглядывал в глаза. Волновался бы, даже несмотря на отговорки, что все в порядке. Повеситься? Нанами долго и внимательно изучал свой потолок, карниз, стены и пришёл к неудовлетворительному выводу, что его ничего не выдержит. Упадёт ещё вместе с люстрой, а потом копчик лечить, люстру чинить с проводкой. Неприятно. Ни смерти, ни света. А если вдруг ещё и соседям с электричеством проблемы доставит, то совсем непорядок. Заказать своё убийство? Нанами не нравилась идея того, что кто-то другой, незнакомый совершенно, будет причастен к его гибели. Не хотел, чтобы кто-то другой осквернял свою душу и марал руки, даже если они уже были до этого грязны. Это бесчеловечно, что за его нежелание жить кто-то другой поплатится отсутствием сна по ночам. Иногда он излишне долго смотрел на свой клинок, затачивал его и ставил обратно в шкаф пылиться до следующего раза. Во времена колледжа это оружие было самым надёжным другом во всех битвах, служило продолжением руки и исправно уничтожало проклятия. И какой же жестокий парадокс бы был: испачкать своей кровью верный клинок, чьё истинное предназначение — охранять эту самую, столь никчёмную жизнь. И так, все способы привели в никуда. Он все перебирал и перебирал варианты в голове, пока ехал на работу, возвращался из пекарни и ложился спать. Мысли не уходили, стали неотъемлемой частью ежедневной рутины.       И однажды виток размышлений сменил вектор. В голову пришла идея медленного самоуничтожения, самоистязания и самобичевание. Зачем искать способы быстрой смерти, если можно выбрать мучительное существование, где ты разрушаешь себя до основания. Иронично до тихого смеха в темноте квартиры, но для Нанами тогда жизнь заиграла новыми красками. Он начал жить не потому что так надо, а чтобы довести себя до смерти. Мучительно и долго. Идеально.       Работа двадцать четыре на семь? Дайте две. Крепкий алкоголь, что разрушает печень и мозг? Несите все. Влюблённость в Годжо? Заверните со времён пубертата, чтобы нанести нервной системе максимальный урон. Жизнь это и так полный отстой и Нанами решил погрузиться туда с головой.       Воспоминания о Сильнейшем в мире магов стрельнули очередной вспышкой боли в висках. Кенто поморщился, прикрыл глаза и помассировал виски в надежде унять мигрень. Образы замелькали перед внутренним взором.       Эти слишком яркие глаза и волосы? Излишне худое несуразное подростковое тело? Раздражающая манера говорить и в целом дурацкая привычка открывать свой рот? Комплекс бога? Казалось бы во что здесь можно было влюбиться. Не во что. А Нанами все равно влюбился. Да так сильно, что даже спустя годы отсутствия самого Кенто в магическом мире и конкретно Годжо в его жизни эта влюблённость никуда не делась. Отстой. Но для медленного самоуничтожения то, что нужно. Люди в телевизоре говорят, что нужно искать плюсы даже тогда, когда их казалось бы нет. Он ещё любит Годжо? Отлично, тогда пускай эти чувства станут топливом для ненависти к самому себе. Можно подумать, что единственный и неповторимый в мире магов когда-то бы обратил внимание на угрюмого парня на год младше. Он же ходящая посредственность, зачем он Сильнейшему? Вряд ли улыбчивые люди в телевизоре имели ввиду такие плюсы, но Нанами все равно.       Мужчина потер глаза. Они болели от долгого сидения за компьютером и видимо начали видеть галлюцинации. Например, лишний нолик в строке, опечатку в фамилии клиента или Годжо Сатору в его кабинете. Нужно удалить нолик, вот конкретно этот человек точно не заслужил себе лишний миллион в кошелёк по чистой случайности — ошибки Нанами.       — Ты игнорируешь меня, Нанами-кун. Это грубо по отношению к своему семпаю.       Резкий холодок пробежал по коже Кенто, а в нос ударил сладковато-металлический запах озона. Лёгкое, но отчётливое дрожание теней на стене — не от монитора. Мужчина замер, пальцы застыли над клавиатурой. «Отвык от этого», — констатировал он про себя с раздражением и ледяной ясностью. Никаких галлюцинаций. Только раздражающая, подавляющая реальность Владельца Шести Глаз и Бесконечности, вторгшегося в его унылый офисный ад.       — Мы обоюдно игнорировали друг друга столько лет, я думал продолжить эту традицию. — устало проговорил Нанами. — Здравствуйте, Годжо-сан.       — Скучно тут у тебя, — он оглядывает тёмный кабинет, — Я вообще-то ждал у тебя дома, но тебя все не было и не было. Решил наведаться сюда и не прогадал.       — Зачем пришли?       Годжо замолчал. Его голова чуть наклонилась, повязка скрывала глаза, но Нанами почувствовал тяжесть внимания — невидимых, но неумолимых Шести Глаз, сканирующих его через ткань. Они будто физически упёрлись в него. И тогда — знакомое предательское ёканье где-то под рёбрами, короткий спазм в груди, заставивший дыхание споткнуться. Все тот же яд, все та же глупость.       — Что ты хочешь, Нанами?       Вопрос повис в воздухе, острый и прямой. Мужчина поднимает брови как бы спрашивая «Серьезно?». Годжо не хочет знать ответ на этот вопрос, никто не хочет, в первую очередь сам Нанами.       Что он хочет? Новых поводов для саморазрушения и тщетности бытия? Или наконец-то одного мощного импульса, чтобы мысли превратились в реальность. Чтобы раз и навсегда? Он даже не знает чего больше. Но во всех этих вариантах красной нитью прослеживается только одно — мёртвое спокойствие.       Сатору видимо читает что-то в карих глазах, потому что не ждёт ответа и продолжает говорить:       — Возвращайся в мир магов.       Первым порывом было сразу мотнуть головой. Туда? Ни за что — ни ногой, ни мыслями — он не вернётся в это проклятое метафорически и в действительности место. А потом задумался. Ежедневные миссии, откуда ты можешь не вернуться. Или вернуться, но под белой простыней. Проклятия, чей уровень не всегда можно измерить, для которых ты никто и которым даже особо сил не нужно, чтобы убить тебя. И самое главное — Нанами вперился взглядом в человека напротив — Годжо Сатору. Безупречный и беспечный. Его ослепительная внешность, эти слишком яркие волосы и черты лица, будто сошедшие с обложки глянца, казались насмешкой над обыденностью мира. И сила… Та самая нечеловеческая мощь, что вибрировала вокруг него почти осязаемо, делала его не просто смертным, а живой катастрофой, ходячей вершиной, на которую можно только смотреть снизу вверх. Такого Годжо любить уже нестыдно, и осознавать свою никчёмность и отсутствие взаимности ещё больнее. Разве это не идеальное место ради медленного схождения с ума?       — Подумай, Нанами-кун, ты здесь тухнешь. И ради чего? Чтобы какие-то богатые дядьки стали ещё богаче, а ты ещё худее и злее. Возвращайся в шаманизм, мы тебе и трехразовое питание обеспечим и физическую нагрузку. Наверняка спина болит от постоянного сидения за столом. Соглашайся, а?       Нанами не смог удержать ухмылки. Так его пришли спасать. Ха-ха. Спасать от скучной человеческой жизни, предлагая взамен билет на неминуемую смерть. Иронично и очень смешно. Сбежать оттуда, чтобы не умереть, и вернуться, чтобы точно погибнуть. Идеально, просто превосходно.       Кенто просчитал все в голове, все больше и больше проникаясь идеей. Да так, что у мужчины впервые за долгий промежуток загорелись глаза. Годжо заметил это, мгновенно уловил смену атмосферы в настроении собеседника и нахмурился. Ему показалось, что здесь что-то не так, что он что-то упустил из виду, но не понимает что. Такой Нанами даже… пугает.       — Спасибо, Годжо-сан. Я думаю, что я свяжусь с вами, когда улажу здесь дела и смогу полностью перейти в колледж.       Нанами смотрел на Сатору, позволяя его образу отпечататься на сетчатке, позволяя яду снова отравить своё сердце. Он знал, что они теперь будут видеться постоянно, что Годжо теперь не оставит его в покое, будет постоянно липнуть и это давало какую-то мазохистическую искру радости. Он осознал, что костями ляжет для того, кому это не нужно, пушечным мясом станет, свою смерть и сердце на блюдечке подаст. Он скормил своему мозгу идею о скорейшем покое, который так желанен; о разъедающей сердце и мозг боли до этого; о новом этапе саморазрушения.       Нанами только что подписал сам себе приговор о смерти. И впервые испытывает такую радость.