Vocal things

Было поздно, или, может быть, не так уж и поздно: наверное, чуть больше одиннадцати. То самое время, когда мир начинает замедляться, а ты — нет, просто становишься тише. Квартира была слишком тёплой — как в гостиницах, где тепло идёт не от радиаторов, а от вентиляции в полу, которую ты не видишь, только слышишь. Тихое гудение, шторы наполовину задернуты, бумажный стакан с мятным чаем с утра всё ещё стоял на подоконнике — наполовину пустой, наверное, уже холодный. Тео сидел на полу не потому что не было кровати — просто его ноги так сложились, когда он нагнулся, и он не подумал изменить позу. Под одно колено он подложил подушку — он не просил её, Адам просто дал её, невзначай, как будто это ничего не значило, как будто он знал, что людям нужно. Он был таким, всегда напевал что-то себе под нос, иногда настоящие песни, иногда просто ритм. Сейчас он сидел на краю кровати, наполовину сняв рубашку, с запрокинутой головой, его шея — мягкая, обнажённая. Один носок всё ещё был на ноге: Эвану это показалось забавным, не в смешном смысле, просто что-то абсурдное. Один носок — вот такие детали и остаются с тобой. Эвангелос не планировал это, он никогда не планировал такие вещи. Но он слышал слухи: все слышали, все, кто имел значение, даже те, кто не имел. Об Павловчинове... О том, какой он шумный, о том, как он стонал, будто не мог иначе, будто весь мир должен был знать, когда его трогают, когда ему сосут, когда его ломают. Топ или нет — не важно. Он издавал звуки, будто это имело значение. А Теодору… он не из тех, кто гонится за слухами, но он хотел их подтвердить. Адонис выдохнул, едва Тео положил руки ему на бёдра. Он ещё не стонал — всему своё время, как говорится — просто выдохнул. Но в этом уже была обещающая нота — как вдох перед тем, как сказать «о, блядь». — Чёрт, — пробормотал Адам, — Ты правда… — он не договорил, лишь хрипло засмеялся. — Ладно. Ладно. Да. Это… это приятно. Эван ничего не сказал, просто взглянул на него, потом снова вниз. Он был хорош в минете не в хвастливом смысле, просто как факт. Как человек, который достаточно занимался йогой, чтобы доставать до пальцев ног, не задумываясь. Он знал, что творит с людьми давление, что делает тишина, и к чему приводит терпение. — О Боже... — голос Павловчинова сорвался на середине слова, треснул, как что-то настоящее. — Клянусь… о, блядь. Эвангелосу безумно нравилось то, как Адонис не фильтровал себя. То, как каждая его реакция была инстинктивной. В какой-то момент его рука дернулась — будто он хотел схватить Теодору за волосы, но остановил себя. Тео не вздрогнул: ему не нужны были указания — он и так знал, что делает. — Иисус… — прошептал Адам, когда его дыхание сбилось. — Ты… чёрт, ладно… ладно. Это… чёрт, Тео. Иронично, потому что Эван даже не пытался его впечатлить. Это не было каким-нибудь выступлением. Это было медитацией, в его странном понимании вещей, но позвольте объяснить: вдох, выдох, челюсть расслаблена, язык аккуратен. Движения — плавные, выверенные. Чем не медитация, если оно успокаивает? Эвангелос хотел, чтобы тот почувствовал это всем своим телом, чтобы помнил это всю свою карьеру как минимум. Хотел, чтобы тот задрожал совсем немного, чтобы это что-то значило. Он отстранился на секунду, не ради эффекта — просто чтобы передохнуть, ведь член у Павловчинова не из маленьких. В ответ... тот издал самый жалкий звук. — Не останавливайся… почему ты остановился? Блядь, пожалуйста — я не возмущаюсь, не подумай — просто… Тео, ты чертовски хорош в этом. Теодору поднял взгляд: волосы Адама были в беспорядке, одна рука вцепилась в одеяло, другая — в ткань футболки, как будто он боялся потянуться за большим. — Ты меня убьешь, — выдохнул Адам, смеясь сквозь боль. — Правда, ты меня таким темпом уничтожишь. Тео просто моргнул, а потом снова наклонился, и взял полностью член в рот. И Адонис — Адонис то сломался. Следующие несколько минут были как в тумане — звуки, которые, возможно, и не должны были быть легальными в квартире с такими тонкими стенами. Стоны, идущие откуда-то глубже горла, вздохи, переходящие в ругательства, обрывки слов... — Боже, чёрт, о... Да-да, вот так, вот так, молодец, да! Будто он не знал, как сказать «спасибо», и потому говорил всё остальное. Пальцы Эвана сжались на бёдрах Павловчинова, пока тот трясся, явно пытаясь не кончать раньше времени, хоть и справлялся с этой задачей явно с трудом. — О мой… о Боже... Ты мой Бог, Тео… — он не смог закончить. Только снова застонал, откинув голову, сжав глаза, будто не мог больше терпеть. Киприот так-то не чувствовал гордости или самодовольства. Всё это имело смысл. Это был язык, который его тело помнило, даже когда ум — нет: ему не нужны были похвалы, не нужно было, чтобы Адам что-то говорил. Но ему это нравилось, нравилось, что каждый его выдох звучал так, будто Эвангелос выбил его из колеи и привычной жизни простым лишь минетом. Когда же Павловчинов кончил, тише от этого не стал, наоборот, в моменте даже тональность голоса повысилась. Это было громко, отчаянно и непристойно. Его тело выгнулось, рот открылся, он издал такой сырой звук, что это уже не было словом. А Теодору не отпрянул, не отошёл, не отстранился. Он просто остался, дал ему всё пережить. После этого Адам рухнул обратно на кровать, как будто из него высосали все возможные и невозможные жизненные силы. Наступила пауза долгая, слышно было только собственное и чужое дыхание. Потом... — Ты… ты ангел? — пробормотал Адам. — ...Что заставило тебя придти к такому выводу? — Потому что, ну… клянусь, если бы ты сказал, что тебя послала высшая сила — я бы поверил. Это было… чёрт. — он уставился в потолок, не в силах нормально связать даже пару слов на английском. — Что за хрень. Что за настоящая хрень. Тео вытер рот тыльной стороной руки и медленно встал. Колени слегка ныли — ему было всё равно. Адам хрипло засмеялся. — Боже. Ты такой спокойный. Ты вообще понимаешь, что ты со мной сделал? Эван посмотрел на него и склонил голову, словно утверждая того сказать большее. Павловчинов всё ещё улыбался, едва дыша. — Ты это ещё повторишь, да? Эвангелос потянулся к чаю на подоконнике, выпил его уже холодным — почти ледяным. Горло отдало неприятным холодком, но он даже и не подумал ответить на вопрос словацкого исполнителя. — Господи, — прошептал Адам, не кому-то конкретно. — Ты самый лучший. Что же, слухи оказались правдивыми.