Дневники

Спасенье в том, чтобы сделать первый шаг. – Антуан де-сент Экзюпери. Планета людей.

***

Я трачу несколько часов, но всё что у меня выходит — наброски пейзажей из снов. Тёмные, почти чернильные, деревья вблизи, скрывающие за собой что-то яркое, будто говоря всякому, кто посмотрит на картину «Оно того не стоит, иди прочь». Колоритненько, в общем. Разглядывая картину, мой взгляд падает на небольшие и изрядно потёртые часы: время — 7:45. «Точно… я снова работаю и надо быть к 8:00…», — вялые мысли неспешно текут в тяжёлой, будто залитой отборным свинцом, голове. Проходит секунда. Другая, и наступает ПАНИКА: «БЛЯТЬ, НА РАБОТУ ОПАЗДЫВАЮ!». Так быстро я не бегал, наверное, с младшей школы, когда и море было по колено, хоть я его в жизни и не видел, а энергии — вагон и маленькая тележка. В общем: умудрился покрыть 20-ти минутный маршрут за жалкие 10. Однако, стоило мне остановиться, как всё тело сотрясло в мощнейшем кашле, бьющим из самых глубин горящих лёгких. Мне потребовалась целая минута, чтоб откашляться. Уже на работе мистер Олден устраивает мне выволочку, но увидим моё состояние — мутный взгляд, мятая одежда и тяжёлое дыхание — слегка смягчается: я остаюсь на должности, но сегодня мне придётся поработать сверхурочно. Это было тяжело. Очень. К моменту, когда я должен был уходить, в обычное время, бумаги уже плыли перед глазами, пока буквы на них отбивали танго, отказываясь складываться хоть в сколько-нибудь удобоваримый и понятный текст. Кашель, пробивающий меня каждые 10 минут ничуть не добавлял сил. Теперь мне точно понятно, что пробежка тут не причём. Скорее всего простыл на той прогулке. Ещё и мистер Олден, как на зло, не сводит с меня глаз, так что шансов тихо улизнуть — ноль. С горем пополам я дорабатываю эту смену, но домой мне пока попасть не судьба: лучше не запускать болезнь, потому что это может очень плохо кончиться. Сколько я видал таких бедолаг в больнице: стоило им на неделю оставить даже самый маленький кашель и уже совсем скоро некоторые из них начинали выплёвывать лёгкие. Не в прямом смысле, конечно же, но от этого не легче. Мой путь лежит в аптечную лавку, где пришлось раскошелиться: «Нынче здоровье — штука не из дешёвых. Не болейте, мой друг». Странный какой-то этот фармацевт: неряшливый, с широко раскрытыми карими глазами, смотрящими то на тебя, то сквозь тебя. Так или иначе — не важно, а вот что важно — стеклянный фиал в моих руках. Одним резким движением я выпиваю его и чуть не закашливаюсь вновь, но уже от приторной горечи, когда эта горькая и тёмная как дёготь жижа неспеша текла по горлу. Ночь. Улица. Фонарь и я, смотрящий на всё это «великолепие» из окна. Только придя немного в себя дома я осознал сколько ошибок напорол. Получил, называется, наследство — и допоздна гулять мы будем, и краски купим, и с, в общем-то, неплохой работы вылетим вперёд ногами. ИДИОТ! Моча в голову ударила, а деньги прожгли карман, да? Что дальше, закажем себе ночную бабочку?! В этот момент на глаза мне попались бумаги старика. Точно, ещё ж они! Немного посидев, я немного восстанавливаю душевное равновесие. Почему бы и нет? Раз я всё равно не планировал спать, предаваясь самобичеванию, то лучше направлю свой жар в более полезное русло.

***

2 Часа. ДВА ГРЁБАНЫХ ЧАСА я пытался понять, что имел ввиду старый хрыч: какие-то Часы, «При чём здесь вообще время?», — проносится мысль; какой-то Лес, который стеной окружает Обитель тех самых Часов, хотя «…как все знают, у Об͘иͅтели нет стен…». Ересь, в общем. Даже не церковная, хотя и она, в каком-то смысле, он ведь пишет явно о какой-то мистической чуши, что осуждается Церковными догматами, но больше это именно ересь смысловая. Чистое, незамутнённое насилие над моим усталым мозгом. Собрав последние силы, я дочитываю эту, несомненно, «Великую» тетрадь и… И меня прошибает холодный пот, напополам с целым стадом мурашек, что отбивают марш от головы до самых пят, сопровождая в последний путь раз ухнувшее в том же направлении сердце. Всё просто и одновременно сложно, но, если вкратце, я наконец сложил 2 и 2, ведь многое, что здесь написано — я уже где-то видел. Я не говорил, но всё время чтения на подкорке чувствовался какой-то зуд: тогда я списывал всё это на усталость от тяжёлого рабочего дня и, возможно, действия той горькой мерзости, что я купил в аптеке. Сейчас же я понимаю, что это было такое: чувство дежавю. Чувство, будто всё, о чём я прочёл не просто мне знакомо, ведь почти всё, что там написано я уже видел во сне: Тёмный Л͜ес̕ хранящий свои не менее тёмные тайны; Оͅбиͅт̃ель͠ вдалеке, что недоступна простым смертным и… И СЛͅАͅВ͠А͜, ВЫЖИГАЮЩАЯ СЕТЧАТКУ НЕОФИТА ЛИШЬ ОТГОЛОСКОМ ОТГОЛОСКА СВОЕГО СИЯНИЯ. Получается, что все эти бредни — правда?! Мой воспалённый разум отказывается на физическом уровне принимать это за правду, пока древний осколок наших предков, подсознание, ласково шепчет о правдивости. Голова идёт кругом и я, наконец, проваливаюсь в сон. Тогда мне не было суждено осознать сразу, но внутри меня начали зарождаться первые семена идей и соблазнов, нестерпимо обжигавших тавром подкорку, у которой просто не было сил ни сопротивляться, Ни, хотя бы, отправить клич о помощи сознанию. На обратной стороне моего черепа будто выжгли Слово. И Слово это было МОГУЩЕСТВО.

***

Пока же тело уставшего мужчины извивалось в метафизической агонии, а разум пребывал в борьбе с кошмарами, порождёнными им же самим, в старой пыльной комнатке из потрёпанной тетради выпал маленький листок с адресом и подписью «Лавка Морланд».