magnum opus

      

Nigredo

      Никто никогда не ругал Джейса Талиса за ошибки.              Ксимена всегда говорила, что ошибки закаляют. Каждый раз, когда ее глупый гиперактивный сын набивал очередную шишку или сбивал колени в кровь, она лишь смотрела на него с таким непередаваемым снисхождением, как будто он был не первым, а десятым ее ребенком, и она уже вдоволь наглоталась и детских слез, и жалобных причитаний, и неловких оправданий в стиле «это не я разбил вазу, ее просто ветром сдуло», «это не я съел последнее печенье, это была злая ведьма из-под моей кровати» и «это не я курил, это ребята курили, а я просто рядом стоял». Ее сложно было удивить. Разбил колено — перевяжи и снова падай, пока не научишься стоять на ногах крепко. Принес двойку — поплачь немного и снова получи двойку, пока не поймешь, нужны ли тебе пятерки. Спрятал окурок под подушку — кури, пока дым из ушей не попрет, чтобы узнать, что такое мера.              Раньше Джейса это даже немного раздражало. Временами он специально вел себя как противный подросток без инстинкта самосохранения: засыпал обблеванный по канавам, шлялся по злачным местам, дрался, целовался с первыми встречными девчонками (и иногда мальчишками, надеясь разозлить вечно спокойную мать хоть чем-то, попутно осознавая свои предпочтения — мальчишки, к слову, целовались лучше), грубо ругался, запирался в комнате и говорил, что отец воспитал бы его лучше.              А она все терпела. Улыбалась печально, так, что губы немного подрагивали, и приносила ему обед в комнату, чтобы не заставлять его сидеть с ней на кухне.              Потому что закаляют только те ошибки, которые ты осознаешь сам. Потому что если ты не ошибаешься — значит, ты не человек.              В конце концов, она вырастила хорошего человека.              Хорошего человека, который научился ошибаться, но не научился брать на себя ответственность.              Он осознавал это только теперь. День за днем проводя в сырой темной расщелине, подобрав колени к лицу, он вспоминал мягкое доброе материнское лицо и плакал, думая о том, что отец действительно воспитал бы его лучше. Быть может, если бы на него хотя бы раз подняли руку, если бы ему вовремя сказали о том, что прав у него столько же, сколько и у других, если бы его оттягали за уши, если бы его научили бояться, а не шагать в пустоту со стальной уверенностью в своей способности внезапно воспарить, сейчас все было бы хорошо.              Никогда не выбиться в люди, никогда не добиться признания, никогда не узнать дружбы, никогда не испытать близость, никогда не полюбить так сильно, что внутренности сжимаются тошнотой от одной мысли об этом чувстве — не такая уж большая цена за благополучие целого мира.              Нужно было понять это раньше и все-таки покончить с собой.              — Хватит, — бросает Джейс сам себе, широко открывая глаза; с обратной стороны его век, окруженная непроглядной чернотой, на него смотрит пара янтарных глаз — и смотрит с тем же мучительно-тревожным принятием, с которым на него когда-то смотрела Ксимена.              «Людям свойственно ошибаться, Джейс».              — Заткнись, — он поворачивается на бок, корчась от боли; неказистый самодельный ортез впивается в то ли сгнившую, то ли расщепленную хекстеком кожу острее раскаленного лезвия, но боль отрезвляет. Тяжелый принимающий взгляд перестает мучить его.              Он лежит еще несколько минут, изжевывая собственный язык, чтобы не закричать (от боли или отчаяния — он не знает), с таким остервенением, словно готов его откусить. Реальность пульсирует. Грязные бензиновые всполохи мерцают на периферии зрения, кусая за глазные яблоки вспышками электрических разрядов. Он закрывает глаза, чтобы их не видеть, но глаза уже отравлены — и яд этот тянется по нервам вглубь мозга, как раковые метастазы, медленно опутывая все, что осталось от человеческого сознания, тонкой перламутровой паутиной.              — Поговори со мной, — скулит Джейс с такой обидой, как будто не он только что приказывал голосу в своей голове заткнуться. — Пожалуйста. Пожалуйста, поговори со мной. Скажи что-нибудь. Просто… Хотя бы одно, блять, слово…              Но голос молчит.              Остатки акцента низко вибрируют в висках.              Он повторяет свое имя про себя чужим голосом. Он хочет вспомнить, кто он. Он хочет вспомнить, кем он был. Он хочет вспомнить, кем он стал. Он хочет вспомнить, кем они могли стать. Он хочет вспомнить.              Джейс никогда не задумывался о том, как изнутри ощущается безумие. Обходя стороной больных и убогих на улицах, кричащих что-то про великую жатву и гнев небес, он думал, «боги, я таким никогда не стану». И вот он, лежит в грязи, вцепившись пальцами в свою голову, и чувствует, как каждая кость в его организме скрипит, напевая похоронный марш. На его костях играют, как на скрипке. Его жилы натянуты струнами. Он чувствует, как что-то смотрит на него из темноты, и хочется, как в детстве, натянуть одеяло до самых бровей и позвать маму, чтобы она прогнала злую ведьму из-под его кровати.              — Мам?.. — вырывается из него непроизвольно, но влажные камни отвечают ему лишь болезненным эхом.              — Мам! — повторяет он громче, не слыша собственного голоса, как будто он очутился в том самом кошмаре, где тебе ноги отпиливают, а ты даже не можешь закричать.              — Мам… Пожалуйста… — он видит себя маленьким испуганным мальчиком, пытающимся поднять замерзшую насмерть мать на руки.              Сухая ладонь с длинными пальцами, горячая и холодная одновременно, как змеиная кожа, ложится на его плечо. Он пытается накрыть эту ладонь своей, но она растворяется, оставляя лишь болезненное чувство привязанности, покалывающее иголками кончики пальцев.              Джейс приоткрывает глаза, и руна на его запястье поблескивает блеклым голубым мерцанием. Он коротко касается ее губами и проваливается в очередной тяжелый сон, полный ошибок.              Он должен исправить хотя бы одну из них.              Самую большую из них.              Самую маленькую из них.              Самую важную из них.              Ту, которая сделала его Джейсом Талисом.       

Albedo

      Джейс смотрит на него мертвыми глазами.              Забавно. Когда-то Мел сказала, что из них двоих именно у Виктора мертвые глаза. Глаза человека, которому не за кого сражаться — тогда она сравнила его взгляд со взглядами тех ведьм, которых ее мать казнила на глазах их родных и близких, купаясь в лучах омытой кровью славы. Джейс подумал, что сравнение глупое: ему всегда казалось, что у Виктора очень живой взгляд. Пытливый и трепетный, местами даже дерзкий, особенно во время разгоряченных научных баталий. Даже сейчас, едва ли оставаясь человеком в привычном понимании этого слова, он смотрит на Джейса с какой-то исступленной нежностью.              А Джейс на него — нет.              Это ощущается почти преступно. Джейс пытается об этом не думать, но чувство неправильности его не покидает. Возможно, он уже был на месте молчаливого палача в другой вселенной. В одной из тысячи других вселенных.              «Не успеет пропеть и первый петух, как ты трижды от меня отречешься».              Лицо уродует болезненная судорога. Виктор смотрит на него с немым укором — так кажется Джейсу, и приступ мучительной ярости поднимает со дна его души все мерзкое, все тяжелое, все отвратительное, что когда-либо в ней было. Он перехватывает молот, отводит взгляд, как будто боится стать свидетелем собственной безрассудной жестокости, и сердце его пропускает удар.              «И простер Авраам руку свою и взял нож, чтобы заколоть сына своего».              Марионетка. Он — безвольная марионетка. Его дергают за ниточки высшие силы: судьба, аркейн, ведьма из-под кровати, жестокое в своей снисходительности материнское лицо, Виктор, смотрящий на него с любовью и трепетом из-под потрепанной накидки, Мел, игравшая с ним в любовь, люди, ждавшие от него большего, чем он мог им дать, и маленький мальчик внутри него, так и не ставший мужчиной, схватившись за голову, заливается слезами, не в силах противостоять пугающей неотвратимости смерти, жизни, всему, из чего соткано мироздание, с которым он, маленький мальчик, надумал играть в поддавки.              И проиграл.              «Когда же увидели Его первосвященники и служители, то закричали: распни, распни Его! Пилат говорит им: возьмите Его вы, и распните; ибо я не нахожу в Нем вины».              — Джейс.              Его словно окатывает ушатом ледяной воды. Если бы только Виктор промолчал, если бы только поддался этой гнетущей сансаре, если бы только смирился с решением, которое, как кажется марионетке, она приняла самостоятельно, он бы нашел в себе силы. Но он снова слышит этот голос, неловкий и кроткий, как рычание маленького дикого зверька, и ржавые шестеренки в его голове, поросшие бензиновыми коростами, снова приходят в движение. Перед ним внезапно открывается путь, о котором он не задумывался.              Он кричит, чувствуя, как череп заливают раскаленным металлом. Реальность снова начинает пульсировать, глаза застилает перламутровая пелена. Обугленные трупы соляными столпами встают в его подсознании и медленно поворачивают на него раскроенные черепа, скрипя жестким хитином сгоревших костей. Он пытается удержать молот, но вес всего мироздания опускается на его плечи, и Джейс хватается за лицо, как будто надеясь выскоблить себе глаза, только бы не видеть перед собой ни Виктора, ни то, что сделал с ним по воле своего ребяческого эгоизма.              — Джейс.              Краем глаза он замечает движение; тонкие угловатые ноги опускаются на землю без звука, едва касаясь ее кончиками пальцев, и густые фиолетовые всполохи, волнами перекатываясь внутри жгутов, в которые срослось человеческое и механическое, ярче прочего блестят перед лицом. Все плывет перед глазами, боль пульсирует в каждом мускуле, в каждой косточке, в каждом красном и белом тельце внутри его кровотока, и боль эта настолько невыносимая, что кричать даже не получается, только немо открывать рот, из последних сил сопротивляясь нахлынувшему приступу безумия.              Он может все закончить.              Он должен все закончить.              Но как?              Почему именно так?              Почему он?              Почему?              Он никогда не просил об этом.              Он никогда не хотел этого.              Он не может.              Он может.              Ему страшно.              Нет, пожалуйста, пожалуйста, не нужно, пожалуйста, хватит, пожалуйста, пусть все это прекратится, пусть все это закончится-              — Джейс, подойди ко мне, — с мягким нажимом просит ласковый голос; маленькие раскаты статического электричества внутри его голосовых связок звучат настолько же противоестественно, насколько и прекрасно, и Джейс почти не в силах сопротивляться.              Джейс знает: Виктор не боится умереть. Он никогда не боялся умереть. Он знал, что Джейс не придет душевно поговорить с ним о вершинах их общих достижений, с той самой секунды, как его рассудок пронзила мучительная боль, которую перед смертью испытал Сейло — Виктор мог быть наивен, но не настолько, чтобы не понимать, что человек, который когда-то видел в нем целый мир, пришел его убить. Джейс знает: Виктор принял свою смерть задолго до этого; возможно, задолго до их знакомства. И до сих пор он боролся с ней не потому, что боялся взглянуть ей в глаза — а потому, что надеялся, что никому кроме него не придется в них заглядывать.              Джейс опускает голову, как висельник, поднимающийся на плаху, и делает шаг навстречу, а после — падает на колени, плетями опустив руки, беспомощный в своем бессилии.              Он не понимает. Он ничего не понимает. Он не знает, как ему поступить. Шея Виктора выглядит ломкой и тонкой — возможно, ему не понадобится молот, чтобы его убить. Шея Виктора выглядит ломкой и тонкой — возможно, ему будет достаточно просто сжать ее посильнее.              Шея Виктора выглядит ломкой и тонкой — на обратной стороне век вспыхивает яркой зарницей мысль о том, как мучительно он хочет коснуться ее губами.              — Что стало с твоей ногой? — Виктор интересуется невинно и буднично, как будто он не может залезть к нему в голову и сам посмотреть. Как будто он — не божество этого нового дивного мира, а Джейс — не его несостоявшийся убийца. Как будто Джейс просто ударился мизинцем о банкетку в их маленькой ученой каморке и, картинно хромая на одну ногу, пытается отвлечь своего напарника от попыток расшифровать его крючковатый почерк, жалобно посматривая на него слезящимися собачьими глазами.              Джейс пытается отмахнуться от него, мол, не парься о моей ноге, прямо как ты не парился о моем ушибленном мизинце, но руки не слушаются. Кажется, если он хотя бы одно лишнее движение сделает в сторону Виктора, он его либо придушит, либо поцелует.              Потому что мальчики всегда целовались лучше.              Почему-то Джейсу кажется, что второй вариант заставит Виктора его возненавидеть, а первый — нет. Почему-то Джейсу всегда казалось, что от этого чувства нужно было избавиться. Из множества ошибок, которые он совершал легко и спокойно, не задумываясь о последствиях, он предпочел не совершать ту, которая стоила ему сотни бессонных ночей.              Как типично. Он разбивал сердца направо и налево, гордился званием дамского угодника, был фаворитом самой богатой и самой красивой дамы города, и так сильно жалел о том, что ни разу, напившись после очередного вечера в окружении светских львиц, не попытался поцеловать своего лучшего друга. Возможно, даже больше, чем о том, что не смог его убить. Возможно, в его жизни и правда недоставало отцовских затрещин.              — Ортез, конечно… Посредственный, — Виктор говорит с легкой усмешкой — даже с закрытыми глазами Джейс видит, как приподнимаются уголки его губ, точеных, словно выбитых в мраморе. — Я ценю попытку, для первого раза неплохая работа. Но я боюсь представить, насколько тебе больно с ним ходить.              Джейс мычит что-то нечленораздельное. Его подсознание слишком занято попытками не расслоиться окончательно, полностью поддавшись безумию. Ему никогда не было настолько больно. Словно его голову подали на званом ужине каннибалу, и тот медленно тупым ножом для масла отрезает маленькие кусочки от его мозга. «Каннибал» мягко проводит кончиками пальцев по металлическому каркасу на его ноге, пуская электрический заряд по железным распоркам, и острое тепло, пронизывающее остатки мышц, кажется, немного отрезвляет; Джейс тяжелым взглядом мажет по лиловым разводам, медленно меркнущим на поверхности металла, и невольно замечает, как подрагивают пальцы Виктора. Совсем как лапки какого-то фантастического насекомого.              — Позволь мне помочь, — говорит Виктор с улыбкой, от которой на душе шрамы остаются, и, подобрав под себя ноги, подсаживается ближе, осторожно разматывая истрепавшийся шнур, намертво вросший в остатки кожи вместе с одеждой; Джейс мычит, но не может его оттолкнуть. — Я понимаю, не самое рациональное предложение от того, кого ты только что чуть не прикончил, но, думаю, можешь повторить попытку, когда сможешь снова крепко стоять на ногах.              Джейс рад, что привычный сарказм мутация хекстека, кажется, не затронула. Еще больше он рад, что Виктор озвучивает это вместо него. У него в горле стоит слишком тугой колючий ком, он ни слова не может выплюнуть. Только сглатывать слюну, как бешеная собака, заходящаяся судорогами от лишней жидкости во рту.              — Можешь вытянуть ногу? — спрашивает Виктор, и Джейс делает над собой титаническое усилие, чтобы попытаться выскоблить себя из молитвенной позы окоченевшего трупа. — Хорошо. Молодец.              Ему почти хочется улыбнуться. Сколько он провел в этой проклятой расщелине? Три месяца? Четыре? Шесть? Он успел проклясть себя за все, начиная от создания хекстека и заканчивая самым своим рождением, успел повторить фразу о том, как сильно в нем разочарованы, голосами всех людей, кто хотя бы что-то значил в его жизни, успел поверить в то, что Виктор ненавидит его, презирает его, — ему не нужна была похвала за что-то монументальное, чтобы хотя бы на мгновение почувствовать себя лучше.              Если Виктор блефует сейчас, значит, в нем умер талантливый актер.              Если Джейс позволяет себе обмануться, значит, он заслуживает быть обманутым.              — Почему?.. — наконец выдавливает из себя Джейс, и руки Виктора замирают в нескольких миллиметрах от его изуродованной кости, готовые в любое мгновение вспорхнуть, как испуганные бабочки. — Ты сказал… Наши пути…              Виктор заправляет за ухо отросшую прядь, и Джейс хочет отвернуться, хочет не видеть его, но не может.              — Тяжело думать о принципах, когда твой лучший друг истекает кровью на твоих руках, — Виктор прикрывает глаза, и Джейс чувствует болезненный укол совести.              Вселенная и правда циклична. Разве он, марионетка со стажем, мог хотя бы на секунду усомниться?..              Укол совести становится последним, что он чувствует в привычном понимании этого слова. Подрагивающие электризующиеся ладони ласково накрывают его ногу, и сознание, распухшее, воспаленное, истерзанное неутихающей болью, будь она физической или моральной, погружается в густую липкую темноту.              Ему больше не больно.              Он ничего не чувствует.              Одно лишь… Блаженство. Блаженство, сравнимое только со смертью.       

Citrinitas

      — Поешь.              Сухие руки опускают перед ним корзину с персиками. Джейс ловит себя на мысли, что никогда в жизни не видел таких красивых фруктов, и с большим трудом сдерживает себя от варварского желания затолкать себе в рот сразу три штуки, чтобы устроить внеплановую пародию на запасливого барсука. Вместо этого он поднимает взгляд на Виктора и выжидающе молчит, поджав губы, как будто его сейчас ударят.              — Правда можно?..              — Не припомню, чтобы раньше ты спрашивал, можешь ли ты есть мою еду. Кто ты и что ты сделал с Джейсом? — Виктор садится на землю у подножия его импровизированной кровати и, взяв в руку персик, протягивает его Джейсу. — Ешь. Никто не изгонит тебя из рая за это.              Голодному человеку не нужно давать отмашку трижды — со второго раза доходит. Не будь он так голоден, он бы подумал, что Виктор хочет его отравить, но даже если так — если умирать, то хотя бы сытым. Привстав на локтях, он жадно сгребает в охапку несколько фруктов и, не заботясь тем, чтобы отвернуться от всевидящего ока местного божества, начинает их пожирать с таким остервенением, как будто эти несчастные персики лично расстреляли у него на глазах всех его близких. Разве что пальцы себе не откусывает, предпочитая не узнавать, может ли Виктор не только залатать ему ногу, но и отрастить новые пальцы.              Виктор смотрит на него как на свое дитя. Как на свое детище. Он любуется им так, словно Джейс Талис — мраморная статуя эпохи Возрождения, а не обросший, осунувшийся, обезумевший пес, слизывающий с запястий потекший по ним сок. Джейс наконец ловит на себе этот пытливый любовный взгляд, и ему становится до невозможного некомфортно, и он отчаянно пытается вытереть лицо хотя бы руками, чтобы выглядеть чуть менее отвратительно.              — Лучше крыс из расщелины? — иронизирует Виктор.              — Лучше твоей овсянки, — иронизирует Джейс в ответ.              — Отлично.              Они разговаривают так, словно не было этой мучительной пропасти, которую они планомерно вырывали друг между другом на протяжении долгих лет, чтобы из добытого грунта создать себе идолов, которым бы могли поклоняться. Джейс не знает, что Виктор с ним сделал — вернее, он предполагает, но не может до конца уложить это предположение в парадигму своих куцых представлений о мире, в котором существовала эта маленькая община, скрытая от посторонних глаз на самом дне Зауна. Последнее, что он помнит, — это как маленькие грозовые раскаты ползают по его мышцам и всасываются в кости шаровыми молниями, делая их податливыми и мягкими, как пластилин; ощущения после сложно назвать воспоминаниями, скорее… Чувством дежавю.              В глобальном смысле, Джейс в какой-то момент перестал быть собой. Вернее, перестал отождествлять себя, Джейса Талиса, с телом, в котором Джейс Талис по нелепому стечению обстоятельств оказался заперт на тридцать два года. Его сознание, изрешеченное, изрезанное, истерзанное, отделившись от тела, стало вдруг мягким и податливым, как глина, и почему-то ему совсем не было страшно почувствовать, как из него вылепляют что-то новое чужие руки. Он не мог до конца осознать, что именно происходило, пока он был без сознания, не мог даже предположить, как долго это длилось, но, открыв глаза, он не почувствовал ставшего привычным отчаяния. Только… Глухую благостную пустоту.              — Сколько я спал? — спрашивает он, пытаясь завязать чуть более осязаемый диалог, чем взаимные плевки ядом не первой свежести.              Виктор задумчиво поднимает голову к куполу шатра и что-то вырисовывает в воздухе дрожащими пальцами.              — Я бы не назвал это сном… — говорит он, немного нахмурившись. — Это, скорее, была управляемая смерть. Но длилось это… Порядка трех дней.              Джейс тяжело вздыхает.              — Ну, тогда я не удивлен, что хочу съесть еще дюжину персиков.              — У нас есть не только фрукты, — Виктор кивает в сторону выхода из шатра; по ту сторону на залитых солнцем полях, которых, должно быть, никогда прежде не знал Заун, сменяют друг друга босые ноги; доносится задорное детское хихиканье, доброе женское причитание из-за разбитого горшка, и у Джейса мучительно ноет в груди. — Просто я подумал, что сперва лучше накормить тебя чем-то легко усваиваемым. И сладким. Сахар полезен для мозга.              «Я сейчас этот кофе в раковину вылью, Вик, ты не машина, чтобы поглощать мазут. Сядь за стол, я сделаю тебе чай. И прежде чем ты скажешь хоть слово, да, он будет сладким. Сахар полезен для мозга».              Джейс не уверен, что в его родном языке есть слово, способное описать его чувства. Он почти наслаждается болью, которую испытывает. Уже можно было считать себя мазохистом?              Ему очень хочется подступиться к разговору, начало которого вертится у него на кончике языка, но он не уверен, что может. Он еще некоторое время молча наблюдает за людьми на улице, для чего-то всматриваясь в их черты как можно внимательнее. Пальцы его беспокойно царапают колено; гладкая кожа, прохладная, почти фарфоровая, с легким золотым отблеском, разводами опоясывает его смуглую кожу там, где от его ноги почти ничего не осталось.              — Ты же… — он откашливается, пытаясь понять, как правильно сформулировать мысль, но абсолютно все варианты формулировки кажутся какими-то мультяшно нелепыми, поэтому он решает не скромничать и выбирает самый нелепый из них. — Ты же залез мне в голову, да?              Виктор молчит пару секунд, любуясь залетевшей в шатер стрекозой.              — Можно это так назвать, да, — наконец отвечает он, когда стрекоза опасливо садится к нему на колено, и губы его трогает мягкая созидательная улыбка. — Я… Честно говоря, никогда не спрашивал, чувствуют ли это реципиенты моего вмешательства.              — Я не то чтобы «почувствовал» это, просто… — Джейс делает какие-то странные движения руками в воздухе, как будто пытается что-то обрисовать. — Как будто однажды ты просыпаешься и понимаешь, что в твоем теле ты теперь не один, а вас двое, и тот, кто второй, может потрогать твое сознание, а ты его — нет. Как будто мои мысли в какой-то момент стали органом чувств.              — Это было неприятно?              От наивности и искренности этого вопроса Джейс немного теряется. Виктор же обожает изучать все подряд, от скорости сушки белья в зависимости от относительной влажности воздуха и атмосферного давления, до траектории, по которой в урну летят бумажки с неудачными планами, — почему он до сих пор ни у кого не спросил, было ли им вообще приятно, когда он трогал их мысли?              — Это было… Странно, — с трудом описывает свои ощущения Джейс. — Не плохо и не хорошо. Просто очень странно.              Виктор задумчиво хмыкает.              — Боюсь, тебе придется потерпеть это странное чувство еще какое-то время, Джейс, — говорит он, поднимая на собеседника голову; лицо у него кажется дружелюбным, но абсолютно непроницаемым, как посмертная маска, снятая с человека, умершего мирной смертью в окружении любимых и близких. — Аркейн… Повредил тебя. Сильнее, чем я ожидал. Мне не хватило сил вернуть все на свои места за эти три дня. Мне нужно восстановиться.              Кивнув, Джейс снова отводит взгляд. Теперь он хотя бы знает наверняка, что Виктор побывал в его сознании. Он ни на секунду не сомневается в чистоплотности своего партнера и знает, насколько хорошо ему дается уборка, равно как и помнит, что с его перфекционизмом и слабым здоровьем уборка иной раз могла занимать недели, но ему все равно несколько некомфортно думать о том, что без его согласия кто-то решил навести порядок в его голове. От этого знания вопросы только множатся.              Как много он увидел? Знал ли он наверняка, что Джейс пережил в другом Пилтовере? Видел ли, как он звал Ксимену, свернувшись на земле в пещере? Видел ли его нелепые попытки стать хорошим советником, которому кажется, что он голыми руками может обезглавить коррупционную гидру? Понял ли, сколько раз Джейс смотрел на него, когда он спал, взвешивая все «за» и «против» того, чтобы его поцеловать?              — Виктор, ты…              — Я понимаю, зачем ты пришел, — Джейс не до конца уверен, какой из всех этих вопросов хочет задать, но Виктор отвечает на самый весомый из них — судьба мира всяко ценнее его глупых подростковых переживаний по мальчику, который ему вроде бы нравится, а вроде бы нет, а вроде бы как друг, а вроде бы «упс, я подумал о нем, пока трахался со своей, мать его, девушкой на ее охерительно дорогих шелковых простынях, расшитых золотой нитью». — Я видел. И… Это меня напугало. Я думал, что не могу испытывать такой животный страх, но, видимо, во мне осталось еще что-то человеческое.              Джейс молчит. Ему тяжело слушать, но он слушает, опустив голову, как будто ему оглашают приговор.              — Я не знаю, как поступил бы на твоем месте, — продолжает Виктор и, подняв руку на кровать, осторожно касается пальцами тыльной стороны ладони Джейса, вырисовывая на ней маленькие фиолетовые круги, распадающиеся на электрические всполохи. — Возможно, мне следовало позволить тебе меня убить. Возможно, мне следует позволить тебе сделать это сейчас. Я не совру, если скажу, что готов к этому.              «Я не готов к этому. Мне страшно, Джейс. Я не хочу умирать. Я умираю всю свою жизнь. Я хочу хотя бы немного пожить».              Джейс пытается проморгаться. Голос, который он слышит ушами и голос, который звучит в его голове, говорят в унисон, и это сводит его с ума. Он не понимает, галлюцинация это или последствие вмешательства Виктора в его разум.              — Я не провидец, Джейс, — говорит он тоскливо, словно извиняясь за несовершенство своей совершенной формы. — Я не знаю, что в определенный момент станет катализатором этого апокалиптического сценария, а что — удержит его от исполнения. Я бы хотел дать тебе ответ на вопрос, что делать; уверен, другая версия меня тоже этого хотела. Но я не могу. Никто не может, кроме тебя.              «Я тоже хотел, чтобы мне сказали, как мне поступить, но все говорили мне о том, чего делать не стоит, и никто — о том, что я должен сделать».              — Мне жаль, — Виктор вздыхает и опускает голову на матрас, устало прикрывая глаза, и лицо его наконец выглядит настолько живым и знакомым, что Джейс начинает сомневаться в реальности происходящего — быть может, он тряхнет головой, и они снова окажутся в их маленькой комнате, уснувшие за рабочим столом? — Я приму любой твой выбор.              «Я приму любой твой выбор».              Джейс снова думает о том, как сильно хочет его поцеловать. Он закрывает глаза, только бы не смотреть на Виктора больше ни секунды, и на обратной стороне век снова начинают всплывать бензиновые пятна, растекающиеся густым липким месивом по обезображенным телам убитых его ошибкой людей. Сердце его неспокойно. К горлу подступает горькая желчь, хочется вывернуться наизнанку, только бы ничего не чувствовать и ни о чем не думать. Только бы снова вернуться в блаженную пустоту «управляемой смерти».              Покалывающее тепло еще несколько секунд покоится на его ладони, а после соскальзывает с нее, и Джейс слышит, как вибрируют конечности Виктора, встающего на ноги. Ему стыдно смотреть ему в глаза, и почему-то Джейс думает, что это взаимно. Он надеется, что Виктор просто уйдет по своим сектантским делам из этого шатра, и он сможет остаться в одиночестве, чтобы сгнить в своих поганых мыслях. Желательно, до костей. Чтобы нечего было излечивать.              Но жесткий матрас прогибается, и прежде, чем Джейс успевает открыть глаза, Виктор накрывает его губы своими — мягко и нежно, почти невесомо, до смехотворного целомудренно, как будто он никогда никого не целовал.              — Я никогда никого не целовал, — подтверждает Виктор неозвученные мысли и снова льнет к Джейсу, придерживая его за шею такой мягкой хваткой, как будто и сам хочет, чтобы из нее вырвались.              В голове становится мучительно тесно и липко. Это не желаемая блаженная пустота — это мучительная абсолютная заполненность, все то же странное чувство, будто кто-то трогает твою личность, но теперь иначе; будто теперь ее не сминают комом глины изучающе руки талантливого гончара, а вылизывает горячий мокрый язык, припавший к кровоточащей ране. Джейс рефлекторно подается вперед, впиваясь пальцами в плечи Виктора, возможно, чуть сильнее, чем стоило бы, и углубляет поцелуй, распахнув глаза только для того, чтобы убедиться, что ему это не чудится — и тут же столкнуться с таким же удивленным, таким же испуганным, таким же запутавшимся взглядом перламутровых глаз.              И вдруг не кажутся такими забавными в своей наигранности все маленькие совпадения их судеб. Ни идентичные попытки покончить с жизнью. Ни десятки разных рун, приводящих к одному и тому же результату. Ни зеркально травмированные ноги. Ни отчаянные попытки накормить друг друга сахаром, который, к слову, полезен для мозга.              Все как будто встает на свои места.              Словно среди груды разбитого стекла ветром прибивает друг к другу два идеально подходящих друг другу осколка — не способных воссоздать большую картину, но абсолютно незаменимых для ее маленького, но очень значимого эпизода.              Джейс думает, «кажется, я посмотрел в глаза ведьме под своей кроватью».              Виктор думает, «боже, о какой ведьме ты постоянно вспоминаешь?».       

Rubedo

      Джейс ловит себя на мысли, что в поле ему нравится работать даже больше, чем в кузне. Ему нравится чувствовать себя полезным, особенно здесь, где люди щедры на похвалу и комплименты, в искренности которых он предпочитает не сомневаться — он всегда был падок на лесть.              В кузне он, конечно, работать не перестает: с его появлением политика Виктора относительно использования своих сил на всех и каждом, кто приходит к нему с простертыми руками и мольбой во взгляде, немного меняется — и теперь тем, кому можно было помочь механически, заменив недостающую конечность, укрепив имеющуюся, они помогают механически. Конечно, Виктор не всегда этим доволен: иногда он даже уходит подальше от Джейса и медитирует в гордом одиночестве, и медитации его, как правило, сводятся к тому, что он просто бессвязно называет Джейса бесчувственным куском дерьма, которому плевать на человеческие страдания, но, даже в сотый раз проговаривая все это, он прекрасно знает, что иначе и быть не могло.              Пока Виктор борется за мироздание, Джейс борется за Виктора. Так всегда было и так всегда будет.              — Опять пришла нахлебничать? — Джейс садится на корточки перед вальяжно развалившейся между тюков сена Паудер (они называют ее Паудер — потому что в глубине своего подсознания она и сама себя так называет) и похлопывает ее по спине. Возможно, сильнее, чем стоило бы; пусть в этом месте сквозит принятием и прощением, темная половина его рассудка все еще лелеет мысль о том, чтобы переломать этой девчонке все кости, и только глубокая боязнь разрушить и без того достаточно шаткую связь с Виктором его останавливает.              — Мне надо кормить один немой, но очень прожорливый рот, — она пережевывает соломинку и болтает ногами в воздухе. — Есть работа?              — Соберете урожай — можете забрать свою долю, как и всегда, — Джейс вытирает тыльной стороной ладони взмокший от усталости лоб и осматривает свои, как ему уже кажется, угодья, с глубоким чувством собственного достоинства. — Виктор просил тебя зайти. Он хочет продолжить с твоим лечением.              Паудер поводит плечом.              — Он еще не устал просить?              — Он еще никогда не уставал просить.              Девчонка отмахивается от Джейса, как от назойливой мухи.              — Ну, тогда мне придется стать его первой. Как бы хорошо ты ни справлялся с этой задачей.              Джейс легонько пинает ее в бедро, но ничего не отвечает. Она — не часть поселения, поэтому ни он, ни Виктор над ней в полной мере не властны. За несколько месяцев, проведенных в культе, Джейс лучше многих понял, что люди, которые приходят сюда за надеждой, не до конца осознают, что надежда далеко не всегда равнозначна свободе. Они хотят получить бескорыстную помощь и вернуться домой, к женам, мужьям, детям и родителям, по воле непритязательного божества распорядившись вдруг выпавшим им шансом начать жизнь с чистого листа так, как им этого хочется.              Но никто не свободен под эгидой Виктора. Сознание, которого он касается единожды, навсегда оказывается связано с его собственным неразрывной нитью, и, пусть ему до сих пор хватает собственной совести, воспоминаний о возможном апокалиптическом будущем и красноречивых наставлений Джейса, они оба знают, что сидят на пороховой бочке. Рано или поздно их маленький рай сгорит дотла.              Паудер… Возможно, стоило уважать за ее осознанное решение не привязывать себя к существу, которое, как бы сильно ни любило людей, как бы сильно ни желало им добра, но все еще было способно дать сбой. Как и любая машина.              — Джейс, — электрический резонанс знакомо рокочет в горле; там, где босые ноги касаются земли, вспаханная почва порастает мелкими травинками, которые сразу же вянут и перегнивают, возвращаясь обратно в землю, стоит только поступи ускориться. — Могу отвлечь?              — Уступить вам сеновал? — Паудер потягивается и прежде, чем ее пинают еще и тростью, чтобы уж точно неповадно было, вскакивает с места. — Ладно, ладно, ухожу!              Джейс хмуро провожает ее взглядом и поворачивается к Виктору.              — Что-то случилось? — он принимает из его рук свою накидку и, без явного удовольствия обвязав взмокший торс, приглаживает волосы.              — Кое-кто хочет тебя видеть, — Виктор грустно улыбается и, развернувшись, медленно ступает по пахоте в обратном направлении. — Пойдем.              Мало кому в Зауне есть дело до него. Все приходят к Виктору — он лишь оказывает посильную помощь, по большей части выполняя роль нелицеприятного судьи, которому дозволено выбирать, кого коснется божественная длань. Работа, конечно, ответственная, но не настолько уважаемая, чтобы кому-то из нижнего города в целом или из поселении в частности хватило совести послать Виктора за ним.              Для Пилтовера… Он по большей части мертв.              Но, очевидно, не для нее.              — Мел?.. — Джейс замирает как вкопанный прежде, чем девушка успевает его заметить; это точно она — ее тяжело с кем-то перепутать. Виктор находит его руку и тянет на себя слабо, но с явным нажимом, буквально дотаскивая мужчину до груды камней, на одном из которых, неловко закинув ногу на ногу, его ждет некогда любимая женщина.              «Поговори с ней».              — Я вас оставлю, — Виктор бросает взгляд на Мел и коротко ей кивает, а после удаляется, даже не удосужившись оглянуться. Джейс провожает его тревожным взглядом и очень хочет пуститься следом, но не может.              Мел смотрит на него так, как никогда не смотрела раньше. В ее взгляде нет злости, нет отчаяния, нет разочарования или осуждения — только детская растерянность, мягко припудренная тоской. Он пытается подобрать слова, но не может даже как следует с ней поздороваться. Горло сводит судорогой. Он немо открывает рот, как выброшенная на берег рыба, но нужных слов не находится.              — Хорошо выглядишь, Джейс Талис, — говорит она, поднявшись с камня. — Для мертвеца.              — Мел, я…              Ее улыбка обезоруживает. Желание оправдаться само собой куда-то пропадает, когда она, поравнявшись с ним, привстает на цыпочки, любопытно, как ребенок, рассматривая его лицо, шею и плечи. Взгляд ее рисует абстрактные картинки, путешествуя от одного перламутрового отпечатка на смуглой коже к другому, словно пересчитывая звезды на небе, и Джейс почему-то уверен в том, что ей не нужно объяснять, откуда взялись эти пятна, кто их оставил на его теле и почему. Ей в целом никогда не нужны были объяснения. Оправдания — тоже.              — Надеюсь, ты не будешь злиться на Кирамман за то, что она выдала твое местонахождение, — она ласково касается ладонью его щеки, накрывая большим пальцем маленькое перламутровое пятнышко в уголке его губ. — Я пообещала, что не буду звать тебя обратно. Впрочем, я и не собираюсь.              Джейс отводит взгляд.              — Многое поменялось без тебя, — бросает она буднично и, прервав прикосновение, отходит на полшага назад, кивком предлагая присесть на обломок. — Но, думаю, ты и сам это знаешь.              Кивнув, Джейс садится рядом с ней и спускает накидку с головы. Лучи солнца никогда не касаются Зауна — небо в этом месте такое же суррогатное, как и выстраданное одним человеком чувство безопасности, но свет, даже искусственный, успокаивает.              — Как дела у Амбессы? — задает Джейс самый нелепый вопрос из всех возможных. Мел усмехается.              — Как новая глава совета, я сослала ее к чертовой матери обратно домой, — и в голосе ее звучит небывалая гордость. — Меня, конечно, прокляли. Попытались убить пару раз. Но пары раз недостаточно. Я рада быть единственным существом во вселенной, которого она боится.              — Я рад, что это именно ты.              — Глава совета или страшный кошмар своей матери?              Джейс коротко посмеивается.              — И то, и другое.              Мел посмеивается в ответ. Они молчат еще некоторое время, глядя друг на друга трепетно и грустно, и Джейс с ужасом понимает, что… Ничего не чувствует. Ему стыдно, как мальчишке, который сбежал из дома и вынужден теперь разговаривать со своими родителями в участке охраны, но стыд — единственное чувство, которое он может нащупать.              Он больше не любит Мел.              — Мы же… Расстались, верно? — задает он еще один нелепый вопрос. Мел вздергивает бровь.              — О чем ты? Мы никогда и не встречались.              — О. Я понял.              — Если ты думал, что мы встречались. получается, что ты изменщик, Джейс Талис.              — …получается.              — Ничего, — Мел похлопывает его по колену. — Я прощаю. Он, впрочем, всегда был причиной, почему мы не встречались.              И Джейс чувствует себя последним идиотом, потому что, кажется, абсолютно все в мире, даже те, кто его никогда не видел, понимали его чувства к Виктору лучше, чем он сам. Мел молчит немного, а после, взяв Джейса за лицо, заглядывает ему в глаза, и на ресницах у нее подрагиваю слезы.              — Знаешь, я всегда мечтала о том, чтобы ты смотрел на меня так же, — говорит она полушепотом, поглаживая заросшую щеку, — но ты никогда не смотрел на меня. Ты смотрел на свое отражение в моих глазах. Ты черпал силу не во мне, а в моих представлениях о тебе. С ним… Все было иначе. Он был источником той жизненной энергии, которую твои руки могли пустить в дело и претворить в нечто невероятное, и тебе не нужно было его признание — было достаточно молчаливого присутствия. Мы эгоисты, Джейс. И ты, и я. Нас всегда было мало друг другу, и, сколько бы лет ни прошло, это бы не изменилось. Поэтому я рада, что ты нашел в себе силы разорвать эту связь.              — Получается, ты пришла попрощаться?              — Да.              Джейс облегченно вздыхает. Так… Действительно будет проще.              — Могу ли я рассчитывать на прощальный поцелуй? — Мел лукаво подмигивает, и Джейс ласково, почти невесомо, накрывает ее ладонь своей, отнимая ее от своего лица.              Затем он целует ее в тыльную сторону ладони и улыбается — обворожительно и щербато, совсем как восемь лет назад, впервые поймав на себе ее голодный взгляд. Словно он и не переставал быть мальчишкой, которому судьба и вселенная переломали все кости, даже те, о существовании которых он не догадывался.              — Только на такой, — он наклоняет голову к плечу, как виноватый щенок, но стыда в его взгляде нет, только самолюбие: впервые он находит в себе силы отказать женщине, которую когда-то беспамятно любил.              Мел, кажется, полностью этим удовлетворена.              — Ты повзрослел, — говорит она и, встав с обломка, отряхивает полы платья. — Но впредь советую заранее уточнять у людей, с которыми, как ты думаешь, ты встречаешься, действительно ли ты с ними встречаешься. Ты удивишься, но для очень многих людей взаимосвязь между глубокой привязанностью и осознанными отношениями не очевидна.       

Rebis

      — Мы встречаемся?              Виктор лениво открывает правый глаз, смотрит на Джейса протяжно и устало, как на умалишенного, и, тяжело вздохнув, возвращается к медитации.              — Нет, я серьезно.              — Джейс, — Виктор снова приоткрывает глаз, теперь левый, словно примеряясь, с какой стороны Джейс Талис выглядит идиотом чуть меньше. — Тебе следует меньше общаться с женщинами.              Джейс встает перед ним на колени и поднимает взгляд с такой мучительно трагичной мольбой, что Виктору приходится открыть оба глаза, но тут же отвести взгляд в сторону, чтобы случайно не пробудить в себе остатки человеческого и не расхохотаться над этой щенячьей мордой. Отринуть эмоции, отречься от мирского, соединиться с космической холодностью, — все это невозможно, когда рядом находится Джейс. Единственное, с чем можно соединиться в его компании, — так это с желанием неустанно сарказмировать, опытным путем проверяя, сколько еще выдержит его эго.              — Я не думаю, что это подходящее слово, — отвечает он, смиренно принимая, что, кажется, медитацию придется прервать на неопределенное время, и, опершись на трость, опускается на землю перед Джейсом. — Оно слишком мало, чтобы описать то, что между нами происходит. Если тебя интересует возможность наложения на нас обязательств, связанных с этим статусом, то можешь наложить их на себя. Мне они не нужны.              Джейс вспыхивает обидой чуть очевиднее, чем сам от себя ожидает, и прежде, чем он успевает облечь эту обиду в слова, Виктор коротко касается его губ ладонью.              — Они не нужны мне потому, что тебя одного и так слишком много для этого тела и этого сознания, — он усмехается беззлобно, но немного зловеще. — Боюсь, еще одну подобную связь я не переживу. И, вероятнее всего, не смогу себе позволить. Не уверен, что в этом сердце осталось хотя бы немного пространства, которое ты не успел занять.              — А нельзя это озвучить как «я тебя люблю, Джейс, и мне больше никто не нужен»?              — Нельзя, — Виктор закатывает глаза. — Во-первых, ты зазнаешься. Во-вторых, это звучит как клише. В-третьих, твоя формулировка чрезмерно позитивная, я же вкладывал в свою чуть более трагический подтекст.              — В чем проблема признаться в любви без трагического подтекста?              — В том, что я не умею «любить», Джейс. Прими это.              И Виктор не врет — он добровольно заблуждается. Какие изменения не претерпели бы его тело и разум, он остается наивным идеалистичным мальчишкой, для которого «любовь» — чувство прекрасное, созидательное, окрыляющее, и если он не чувствует того, что «принято» чувствовать, когда любишь кого-то — следовательно, он не умеет любить. Джейс не собирается его разубеждать как минимум потому, что Виктор всегда был строптивым упрямцем, которого в свое время даже убедить лечь спать пораньше было невозможно, что уж говорить о перцепции глубоких и в целом сложных для переваривания чувств.              — Хорошо, Вестник, — Джейс подается ближе, касаясь лбом лба Виктора и улыбается, прикрыв глаза. — Пусть будет по-твоему.              Вздохнув, Виктор поглаживает его по голове, прижимая к себе чуть крепче.              — Картина идиллическая, если не думать о том, что ты все еще видишь во снах, как убиваешь меня, Джейс.              — Я много что делаю с тобой в своих снах, — Джейс пожимает плечами. — Не уверен, почему ты решил припомнить именно момент с убийством. Были сны и чуть более пикантные.              — Твои представления о моей нынешней физиологии слишком удивляют меня, чтобы я озвучивал свое мнение о более пикантных твоих снах. У тебя богатая фантазия.              — Может, тогда не будешь лезть ко мне в голову, когда я сплю?              — Нет, мне интересно посмотреть, какие еще отверстия и в каких частях моего тела ты себе понапридумываешь.              Джейс давится противным смешком и пытается понять, чувствует ли он свои уши, или они уже отсохли от чрезмерно прилившей к ним крови. Ему не то чтобы стыдно или неловко — он просто до сих пор не может привыкнуть к тому, насколько беззащитным оказывается его слабое человеческое подсознание под натиском божественного любопытства. Конечно, пусть Виктор смотрит, пусть изучает каждую крошечную мыслишку под микроскопом, ему не жалко, — все равно вещи, которые хотелось скрыть, уже давно перетерлись в песок и золу на жерновах выстраданной привязанности, а значит, не имеют ни малейшего смысла.              В конце концов, между ними снова не осталось ничего, кроме привязанности. К этому, возможно, и должны были прийти их жизни в любой из множества существующих (или существовавших) вселенных.              — Я хочу дать тебе то, о чем ты грезишь, но пока могу дать лишь то, о чем грежу я сам, — шепотом говорит Виктор, и в голосе его дрожит странное смятение. — Некоторой части меня все еще свойственен страх.              — Страх делает нас сильнее, — Джейс кивает и, отстранившись немного, приваливается спиной к покатой стене, утягивая Виктора за собой за край его балахона. — Тебя никто не торопит и не обязывает. Ты же сам сказал. Тебе не нужны эти обязательства.              И Виктор, кажется, хочет ему возразить, но Джейс хорошо его знает — и знает, как поймать его за язык. Сложно спорить с человеком, который каждое слово твое запоминает и хранит глубоко в груди, опоясав собственными ребрами; сложно спорить с человеком, который заранее знает, чем закончится спор — особенно, когда ты и сам знаешь. Поэтому Виктор молчит, проворачивая в голове ржавые шестеренки примитивных инстинктов, словно выбирая, какую из них вставить во внутренности механизма тяжело дающейся ему привязанности.              Конечно, в человеке не было инстинктов.              Но в Викторе не было человека.              — Ты вероломным образом тормозишь меня на пути к прогрессу, — как-то немного обиженно произносит Виктор, обеими ладонями обнимая щеки Джейса, оставляя на смуглой коже перламутровый перелив. — Ты тянешь меня на дно, с которого мне слишком долго пришлось подниматься без поддержки и помощи, и мне это не нравится. Но в то же время, именно тебе и твоему эгоизму я обязан. Если бы не проявление твоей слабости, если бы не отчаянная надежда сохранить нашу связь, меня бы здесь не было. Привязанность говорит, что я достиг всего благодаря тебе. Обида говорит, что вопреки. А как считаешь ты?              Джейс задумался. Он, конечно, любил, когда его хвалили, еще больше любил, когда на его плечи перекладывали ответственность за чужие свершения, но не в этот раз.              — Если ты и добился чего-то «благодаря» или «вопреки», то благодаря себе и вопреки себе. Не нужно искать внешние причины своему успеху. Воспользоваться лимонами, чтобы сделать лимонад — это достойная предприимчивость, а не повод благодарить судьбу или хулить ее за лимоны.              — Как всегда, чрезвычайно примитивная детская логика… — вздыхает Виктор с мягкой улыбкой. — С каких пор ты так фанатично отстаиваешь причастность человека к его собственным невзгодам?              — С тех самых пор, как потерял тебя.              Губы у Виктора вздрагивают. Джейсу не нужно объяснять, что он имеет в виду: и к их планомерному отдалению, и к преждевременной гибели, и к расставанию после внедрения в его тело ядра эта фраза имеет одинаковое отношение. Джейс потерял его слишком много раз — и в самый последний момент он взял на себя ответственность за решение не потерять окончательно. Поэтому он был здесь.              Джейс Талис научился брать на себя ответственность. А Виктор — нет. Возможно, ему стоило поучиться этой «примитивной детской логике».              — Я люблю тебя, — забивает последний гвоздь в крышку гроба Джейс.              Виктор морщится так, как будто его только что стальной перекладиной ударили по некогда больной ноге. Ему неприятно это слышать, но он не может до конца понять, почему.              — А я тебя — нет, — с бесконечной тоской отвечает Виктор, опуская голову, как осужденный, отправленный на плаху. — Прости.              Опустив руки на его затылок, Джейс прижимает его к себе, заставляя положить тяжелую уставшую голову себе на плечо. Ласково приглаживая отросшие волосы, мягкие, как гусиные перья, он целует Виктора в висок и мягко покачивает, будто стараясь усыпить тревожного ребенка, вскочившего посреди ночи из-за приснившегося кошмара.              — Пускай это будет нашим новым магнум опусом, — говорит он с улыбкой, и Виктор неожиданно для себя понимает, что ожидал какой угодно реакции, но только не такой. — Даже если я допишу его в одиночестве, я все равно укажу твое соавторство.              Ничего не ответив, Виктор обнимает его слабыми руками и тяжело вздыхает.              Никто никогда не ругал Джейса Талиса за ошибки, поэтому он не боялся ошибаться.              Никто никогда не хвалил Виктора за успехи, поэтому он боялся не преуспеть.