Те, кто держат нити

Несмотря на то, что в ноябре рассвет в Лондоне всё ещё достаточно ранний, Эвелин проснулась примерно за полтора часа до первых солнечных лучей. Недолго поворочавшись и совершенно не представляя, чем себя занять, она поддалась любопытству и принялась разглядывать спящего Майкрофта.  Он лежал на спине, укрытый лишь на половину — одеяло сползло до пояса, обнажив торс. И как только ему не холодно? Его лицо, лишённое остроты аналитического взгляда, смягчилось, став весьма притягательным. А тело… он явно занимался спортом, но не как она, без фанатизма. Мягкая линия живота безжалостно выдавала слабость к тем самым трём ложкам сахара в чае и, вероятно, к другим сладостям. А ещё на его коже виднелись старые, зажившие порезы и точки, похожие на уколы.  «Фехтование?» — мелькнуло в мыслях.  Пальцы сами потянулись к нему, но, прежде чем дотронуться, замерли в сантиметре, опасаясь разрушить его сон. От её касания дыхание Майкрофта стало глубже, но он не проснулся, бессознательно позволяя или скорее не запрещая изучать его.  Эвелин лукаво улыбнулась, её рука невесомо двинулась вниз, очерчивая подушечками каждый след от рапиры, встречающийся на пути. Она придвинулась ближе, обжигая своим дыханием его шею, в то время как её пальцы, добравшиеся до края одеяла, абсолютно бестактно скользнули под него, тут же натыкаясь на начавшую формироваться плотность под хлопком его нижнего белья. Он дрогнул от этого прикосновения, дыхание вновь изменилось, стало чуть громче.  — Нравится? — прошептала она, касаясь губами его подбородка, стараясь, чтобы оно не достигло его носа, предполагая, что нечищенные зубы оттолкнут этого педантичного мужчину и разрушат эту маленькую утреннюю наглость.  Её ладонь продолжила своё наступление. Каждое движение было медленным, весомым, заставляющим его член пульсировать в такт её пальцам.  Отказавшись от всяких сомнений, Эвелин коснулась губами его шеи, а затем он едва слышно ахнул, когда она втянула мочку его уха в рот и скользнула кончиком языка по чувствительному краю.  Кажется, это стало последней каплей в самообладании — его рука, до этого лежавшая неподвижно, взметнулась, зарываясь в её волосы, от чего Эвелин инстинктивно сильнее сжала ладонь на его члене.  — Сейчас пять утра. Что ты делаешь?  — Прости. — Она рассмеялась. — Забыла, что у твоей похоти строгий график с девяти до шести. С обеденным перерывом.  Он тяжело вздохнул, кажется, наигранно. Майкрофт Холмс притворялся недовольным! Эвелин вновь прильнула губами к его шее, опускаясь ниже, ускользая от его руки, которая совершенно не стремилась удержать её за волосы.  — Вот поэтому — гостевая спальня. — Твёрдо констатировал он.  Оказавшись у самой кромки его трусов, она подняла на него взгляд и, изогнув бровь, спросила:  — Так ты недоволен?  И тут же оттянула вниз бельё, высвобождая его напряжённый член. Не став медлить, провела языком от основания до головки.  Реакция Майкрофта была мгновенной и красноречивой: вместо слов, вместо попытки отстраниться или вернуть контроль, его голова откинулась обратно на подушку, а из груди вырвался сдавленный стон. Или это был выдох облегчения? Его веки сомкнулись, а пальцы, вновь скользнули в её волосы, одаривая её медленным, почти гипнотическим массажем головы. Это был непривычный, странно интимный жест.  Она обхватила его член губами, погружаясь в собственный ритм. Всё её внимание было сосредоточено на нём, на каждом вздрагивании его мышц, на тихих, сдавленных звуках, которые он больше не пытался скрыть. Время от времени она прерывалась, чтобы медленно, скользнуть кончиком языка по самой чувствительной точке, по головке, ощущая, как в этот миг пальцы в её волосах непроизвольно сжимались. Эвелин отстранилась и, упираясь коленями по обе стороны от Майкрофта, уже предвкушала как опустится на него, когда он её остановил.  — Верхний ящик тумбы. — Его голос был слегка хриплым, но в нём вновь зазвучали знакомые нотки холодного прагматизма. — Без этого неразумно. — Неразумно… — потянувшись к тумбе протянула Эвелин. — Какой интересный выбор слова.  Верхний ящик бесшумно поддался, открывая стопку аккуратно сложенных носовых платков с инициалами, поверх которой лежала коробка презервативов. Она взяла её, и взгляд сам собой зацепился за то, что лежало под ней, за два билета на «Щелкунчика» в Королевском театре Ковент-Гарден в канун Рождества.  В груди неприятно кольнуло. Он, конечно, пойдёт с кем-то другим, с кем-то подходящим. На мгновение Эвелин с отвращением поймала себя на глупой, почти подростковой ревности, которой здесь не должно было быть места. Она резко, почти грубо, порвала упаковку.  «Выбрось это из головы. Сейчас есть только это. Только он, эта комната и ничего больше.» Взяв презерватив, она пересела, повернувшись к нему спиной, убеждая себя, что ему наверняка понравится поза обратной наездницы, в которой он сможет наслаждаться открывшемся ему видом. Но на деле Эвелин трусливо избегала смотреть ему в глаза, ведь Майкрофт наверняка прочтёт в них эту мгновенную, абсурдную грусть, которая всё испортит.  Быстрым движением, она надела презерватив, а затем опустилась на него, принимая его в себя, и в этот миг её тело выгнулось от наслаждения, смешанного с горечью. Эвелин смотрела на дверь, на идеальный порядок его спальни, на мир, в котором у неё не могло быть билетов на «Щелкунчика». «Но я получу удовольствие,» — с вызовом подумала она, начиная медленно двигаться.  Эвелин подалась вперёд, слегка опираясь на руки, его ладони тут же скользнули с её бёдер на ягодицы, несильно сжимая и разводя их. Она стыдливо прикусила губу, когда его большой палец вновь провёл где-то между, напоминая о шокирующем удовольствии прошлого раза.  Воображение, поражая своей напористостью, вырисовывало обрывки образов неизведанного ранее удовольствия, заставляя её сильнее прогнуться в пояснице и откинуть голову назад. Она даже не заметила, что руки исчезли с её ягодиц, не заметила, что он приподнялся, заметила лишь как касается макушкой его подбородка. Его тыльная сторона ладони провела по её шее, оставляя после себя дорожку мурашек, опустилась ниже, на несколько мгновений сжимая грудь, и двинулась вниз по животу, пока подушечки пальцев не коснулись клитора.  Его движения были безошибочны и безупречны, но услышанная где-то мелодия из рекламного ролика «Щелкунчика» начала вытеснять всё остальное. Мотив рос, заполнял сознание, глушил стоны, растворял в себе ритмичное движение их тел. Прикосновения Майкрофта были лишены остроты, уступая навязчивому, неумолимому вальсу цветов. И оргазм, такой близкий ещё минуту назад, стал недостижимым.  — Стой, — попросил он, убирая руку.  Бёдра, всё ещё двигающиеся на нём по инерции, застыли.  — Эвелин, — Майкрофт мягко провёл пальцами по её шее. — Твоя частота дыхания увеличилась на пятнадцать процентов, но кожно-гальваническая реакция указывает на стресс, а не на возбуждение.  Она попыталась отстраниться, но его рука на её бедре бескомпромиссно удержала её на месте. Эвелин закрыла глаза, чувствуя, как слова разрывают её изнутри.  — Мне всю жизнь придётся мириться с последствиями своих решений. Я никогда не смогу появиться с тобой на людях, всегда буду скрываться. И это... всё моя вина. Он не стал спорить, не стал утешать, лишь пару секунд водил ладонью по её ноге, как ей показалось, подбирая правильные, не ранящие слова.  — Если бы ты не была тем, кем являешься, нас бы здесь не было. И ведь он был чертовски прав. Они бы никогда не встретились, если бы она не была убийцей. Или встретились бы, но мельком, на каком‑нибудь мероприятии вроде Хэллоуинского аукциона, не придавая абсолютно никакого значения друг другу и не ощущая никакой заинтересованности. Едва ли она бы взглянула на этого отстранённого британца, который к тому же был старше на десять лет, едва ли позволила бы себе мысль о том, что ему можно довериться и что с ним можно попробовать… что-то новое.  Его губы аккуратно коснулись её шеи, возвращая в реальность, к нему. И тогда она снова начала двигаться: медленно, с новой, обретённой ясностью. И на этот раз ощущения были острее, чем когда-либо, ведь он видел её со всей виной, со всеми призраками прошлого и не оттолкнул.  Ладонь снова легла между её бёдер, его пальцы ласкали её клитор в том же ритме, в каком её бёдра находили его. Волна нарастала стремительно, неумолимо, сметая и «Щелкунчика», и все мысли о билетах. В последнее мгновение, на самом пике, когда мир сузился до одного лишь ощущения, из её груди вырвался громкий, почти неистовый крик.  Он дал ей насладиться отголосками оргазма до конца, замирая внутри неё, его ладони мягко лежали на её бёдрах, наверняка ощущая последние судорожные подрагивания её мышц. Он чуть приподнял её, чтобы найти новый угол, и начал двигаться. Уже не так, как она, не медленно и томно, а с размашистой, неумолимой силой. Его дыхание стало резче, а тело напряглось в последнем, мощном толчке, вырывающим несдержанный стон из груди. Майкрофт замер, на несколько секунд, как ей показалось, растворяясь в ощущениях, пока его пальцы продолжали впиваться в её бёдра. Спустя пару мгновений Эвелин слезла с него и, тяжело дыша, откинулась обратно на подушку, прикрывая веки, чтобы сполна насладиться моментом. Прохладная рука Майкрофта (и когда только успела остыть?) мягко коснулась её руки, приподнимая, а затем она ощутила лёгкое прикосновение его губ к её запястью. Этот жест, одновременно наполненный интимной близостью и сдержанностью, был абсолютно в его духе и вызывал приятное тепло где-то в груди.  Открыв глаза, она увидела, как он аккуратно накинул на неё одеяло и, поднявшись, направился в сторону ванной, оставляя её наедине с самой собой и вновь захватывающими сознание мыслями о балете.    Услышав включенную в душе воду, Эвелин аккуратно открыла верхний ящик тумбы и внимательнее рассмотрела билеты. Выкупленные места находились не в Королевской ложе и даже не в центральной. Майкрофт, отдавая предпочтение приватности, приобрёл кресла в небольшой, но уютной галерее слева. А ещё билетов оказалось не два, а три. — Вот, что вас разочаровало.  Она обернулась, не ожидая столь скорого возвращения из душа, в котором он, судя по отсутствию капель на теле, и не был.  — Простите. — Её щёки запылали румянцем.  — Каждый год я вынужден сопровождать родителей в театр в канун Рождества. — Он прошёл к шкафу и достал чистое полотенце.  Слова врезались под дых, воровали дыхание и почти заставили глаза слезиться. В её мире не было семьи, которая с нетерпением и трепетом ожидала Рождества для тёплых посиделок и обменов подарками. Не было дней рождений, которые могли бы запомниться чем-то, кроме формальных ужинов с такими же формальными драгоценностями, которые при всём своём блеске оставались безликими и холодными. Не было совместного балета и обсуждения увиденного. И, чёрт возьми, она привыкла жить в мире, в котором все жили также. Большинство аристократичных семей были образцовыми лишь на публике, скрывая постоянные измены или что-то похуже. Даже Джим! У него ведь тоже не было родителей, он жил один с раннего детства, и понимал её пустоту. Ни у него, ни у неё не было безоговорочной любви и принятия. А Майкрофт… Майкрофт был нормальным. Родители возили его в школу, собирали обеды, ругали за двойки (если они, разумеется у него были) и наверняка восхищались его успехами. Он и в этом был человеком из совершенно другого мира. — Они, должно быть, очень вами гордятся, — выдавила она, убирая билеты обратно в ящик.  — Горды они, скорее, тем, что я нахожу для этого время в своём графике, — произнёс Майкрофт голосом, лишённым какой бы то ни было сентиментальности. — Не обманывайтесь, Эвелин. Это не трогательная семейная идиллия. Это... социальное обязательство, отнимающее время.  — Мне правда жаль, что я полезла в ваши вещи. Это было непростительно. — Она сползла с кровати, обернувшись в одеяло. — Я… я пойду проверю Фузи.  Спешно покинув его спальню, Эвелин быстрыми шагами вернулась в свою, гостевую, лишь сейчас задумываясь о том, что в таком огромном доме наверняка есть прислуга. Хорошо, что ей никто не повстречался ночью. Они бы наверняка удивились. Или нет?  — Как ты, малыш? — Спросила она у крысы, высунувшей нос в её сторону. — Хорошо, что я взяла тебе этот вязаный рукав. Но нужно будет купить просторную клетку и в дом Майкрофта, если мы планируем здесь… появляться.  Быстро приняв душ и наконец-то облачившись в свою одежду, Эвелин вместе с Фузи спустилась на первый этаж, где их уже ждал Майкрофт.  — Позавтракаете? — Поинтересовался он, но жестом уже предложил пройти в столовую.  Стол был накрыт на двоих. Из фарфорового чайничка клубился дым, наполняя просторную комнату ароматом свежезаваренного чёрного чая. На деревянной досочке лежали идеально подрумяненные бейглы, по бокам от которых были пиалы со слабосолёным лососем, сливочным сыром и каперсами.  Она не удивилась, что Майкрофт знал обо всех её предпочтениях, но ей было приятно, что он распорядился подать завтрак, идеально подходящий именно ей.  — Найдётся ли что-нибудь для Фузи? — Эвелин опустилась на стул и взяла крысу на руки. — Например, яблоко или морковь?  Его взгляд опустился с её глаз на питомца. Он слегка нахмурился, разглядывая крысиный хвост.  — Хотите подержать? — приподняв бровь, спросила она.  — Боже, нет. — едва нашёлся Майкрофт и на пару минут покинул столовую.  Вернулся же с аккуратно нарезанным яблоком, очищенным от шкурки, и небольшими кусочками моркови, выложенными на фарфоровом блюдце. Когда он поставил его на стол, Эвелин не сдержала ухмылки, увидев, что орнамент совпадает с сервизом на столе.  — Давайте обойдёмся без вашей колючей иронии о том, что завтрак для крысы подан на тарелке 1880-х годов.  — Я и не собиралась ничего говорить.  — Ваша улыбка выдаёт ваши замыслы.  — Вы всегда завтракаете в костюме? — не удержалась от иронии Эвелин и щелчком попросила Фузи переместиться на её плечо, мимолётно подумав, что этому его научил Джим. Джим, который не брезговал её крысой. Джим, который мог позвать её на балет.  — Да, — лаконично ответил Майкрофт и поправил чашку, идеально выравнивая её ручку с чем-то, что видел только он.  Откусив кусочек бейгла с лососем, Эвелин с наслаждением слушала, как возле правого уха чавкал её крыс, приятно щекоча плечо хвостом. Отчего-то это совершенно простое умиротворение натолкнуло её на мысль о том, что, возможно, она не подарила той девочке небытие, а отняла у неё всё, лишила возможности чувствовать и исследовать мир. Завтрак едва не застрял в горле от поступившего кома. Эвелин почти бросила вилку на стол, которая тут же звякнула о фарфор, нарушая тишину и привлекая внимание Майкрофта.  — Давайте обойдёмся без вашей проницательности. — пресекла его желание заговорить Эвелин.  — Я и не собирался ничего говорить. — Вернул ей фразу Майкрофт.  «Да что со мной? Это всё его влияние? Или психотерапия? Или всё вместе?» Откуда-то в её голове появился целый мир, большая часть которого причиняла боль. Она сжала виски, будто пытаясь физически унять хаотичный рой воспоминаний и сомнений.  — Я бы хотел принести вам свои извинения.  Недоверчивый взгляд моментально устремился на него, сталкиваясь с голубыми глазами, лишенными шутливых морщинок в уголках или других признаков иронии. Она попыталась вспомнить кто и когда перед ней по-настоящему извинялся. — Извинения?  — За те дни, что вы провели в комнате с сенсорной депривацией. И за то, что последовало после. — Я понимаю зачем это было нужно, Майкрофт. Вы стремились получить его реакцию. В других условиях вам бы вряд ли это удалось. К тому же… — Она запнулась, вспомнив, как он называл её зверушкой Мориарти, обезличивал, совсем как снайпер перед выстрелом. — Вы не видели во мне человека.  — И всё же, это могло быть менее травматично для вас. Мне жаль. Эвелин вглядывалась в его глаза не моргая, выискивая хоть намёк на манипуляцию, попытку сильнее втереться в доверие или затмить бдительность, чтобы позже ударить больнее, но его взгляд оставался абсолютно спокойным и искренним. Он признавал причинённую ей боль, моральную цену своих действий, и, более того, брал за это ответственность. Но где-то на подкорках, загнанная в самый дальний угол, шептала мысль: а было бы ему жаль, если бы она не скрашивала его одиночество? И останутся ли эти слова в силе, если она перестанет быть полезной МИ6?  — Я сожалею, что убила девочку. — Рискнув, произнесла Эвелин на одном дыхании, всё также не отрываясь от его глаз. Майкрофт опустил взгляд на чашку, которую тут же поправил, отмечая, что в прошлый раз он выровнял её совершенно неправильно. Это навязчивая идея о порядке давала ему время на обдумывание услышанного.  — Вам навязали дилемму, заведомо не имевшую морального решения. — Он взглянул на крысу, заинтересовавшуюся серёжкой в ухе Эвелин. — Её конструкция эксплуатировала специфику вашей психологической уязвимости. Анализировать этичность своего выбора в заведомо сфальсифицированной партии — бессмысленно. — Где находится грань между моралью и внешними обстоятельствами, вынуждающими поступать так, а не иначе?  Он смотрел на неё, ожидающую мудрого и правильного ответа, но у него не было подходящих слов. И лишь после того, как Майкрофт проводил её до машины и задержался на крыльце, прикуривая сигарету, его разум приступил к анализу этой сложной партии.  Её раскаяние вновь застало его врасплох, её изменения застали его врасплох. В начале их бесед она оттачивала на нём свои манипуляции, а он, в свою очередь, оттачивал искусство сопротивления им, но теперь Эвелин стала мучительным катализатором в переоценке его ценностей. Майкрофт всегда полагал, что страдание кого-то одного ради блага многих (или, быть может, лишь тех, кого он субъективно считал более значимыми?) было верхом рациональности. Но разве его решение запереть её в адской комнате сенсорной депривации, когда она и без того являлась жертвой психопата, было менее жестоко, чем её выстрел в девочку? Они оба действовали в рамках чудовищной дилеммы. И сейчас Эвелин действительно заставляла его задуматься: на сколько же на самом деле были пропитаны кровью его безупречно белые манжеты?  Её реакция на сентиментальные театральные билеты, эта мгновенная грусть, стала для него откровением, и подтолкнула к осознанию, что ежегодное посещение «Щелкунчика» с родителями было для него не бременем социального обязательства, как он утверждал, а тихим, невысказанным ритуалом близости. И он хотел этого. Хотел сидеть в полутьме, ощущая рядом тепло семьи, в то время как годами убеждал себя в обратном. И если бы Шерлок действительно погиб, это не было бы логической невосполнимой потерей актива или крахом стратегического плана, это по-настоящему разбило бы ему сердце. Так же, как разбивает сердце тот факт, что любая утечка об этих неформальных встречах неминуемо приведёт к шантажу, давлению и попыткам протолкнуть выгодные решения. Власть, которую он выстраивал годами, даст трещину.  Эвелин была кем-то, кого он не имел права впускать в свою жизнь. Кем-то, кого было необходимо дистанцировать хотя бы до гостевой спальни. Кем-то, кто впервые за долгие годы по-настоящему сумел раз и навсегда нарушить его установленный покой. Рядом с ней даже его навязчивые ритуалы, его обсессивно-компульсивное расстройство, казалось, понемногу меркли, отступая перед хаосом, который она приносила. И этот хаос стал... желанным. 

***

Эвелин лежала на кровати, глядя в поток своей новой квартиры, которую она только что арендовала на целый год. Вернее, некая Роувен Лоу, безупречная преподавательница французского, прятавшая в этой студии сумки с деньгами, украденное кольцо, пистолеты и сомнительные одноразовые телефоны, на одном из которых так и не появился долгожданный ответ от Мартина.  — Видит Майкрофт, я пытаюсь жить по социальным и этическим нормам!  Её желание сделать всё чисто, не прибегая к шантажу, не сливая теневые сделки юриста, не разрушая его карьеру и… не стреляя ни в кого из членов его семьи, было искренним. Однако независимость от Джима казалась ей важнее, чем благополучие Мартина. Или уже нет? Разговор с Майкрофтом — нет, сам Майкрофт — взывал к морали и ответственности, уверял, что она не психопатка, лишённая всякой эмпатии.  Эвелин перевернулась на бок, прижимая к груди подушку, как будто это могло заглушить очередной приступ боли в висках. — Фузи, — прошептала она, глядя на крыса, которого, конечно же, взяла с собой, — ты бы выбрал винтовку или попытался договориться? Грызун, разумеется, не ответил. Эвелин, не зная, как добиваться желаемого не прибегая к насилию, всё же решила разбавить скромную коллекцию пистолетов винтовкой. Или винтовками. Просто на всякий случай, просто потому что так было привычнее и спокойнее. Вот только… где взять оружие в нынешних реалиях? Едва ли она могла связаться с прежними, относительно безопасными поставщиками, и остаться незамеченной для МИ6.  «Надо позвонить Майкрофту, — иронично проскользнуло в мыслях. — Сказать, что копаю под Джима, но ни с ним, ни с МИ6 информацией делиться не хочу, потому что боюсь, что тогда они воспользуются полученным, а не я. А может… взять оружие у самого Джима?» Скромную студию на миг заполнил её смех, скрывающий отчаяние.  «Привет, Джим! Ты впервые заплатил мне за работу, подарил кольцо и научил мою крысу взбираться на плечо, а теперь, будь добр, подай мне винтовку, чтобы я могла угрожать человеку, который помогает расплести клубок, ведущий к твоим финансам, и лишить тебя их, если ты снова захочешь мне навредить.» Убеждаясь, что после лежания на кровати парик сидел как должно, Эвелин направилась в ближайший торговый центр, находившийся в двадцати минутах не быстрым шагом в районе Канари Уорф. Место, в котором когда-то гнили канаты, а матросы грузили сахар с Барбадоса, теперь было плотно застроено небоскрёбами, а среди бесчисленных офисных сотрудников можно было легко затеряться. Зайдя в торговый центр, она подключилась к публичному интернету и открыла даркнет площадку Шёлковый путь через Тор-браузер.  Среди бесконечных предложений о марихуане, ЛСД и поддельных паспортов не самого лучшего качества, потратив почти час, ей удалось найти всего лишь несколько объявлений об оружии, часть из которых выглядела как скам: подозрительно низкие цены, продавцы-новички. Но одно, почти затерявшееся в потоке, всё же привлекло её внимание своей лаконичностью и минимумом деталей. Эвелин тут же написала.  Следующие несколько часов ушли на бесцельное блуждание по магазинам, в ходе которого она приобрела тёплую пижаму, словно готовясь к спокойной зимовке. Периодически проверяла почту, отвечая на выверенные, параноидальные вопросы, отсекающие ботов и копов, и явственно ощущая приятное щекотание лёгкого адреналина в животе. Спустя четыре часа, наконец, пришло приглашение в, судя по названию, покерный клуб в неблагополучном Брикстоне. Время, указанное в приглашении, оставляло ей чуть больше четырёх часов, и этого едва хватало. Покинув Канари Уорф, Эвелин быстро зашла за Фузи и вызвала такси до Льюиса. Всю поездку она тщательно выстраивала планы на вечер и тут же сама ломала их. Чем ей предстояло там заниматься? Играть? Или просто наблюдать за чьей-то игрой в ожидании своего контакта? И как одеваться в подобные заведения? Даже нелегальное казино, в котором толкали новомодный наркотик, наверняка было солиднее этого заведения.  Виски вновь неприятно запульсировали, намекая о необходимости продолжать лечение спазма аккомодации, но сейчас у неё не было возможности заняться здоровьем.  «Винтовка, компромат и я займусь собой» — шептала она себе, массируя голову и закрывая глаза.  Вернувшись домой, она оплатила с карты Мишель Дени номер в небольшом спа-отеле Льюиса, чтобы Майкрофт или кто-либо ещё из МИ6 не мешали ей сегодня, и принялась изучать свой гардероб. Ей нужно было что-то удобное, что-то, в чём можно бежать, драться и при этом выглядеть достаточно солидно. Она облачилась в чёрную рубашку, заправленную в чёрные брюки, и подчеркнула талию тонким ремешком. Завершали образ тонкая золотая цепочка на шее, пальто и любимые бесшумные ботинки.  Эвелин возвращалась в Лондон, нарушая скоростные ограничения, невзирая на дождь и сумерки, делающие поездку потенциально опасной. Но промедление было роскошью, которую она не могла себе позволить, ведь опоздание поставило бы точку в этой возможности.  Водитель по её просьбе остановился в двух кварталах от заведения. Так и не купив себе шарф, она быстро шагала по мокрому асфальту, кутаясь и пряча нос в вещь Джима, пропитанную всё тем же ароматом табака и ванили. Он бы идеально вписался в этот покерный клуб, чувствовал бы себя как дома, её же могли кинуть десятком способов: подсунуть брак, вывести на засаду, просто забрать деньги и исчезнуть. И это были хорошие варианты, худшие же заканчивались в чьём-нибудь багажнике или на дне Темзы.  «Надо было просить винтовку у Майкрофта.»  Здание покерного клуба оказалось выцветшей викторианской публичкой, из-за дверей которой доносилась живая музыка саксофона и приглушённый гул толпы. Эвелин на мгновение замерла под дождём, перепроверяя адрес.  Внутри у неё тут же забрали пальто и пригласили пройти в зал, в котором не было ничего похожего на покер. В полумраке располагались столики с широкими проходами, за которыми сидели самые разные люди, внимание которых было направлено на небольшую сцену, обрамлённую лампочками. А на сцене шёл бурлеск. Исполнительница в перьях и стразах, с телом, напоминающим полотна Рубенса, томно снимала длинную перчатку под восторженные аплодисменты и посвистывания. Это было… до абсурда несовместимо с причиной, по которой она здесь оказалась. Устроившись за свободным столиком Эвелин заказала мартини, который не собиралась пить, и принялась привычно сканировать зал, стараясь не привлекать внимание к своему слишком внимательному взгляду. Однако, не найдя никого интересного и примечательного, ей не оставалось ничего другого, кроме как делать вид, что увлечена шоу.   Зал затих в предвкушении, когда на сцену вышла новая артистка. Под меланхоличный перебор контрабаса она начала своё медленное обнажение. Каждое движение было выверенным и дерзким, а каждый взгляд в зал искрил будоражащим вызовом.  Эвелин на миг задумалась, смогла бы она так, у неё ведь было прекрасное актёрское образование, её тоже учили двигаться на сцене. Но ей всегда казалось, что её натренированное тело было абсолютно лишено всякой грации, характеру не хватало раскрепощённости, а быть желанной кем-то и вовсе казалось невозможным. Следующая исполнительница выступала под импульсивную, ритмичную музыку, и вскоре сошла со сцены, чтобы начать обход зала.  Она скользила между столиками, возбуждающе заигрывая с гостями: кому-то игриво строила глазки, к кому-то на секунду опускалась на колени. Атмосфера накалялась, заряжаясь всеобщим улюлюканьем.  Эвелин, затаившись, наблюдала за этим шествием, чувствуя бег мурашек по спине. И вот поток перьев и стразов направился к её столику. Загадочно улыбнувшись, артистка провела кончиком пера по её щеке и скользнула им вниз, слегка касаясь шеи и яремной впадины, вызывая ледяную волну адреналина. Она чувствовала на себе взгляды всего зала. Наклонившись так близко, что губы почти касались её уха, артистка прошептала: — Тебя ждут в гримёрке. Но только через два номера. И, словно ничего не произошло, она шагнула прочь, оставив Эвелин наедине со своим коктейлем и сбившемся дыханием от этой внезапной близости.  Высидеть на месте эти два номера, не елозя на стуле от предвкушения, было трудно. Она даже отпила немного мартини, чтобы хоть чуть-чуть прийти в себя. «Почему это перо так чертвоски возбуждает? Или это атмосфера места? Или предвкушение опасности? А может, сочетание всего?» Наконец-то дождавшись окончания, Эвелин осторожно двинулась в сторону кулис, где её уже ждали. Но не девушка с перьями и сексуальным шёпотом, а мужчина в не менее экстравагантном костюме.  Пропустив её в закулисье, он указал направление не раскрытым веером из пёстрых страусиных перьев. Мимо мелькали артистки в париках и халатах, но её лабиринтами коридоров вели куда-то дальше. И когда очередная неприметная дверь распахнулась перед ней, Эвелин шагнула в совершенно другой мир.  Шум и блеск бурлеска разом померкли, уступив место гулу голосов, шелесту игральных карт, пластиковых карт и денег. Это действительно был покерный клуб, аудитория которого состояла преимущественно из мужчин и… наблюдателей. Они стояли повсюду: у стен, возле игральных столов, у входа, сканируя каждого входящего и забирая их телефоны. Эвелин не стала исключением и, борясь с лёгким стыдом, отдала свой разбитый смартфон.  — Не желаете сыграть? — предложил один из посетителей.  — С удовольствием. — Минимальная ставка — тысяча фунтов. — Мужчина улыбнулся. Обменяв пачку хрустящих патидесятифунтовок Джима на стопку фишек, Эвелин заняла предложенное ей место и мгновенно принялась изучать других игроков.  Педантичная женщина, напоминающая Майкрофта с его ОКР, получила ярлык «Профессионал». Немного нервного молодого парня Эвелин назвала «Новичок», а самого опасного на её взгляд — «Дилер». Она не была профессиональным игроком, даже не являлась хорошим любителем, но умела считать карты, о чём, её товарищам по игре, конечно же, лучше не знать.  Фишки мягко стукнули о сукно стола, замыкая круг, крупье раздал карты. Эвелин прикрыла краем ладони полученную девятку и короля. Разномастные. Посредственные. «Новичок» поставил минимальную ставку. Она мгновенно просчитала, что входить в игру с такими картами, имея после себя еще трёх игроков — статистическое самоубийство. Эвелин мягко постучала костяшками пальцев по столу, обозначая пас. Её фишки остались нетронутыми. «Дилер» фыркнул, как будто она сделала что-то смешное, и уравнял ставку. Флоп лёг на стол: валет, семерка и туз — все разных мастей. Никаких намёков на стрит или флеш. Эвелин мысленно отметила, что её король теперь почти бесполезен. — Вы новичок в нашем клубе, — констатировала «Профессионал», делая ставку. — Всегда интересно, что приводит людей в подобные места. Одни ищут острых ощущений, другие же… инструменты для решения насущных вопросов.  — Я здесь ради инструментов, хотя, признаться, и шоу, и игра тоже весьма любопытны.  — И что же у вас за вопросы? — не унималась «Профессионал». — Просто… — Эвелин легкомысленно улыбнулась. — Знаете, с некоторыми деловыми партнёрами иначе не находится общий язык. Вы же понимаете.  Пальцы немного задрожали, ей никогда не приходилось рассказывать для чего ей оружие, она привыкла просто покупать.  — И какие же инструменты вы предпочитаете? — уточнил «Дилер». — В идеале что-нибудь немецкое, с… — «Не скажу же я, что с двумя стволами под разные дистанции». — заменяемыми элементами. Либо финское.  «Профессионал» сделала глоток из своего бокала. «Дилер» внимательно следил за Эвелин. Крупье раздал терн — четвертую общую карту. Легла дама пик. — Наш клуб ценит конфиденциальность, — «Дилер» мягко положил карты на стол, хотя раздача не была закончена. Его взгляд скользнул куда-то за спину Эвелин. — Некоторые темы требуют более… камерной обстановки. Прошу прощения, джентльмены, леди. По едва заметному кивку его головы двое мужчин, до этого бывшие безликими тенями у стены, оказались в паре шагов от неё, блокируя путь к выходу, красноречиво намекая, что это было не предложение. Эвелин медленно поднялась со стула, делая движения нарочито плавными, не угрожающими.  — Разумеется. Я всегда предпочитала приватность. Её вновь вели лабиринтами коридоров, вот только на этот раз не артист бурлеска, а мужчины, больше напоминающие команду ликвидаторов.  Комната, в которую её привели больше напоминала допросную или пыточную: кирпичные стены, отсутствие окон, одинокий стул в самом центре. — Садитесь, — произнёс один из сопровождающих.  Эвелин не хотелось быть жертвой, оставаясь наедине с «Дилером» и двумя его людьми. Не отводя от охранника взгляда, она медленно обошла стул и прислонилась к стене напротив входа, скрестив руки на груди.  — За последние полтора года, — начал «Дилер» без предисловий, — нам удалось выяснить кое-что очень интересное. Немецкая винтовка с разными стволами была любимой игрушкой некоего… Призрака, который ни на кого не работал, зато с каким-то извращённым удовольствием портил жизнь именно таким заведениям, как наше. Ликвидируя… — он чуть склонил голову, — …наших прикормленных, ручных копов или чиновников. Объясните мне, почему я не должен считать, что Призрак явился за новыми жертвами?  «Putain, mais putain, pourquoi?! Dans quelle merde je viens de me foutre?!» 

***

Джим, скрывающий остатки жёлто-зелёного синяка консилером, словно какая-то жертва домашнего насилия, допивал второй бокал виски. Его компаньонкой на этот вечер была наёмная убийца, которую он нашёл в отчаянной, унизительной попытке заткнуть дыру, оставленную чёртовой эгоисткой Эвелин. Он впервые решил кому-то открыться. Искренне. Или почти искренне, совсем чуть-чуть рассчитывая, что эта откровенность станет самой изощрённой манипуляцией и вернёт её расположение. Но вместо триумфа он получил боль, оказавшуюся острее и невыносимее, чем от её пули. Замена была скучной: техничной, эффективной, но совершенно не эффектной и бездушной. Её выстрелы не будоражили его психику, не разгоняли кровь, а её язык был совершенно лишён остроты. Она не осмеливалась парировать его сарказм, перечить и, уж конечно, не осмелилась бы перекинуть его через своё идиотское бедро и уложить на лопатки.  И сейчас Джим надеялся, что хотя бы после третьего бокала дорогого виски, в полумраке не менее дорогого номера, у него на неё встанет, доказывая, что он не полностью атрофирован своей психопаткой, ставшей до омерзения жалкой после психотерапии.  «Павлов — скучный теоретик, — вспомнил Джим, громко опуская пустой бокал на столешницу. — Пока я дрессировал её крысу, она дрессировала меня!» Бокал вновь наполнился виски и тут же опустел наполовину. Не целиком — лишь потому, что его отвлекла вибрация телефона.  «Эвелин на бурлеск-шоу в Брикстоне», — гласило сообщение от информатора, который конечно же у него был в этой незаконной оружейной точке.  «Идиотка!» — прошипело его сознание. —  «Ставлю, что её прикончат там в течение часа.» Допив виски, Джим двинулся в сторону наёмницы, готовой покорно раздвинуть ноги.  «Ну правда, совершенно ничего интригующего! — с яростью подумал он. — Убила двоих, получила деньги и теперь готова предоставить любую свою дырку!». Прильнув к её губам, Джим сразу проскользнул языком в её рот. Ладонь грубо сжала её большую, упругую грудь. «Как она вообще стреляет с такой грудью? — пронеслось в голове абсурдной, яростной вспышкой. — Мешает приклад упереть. Неэффективно». Его губы скользили по её шее, зубы несколько раз смыкались на коже, оставляя красные следы, но влечения не было. Ни намёка на то пьянящее, опасное возбуждение, которое он чувствовал от одного лишь взгляда Эвелин.  Зато сознание даже несмотря на алкоголь работало с чудовищной ясностью. За закрытыми веками вспыхивали образы: Эвелин в Абу-Даби в платье эскортницы, а затем на берегу Темзы. Синяя, разбухшая от воды.  Джим резко отстранился. Девушка под ним смотрела с вопросом, но без разочарования.  — Можешь остаться здесь до утра. Если хочешь. — Кинул он напоследок, накидывая пиджак и покидая номер.  «Если её тронут до моего приезда, их семьи будут неделю изучать канализацию в поисках их кишок.» Джим нёсся на своём «Ягуаре» по ночному Лондону, игнорируя скоростные ограничения и брызги дождя на лобовом стекле. Три бокала виски гуляли по венам, но не давали желанного забытья, лишь подливая масла в огонь ярости. Он резко обогнал фургон, проклиная в голове её идиотизм и твердя, что вовсе не ехал её спасать, а лишь хотел не дать кому-то другому получить удовольствие от её смерти. «Ягуар» криво остановился напротив злачного места. Джим вышел из машины, и дождь тут же принялся засыпать его идеальный пиджак мелкой моросью, которую он не чувствовал из-за захлестнувшего его адреналина.  — Ты меня не видел, — сказал он парню на входе, вручая ему пачку наличных и отмечая про себя, что всё равно прикажет своим людям позже его убить.  Быстро преодолев зал, Джим уверенно шагнул в приватное закулисье, скрывающее полуобнажённых артисток и нелегальные сделки, а потому не увешанное камерами.  Ведомый яростью и алкоголем, он быстро схватил первый попавшийся женский костюм, и приказал подошедшему к нему юноше в нелепом костюме со страусиными перьями проводить его к владельцу заведения, избегая общего покерного зала.  «Ещё бы ты не уединился с моей… в своей пыточной» — хмыкнул Джим, когда его сопровождающий замер у двери.  Достав из-за пояса «Глок», он шагнул внутрь и, быстро сориентировавшись, устранил охрану двумя слишком громкими в этом пустом и звукоизолированном пространстве выстрелами.  — Джеймс, я… я не-не-не знал, что это твой человек. — Начал было оставшийся в живых мужчина. — Уверен, мы сумеем договориться! Я никому о ней не скажу! Джеймс, никому!  — Ты всегда был треплом, Чарльз, — ответил Джим и выстрелил ему в лоб.  Только после этого он позволил взгляду упасть на Эвелин, стоявшую у стены и закрывающую уши ладонями. Её явно не пытали и, судя по недоумению на лице, ей даже не успели как следует угрожать.  Ярость, на миг смягчённая адреналином от выстрелов, заиграла с новой силой, шепча, что он появился слишком рано. Что не дал ситуации развиться, не позволил страху на её лице достичь пика, не получил того катарсиса, ради которого, возможно, и мчался сюда. И теперь он не знал, чего хочет больше: прикончить её на месте, хорошенько впечатать в стену или трахнуть прямо среди трупов, чтобы хоть как-то выжечь эту невыносимую напряженность. — Ненавижу пачкать руки! — выкрикнул Джим, убирая пистолет и швыряя в неё прихваченный костюм. — Переодевайся, быстро. Тринадцать секунд. Прошло тринадцать секунд, а она не сдвинулась с места, прижимая костюм к груди и молча уставившись на него. Чёрт возьми, он ЗАСЛУЖИЛ благодарность! Он явился, как какой-то рыцарь, перепачкал руки, устранил угрозу, созданную её же идиотизмом. Где его награда?  — Тебе что, нужна помощь? — спросил он низким и уже абсолютно безэмоциональным голосом.  Наконец-то она зашевелилась: быстро расстегнула рубашку и ремень, сняла ботинки и стянула брюки. Он отвернулся, давая ей возможность надеть золотое боди, а когда повернулся, уловил желанное напряжение в брюках, наблюдая как её пальцы аккуратно потянули за край капрона, натягивая на ногу сексуальный чулок. Или не аккуратно? Он прищурился, отмечая лёгкую дрожь в её руках. Боится или?.. — Что, психотерапия никак не изменит твою суть? — Джим шагнул к ней, тут же грудью вжимая её в стену, губы коснулись её шеи, голос был низким и немного хриплым. — Всё так же заводишься от адреналина, дорогая?  Эвелин резко вдохнула и попыталась вырваться пока его рука, преодолевая царапающиеся пайетки костюма, провела между её бёдер, срывая с её губ негромкий вскрик. Пальцы уверенно проникли под ткань бурлеск-костюма и тут же ощутили приятную, горячую влагу. — Ты пьян, Джим. — В её голосе не было прежней уверенности с которой она разговаривала с ним в их прошлую встречу.  — Пьян? Возможно. Но я не слеп. И не глух. Ты всё ещё аморально, отвратительно прекрасна. — Джим нехотя отстранился. — Пойдём.  Ему не нужно было узнавать последует ли она за ним, он знал, что последует, а потому не счёл нужным обернуться. Забрав её вещи, которые можно было и не менять (но как можно было устоять и не посмотреть на неё в таком костюме?), Джим с ухмылкой слушал стук каблуков позади себя.  — Мой телефон… — Неловко произнесла Эвелин. — Его забрали на входе.  Он закатил глаза в её манере и провёл ладонью по лицу, предпринимая нелепые из-за алкоголя попытки что-то придумать.  — Тебя что, не учили, что на такие встречи не берут ничего кроме наличных?  Оставив Эвелин среди других артисток и приказав ей говорить, что пришла на кастинг, если кто-то спросит, Джим написал короткое сообщение своему человеку, который и известил его о её нахождении здесь. Спустя пару минут телефон и верхняя одежда были уже у него.  — На, — он протянул ей телефон и накинул на неё пальто. — Можешь не благодарить.  — Спасибо, — она всё же поблагодарила его и тут же, спрятав вызывающий наряд под чёрной шерстяной тканью, намотала на шею шарф. Джим мгновенно узнал в нём свою вещь, которую, как он считал, она выбросит. Но Эвелин не только не выбросила, но и демонстративно носила её. Отчего-то эта мелочь вытеснила все похабные мысли и пробудила то самое идиотское ощущение, с которым он впервые столкнулся в её гостиной.  Выйдя на улицу, Джим на миг замер, подставляя лицо под колючий и холодный дождь, хоть немного смывающий последствия трёх бокалов виски. Пальцы быстро нашли в кармане ключи от машины.  — Садись за руль, — приказал он, вкладывая ключ в её ладонь.  Джим скользнул в салон только когда убедился, что она обошла машину. Ей могло показаться, что это жест заботы, но ему просто хотелось как можно дольше оставаться на воздухе.  Машина мягко тронулась, он прислонился виском к стеклу, размышляя о том, сколько последствий ему теперь придётся разгребать из-за этой невыносимой женщины.  «Может, взорвать их к чёрту?» — Куда ехать? — вырвала его из мыслей Эвелин спустя пять минут бесцельной поездки в сторону выезда из города.  Джим цокнул языком.  — Ты забыла где живёшь?  — Ты злишься.  — Восхищён твоей наблюдательностью и интеллектом! Следующие сорок минут Джим пытался понять довольствуется ли он её молчанием или это его раздражает.  — Зачем ты вообще туда сунулась? — спросил он, придя к тому, что тишина оказалась менее приятна.  Эвелин тяжело вздохнула.  — Захотелось купить винтовку.  — И из-за твоих предпочтений они решили, что ты Призрак?  — Да. — На её лице заиграла гордая, самодовольная улыбка. — Я даже не догадывалась, что мне дали имя в даркнете.  — И не догадывалась, что тебя могут искать. Как наивно, дорогая.  — А ты… — Джим встретился с её глазами, когда она на миг перевела на него взгляд. — Почему решил напиться?  — Обычная скука. — Поморщившись, он отвернулся к боковому окну. — Как твоя крыса?  — Ему понравилось играть с твоим свитером.  Джим резко повернулся и, вновь уловив улыбку на её лице, решил не портить момент своим ответом.  — Как ты жил после… смерти мамы? Тебе же было лет восемь?  Он прижал ладони к глазам, недолго их помассировал, отгоняя мысли о том, что ему вновь хочется её застрелить, но на этот раз из-за её любопытства. Ему казалось, что искренности прошлой встречи было достаточно, что новая порция не изменит её отношения к нему, а делиться просто так не имело никакого смысла.  — Девять. — Всё же начал он. — Тогда я попал в церковный приют, в котором пожилой, образованный священник увидел во мне интеллект, дарованный самим Господом! Представляешь? — Джим рассмеялся. — Втеревшись в доверие и получив доступ к церковным бумагам и пожертвованиям, я впервые занялся финансовыми махинациями, создавая фиктивных получателей помощи. Я быстро понял: вера совершенно не о спасении души, а о слабости тех, кто хочет её купить за монетку в церковной кружке. А я лишь... оптимизировал процесс. Позже талантливого ирландского мальчика отправили в лондонскую школу.  С нескрываемым любопытством Джим наблюдал за меняющимися эмоциями на лице Эвелин, успев уловить как лёгкую волну ужаса, так и зависть, как отвращение, так и…  — Я вижу интерес на твоём лице, Эвелин.  — Ты ведь испытываешь эмоции, верно, Джим?  — С чего ты взяла?  — Твоя история, если, конечно, она правдива, делает тебя… вторичным психопатом, которым свойственно не отсутствие эмоций, а их хаотичность и непереносимая интенсивность.  — Или я всё же первичный, а окружающая среда сделала меня лишь совершеннее? К тому же вторичные психопаты страдают от тревожности и низкой самооценки. Ну… ты ведь знаешь это по себе. Зато нас объединяет сексуальная распущенность.  Он сказал это и тут же прикусил язык, вспомнив своё фиаско в номере отеля несколькими часами ранее.  Остаток пути прошёл преимущественно в тишине. Джим, уставившись в свой телефон, быстро набирал и читал сообщения, разбираясь с шумом, который наделал в бурлеске из-за неё.  — Ты поедешь домой? — спросила Эвелин, останавливаясь в квартале от своего дома.  — Не знаю. Может, заночую в Льюисе. — Ответил он не желая смотреть на неё.  — Спасибо, что вытащил меня, Джим.  Глаза тут же оторвались от экрана и обратились к ней, выискивая подвох, но она, по всей видимости, действительно была благодарна.  — Подумай о карьере артистки кабаре, тебе идёт.  Эвелин лишь закатила глаза и, забрав свою одежду, выскочила под дождь. Стараясь перескакивать лужи в золотых сценических туфлях, она быстро шагала домой, желая как можно скорее проверить Фузи.  «Надо будет почитать, стоит ли оставлять крысам свет перед уходом,» — мелькнуло в мыслях, когда пальцы коснулись выключателя.  Скинув обувь и верхнюю одежду, Эвелин достала питомца из клетки, и он тотчас же заинтересовался пайетками.  — О, да вы дизайнер, Фузи! — воскликнула она, когда крыс оторвал золотую чешуйку.  Звонок в дверь не смог разрушить их идиллию.  — С чего ты взял, что можешь остаться у меня? — крикнула Эвелин, распахивая дверь. Улыбка исчезла с её лица и, едва не выронив крысу, она отшатнулась от входа, судорожно впиваясь свободной рукой в ткань боди на груди. Вопреки её ожиданиям на пороге был вовсе не Джим.