Фарфор и Пепел

На картах у города было название, но для всех, кто здесь жил, он давно его потерял. «Яма», «Черная яма», «Гниль» — так его называли в переписках и слухах. Южная Корея не любила признаваться, что у нее есть такие города: с обветшалыми многоэтажками, улицами, пахнущими канализацией, подростками, живущими с ножами в карманах, и бандами, заменяющими семью. Минхо шел по разбитому асфальту, за которым никто не следил уже лет пятнадцать. В кроссовках было влажно — утренний дождь оставил после себя грязь и липкую вонь. Сумерки здесь были не синими, как на красивых фотографиях Сеула, а серо-коричневыми, как разбавленная кровь. Он сжимал кулаки в карманах. Хенджина избили. Почти до потери сознания. И он толком не разглядел лица нападавшего. Только расплывчатое: «бледный, светлые волосы, довольно молодой, но не по годам крупный, с ножом». Что это вообще, блядь, значит? Неужели кто-то из местных решил покончить с собой настолько извращенным способом? Потому что с этого смельчака они точно сдерут шкуру и обновят обивку кожаного кресла. Минхо прошел мимо ржавого забора, возле которого обычно собирались мелкие наркоторговцы. Сегодня там было пусто. Непривычно. Да и воздух был странно плотным, как перед бурей. И вообще кругом слишком тихо. Из распахнутых окон даже не доносилась ни ругань счастливых семей, ни звук бьющейся посуды. Даже дети почему-то не плакали, а их родители не трахались в соседних комнатах, забыв о своих обязанностях. Минхо завернул за угол, мимо кирпичной стены, обросшей мхом, и остановился. Фигура. Небольшая, кажущаяся совсем миниатюрной на контрасте с обшарпанным фоном. Стояла у стены, в свете тусклого уличного фонаря. Светлая куртка. Чистая. Прямой крой, с изысканными швами. Явно не из здешних. А брюки? Такие носили либо айдолы, либо мажоры. Ботинки — блестящие, как будто только что из бутика. Минхо прищурился. Сеульский мажор. Заблудился? Или специально приехал, чтобы нанять кого-то вроде Минхо для избиения ненавистного одноклассника или опостылевшей девушки? Может, ему нужна новая доза? Городские часто приезжали в это захолустье, но так и не стали лучше в маскировке, поэтому зачастую их обирали до нитки прежде, чем им удавалось получить то, ради чего они покидали богатые родительские дома. Так зачем нарушать установленные правила? За неосмотрительность здесь наказывали. Минхо не колебался. Он подошел быстро, одним движением прижал неуспевшего что-то понять незнакомца к кирпичной стене, локтем придавил шею и свободной рукой перехватил дорогую куртку у груди. — Ты, случайно, не потерялся, принц? — прошипел Минхо почти у самого уха, в котором блестела серьга. Парень резко поднял голову. Минхо на долю секунды замер. Глаза. Глаза были странные — светло-карие, почти янтарные. Лицо же идеально выточенное, как у фарфоровой статуэтки. Никаких прыщей, порезов, шрамов. Одним словом — совершенное. Даже ресницы чересчур длинные. Слишком красивый. Слишком чистый. Слишком не отсюда. Но Минхо пришел в себя. Оттолкнул эту мысль и стиснул кулак. Пора заканчивать. Он уже занес руку, чтобы ударить. Наугад, по лицу, как всегда. Но не успел. Движение было резким, как выпад змеи. Минхо почувствовал, как запястье выворачивается в обратную сторону, дыхание перехватывает — его перекинули через бедро, прижали коленом к земле, рядом с чужим рюкзаком. Парень дышал над ухом. Коротко, резко, в ярости. — Ты совсем, что ли, ебнулся? — голос был низкий, слишком низкий для такой внешности. Ни визга, ни паники. Только ледяной металл. Минхо попытался вырваться, но парень — мальчишка? маленькое чудовище? кто он вообще? — без труда удерживал его. А потом с силой, из злости, потому что в этом не было никакого смысла, наступил ботинком прямо на его ладонь, утонувшую в луже. Хруст. Минхо скривился, но не закричал. Лицо парня было рядом. Искаженное не страхом, а отвращением. Будто Минхо был насекомым. Он почувствовал себя таким униженным, что с трудом удержал этот зрительный контакт. Шок и растерянность парализовали его, поэтому ему и в голову не пришло попытаться вырваться. Хотя, возможно, эта идея изначально обречена на провал, ведь все существование Минхо свелось к ребристой подошве, под которой хрустели пальцы. — В следующий раз, — сказал спокойно парень, — я тебе сломаю не только кисть, но и обе ноги. И челюсть. И глаз выколю, если что-то попадется под руку. Уяснил? И замолчал. Просто встал, поднял наверняка брендовый рюкзак и скрылся за углом. Исчез так же внезапно, как появился в жизни Минхо. Он же остался лежать на мокром асфальте: рука горела, дышать было больно. Минхо еще не встречал таких, как этот парень. Такой тихой злобы — в настолько красивой оболочке. Такой силы — в теле, которое выглядело, будто создано для рекламы косметики. Минхо провел языком по разбитой губе. Кровь. «Кто ты, сука…» — подумал он. И впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на интерес.