Между шрамами

Ники ещё долго сидел в оцепенении после ухода Ичиро. Пустота внутри была такой плотной, что он не сразу понял, сколько времени прошло. Он смотрел сквозь окно, не видя улицы, и пытался убедить себя, что всё это недоразумение. Ну не мог же тот тихий, мягкий парень, которого он когда-то знал, оказаться частью новой мафии. Но голос Ичиро, спокойный и холодный, всё ещё звучал в голове — и никак не вязался с воспоминаниями. Когда тишина в общей комнате стала давить слишком сильно, Ники натянул привычную улыбку и легко бросил: — Я устал. Пойду к Эрику. Это всегда работало. Удобная отговорка, чтобы остаться одному. Все верили, что у него по-прежнему есть отношения, и никто не задавал лишних вопросов. На самом деле с Эриком они разошлись несколько месяцев назад. Ники знал, что их связь не выдержит расстояния и его решения остаться с близнецами, но он не держал зла. Они поговорили, решили остаться друзьями, и иногда ещё переписывались. Но для команды всё это так и осталось секретом: Эрик был его невидимым щитом, которым можно прикрыться, когда слова больше не держат улыбку на лице. В коридоре стояла тишина, и каждый шаг Ники отдавался в висках тяжёлым эхом. Он запер дверь своей комнаты, опустился на край кровати и сжал голову руками. Казалось, воздух загустел и его не хватало. Образ Ичиро снова и снова вставал перед глазами. Пальцы сами нашли дорогу к знакомому «спасению». Холод металла обжёг ладонь. Ники замер, сделал несколько резких вдохов, будто уговаривая себя отпустить. Но грудь сжимало всё сильнее. Лезвие вспороло кожу — и вместе с болью пришло то, чего он ждал: облегчение. Тревога отступила, дыхание выровнялось. Он уронил голову на колени и зажмурился. «Опять. Я всё ещё это делаю». Сколько бы лет ни прошло, он оставался тем же человеком, который прячет себя за шутками и масками, лишь бы никто не увидел, что на самом деле внутри пусто и страшно. В ванной он включил яркий свет и привычно достал аптечку. Руки дрожали, когда он обрабатывал и перевязывал кожу. Мысли крутились, как на карусели: «Если бы они узнали… Эндрю, Аарон, Нил… они бы отвернулись. Разве можно любить кого-то вроде меня?» Уголки губ дёрнулись, вырвался короткий смешок. Он не остановился, смех нарастал, пока не стал надрывным, истерическим, чужим. В отражении в зеркале Ники видел лицо, которое будто не принадлежало ему. Он резко втянул воздух, смыл кровь, закрыл аптечку. Дрожь не уходила. Оставаться в четырёх стенах было невыносимо — стены давили, мысли душили. Он натянул толстовку и вышел в ночь. Холодный воздух обжёг кожу, но хотя бы вернул её в чувство. Ночной кампус встретил его пустотой. Лампы редкими пятнами света высвечивали дорожки, трава темнела под фонарями, а за каждым углом тянулись длинные тени. Ники сунул руки в карманы толстовки, втянул голову в капюшон и медленно пошёл куда глаза глядят. Воздух был прохладным, свежим, и на какое-то время этого хватало, чтобы мысли становились чуть менее вязкими. Но шаг за шагом они возвращались, спутанные, тяжёлые. Он думал о том, что Ичиро вернулся в его жизнь именно так — словно чужак, словно предупреждение. Думал об Эрике — о том, как просто было рядом с ним, и как легко рушатся даже самые тёплые связи, когда ты выбираешь остаться с чужими демонами вместо того, чтобы жить своей жизнью. Иногда Ники ловил себя на том, что завидует людям, которые умеют уходить — не оглядываться, не держаться за прошлое. Ему же приходилось вечно жонглировать масками, чтобы никто не заметил, что под ними. Он прошёл мимо корпуса, где светилось всего одно окно. Где-то вдалеке лаяла собака. Ники остановился, поднял голову к звёздам и подумал: «Как же странно — я всегда чувствую себя одиноким, даже когда рядом полная комната людей». Он медленно сел на скамейку у пустого спортплощадки, вытянул ноги и прислушался к тишине. Сердце билось всё ещё слишком быстро, но уже не так судорожно. Ночь будто держала его за плечи, не давая сорваться в очередную пропасть. И всё же в голове не отпускал один вопрос: сколько ещё он сможет так? Сколько ещё хватит сил притворяться, что всё в порядке? Телефон в кармане жёг сильнее, чем ночной воздух. Ники вытянул его, долго смотрел на экран, будто тот должен был сам решить за него. В списке контактов имя «Эрик» стояло всё так же — без сердечек, без смайликов. Просто «Эрик». Палец дрогнул, и он нажал вызов. Гудки тянулись слишком долго, и Ники уже хотел сбросить, когда в динамике раздался сонный, чуть охрипший голос: — …Ники? Ты в курсе, который час? Ники фыркнул, откинувшись на спинку скамейки. — У меня ночь. У тебя что? Завтрак? — Седьмой час утра, — зевнул Эрик, и Ники почти увидел, как тот наливает себе кофе. — Ты решил заменить мне будильник? — Что-то вроде, — пробормотал он, и тишина на секунду снова придавила. Эрик не торопил. Просто ждал. Ники вдохнул глубже, сжал телефон и наконец выдохнул: — Я встретил Ичиро. На том конце замолчали. Потом раздался тихий вздох: — Ну, это многое объясняет. И слова сами полились. Про то, как голос Ичиро врезался в память, как он сидел потом в своей комнате с лезвием в руке, как смех вдруг перешёл в истерику. Ники говорил быстро, будто боялся остановиться и захлебнуться в собственных мыслях. Эрик слушал. Иногда вставлял короткое «угу», иногда задавал вопрос — не для того, чтобы вытянуть детали, а чтобы Ники чувствовал: его слышат. — Я всё ещё это делаю, Эрик, — сорвалось у него. — Я думал, что бросил, что оставил всё это в прошлом. Но вот — и снова. Если бы они узнали… если бы Эндрю, Аарон, Нил… — Перестань, — мягко перебил Эрик. — Ты опять решаешь за других, кого им любить и кого отвергать. Дай им право выбрать самому. Ники замер. Горло перехватило, но в груди стало чуть свободнее. — Ты слишком добрый, — тихо сказал он. — Нет, я просто твой друг, — отозвался Эрик. — И если ты думаешь, что я позволю тебе хоронить себя под масками, то сильно ошибаешься. Они замолчали. Где-то неподалёку щёлкнула лампа, и ночной воздух обжёг лицо. — Я боюсь, Эрик, — признался Ники почти шёпотом. — Боюсь, что с Ичиро это снова будет слишком близко. Эрик усмехнулся — легко, даже чуть озорно: — А может, это как раз то, что тебе нужно. Ники сжал губы, качнул головой. — Он мафия. — Тем интереснее, — ответил Эрик. И хотя в его голосе прозвучала шутка, Ники знал: друг будет снова и снова подтолкать его к этой границе. Телефон потеплел в руке, и в первый раз за весь день Ники почувствовал, что дышит чуть ровнее. Ники отключил звонок и какое-то время просто сидел, глядя в экран. Слова Эрика застряли где-то под кожей, шевелились, как живые. Воздух был всё тот же — холодный, но теперь чуть менее вязкий. Он встал со скамейки и медленно пошёл вдоль тёмной аллеи кампуса, погружённый в собственные мысли. Фонари становились всё реже, а дорожка заворачивала в старую часть кампуса, где корпуса стояли давно пустыми. Ники здесь бывал редко — тишина была почти глухой, лишь ветер шуршал в сухой листве. И вдруг — звук. Негромкий, будто кто-то закашлялся. Он остановился. Прислушался. Снова — хриплый, надсадный вздох. Ники шагнул в сторону, заглянул за угол старого хозяйственного блока. Там, в тени, на земле сидел человек. Капюшон сдвинулся на затылок, лицо было в крови, рубашка распахнута и пропитана тёмными пятнами. Он опирался на стену и медленно сползал вниз, будто силы уходили каждую секунду. — Эй! — Ники опустился на корточки рядом. — Ты меня слышишь? Чужой взгляд поднялся. Свет от фонаря едва цеплял его глаза — мутные, усталые. — Уходи… — прошептал он. — Просто уходи. — Ни черта, — тихо сказал Ники. — Ты истекаешь кровью, чувак. Он оглянулся. Пусто. Никого. Если позвать кого-то из Лисов — вопросов не оберёшься. Прятать такого человека — риск. Но смотреть, как кто-то медленно умирает, он не мог. — Держись, — сказал он и сунул незнакомцу руку под плечо. — Поднимайся. Тот не сопротивлялся. Он был слишком слаб, чтобы спорить. Путь до общежития занял вечность. Ники тащил его, как мог, по пустым коридорам, стараясь идти там, где нет камер. Сердце колотилось: если кто-то выйдет — всё, конец. В своей комнате он захлопнул дверь на щеколду. Незнакомец рухнул на кровать, едва дыша. Ники кинул взгляд на аптечку — та уже лежала на столе, с утра ещё не убранная после его собственных перевязок. Только сейчас Ники удосужился рассмотреть человека. Тот был выше его сантиметров на десять, с тёмными кудрявыми волосами, и если не обращать внимания на синяки и кровь — чёрт возьми, это же грёбаный Жан Моро. Ники был, мягко говоря, в шоке. Что здесь, за столько километров, забыл Жан? — Жан… я же не ошибаюсь? Ты вообще что здесь делаешь? — спросил он, доставая бинты и ножницы. — Неважно, — выдохнул тот. И Ники почувствовал запах алкоголя. Мало того что тот был избит, так ещё и пьян. — Уже не важно… — устало сказал он. Голос был низким, хриплым. В нём не было угрозы — лишь усталость и боль. Ники не стал настаивать. Снял с него кофту, аккуратно разрезал футболку — снять её нормально не представлялось возможным. Под тканью — глубокая рваная рана на боку, несколько синяков. Кровь уже подсохла, но всё равно сочилась. — Чёрт, — пробормотал Ники. — Тебя бы в больницу. — Нет. Никаких больниц, — резко. — Ни слова. Понял? Ники сжал губы. Он слишком хорошо знал этот тон — тот, которым говорят люди, у которых за спиной что-то опасное. Но всё равно продолжал. Смочил марлю, начал осторожно очищать рану. Жан едва шевелился, только иногда зубы сжимались от боли. — Придётся наложить повязку, — сказал Ники. — Иначе ты тут мне просто истечёшь. Он работал молча, привычными движениями. Кожа Жана была горячей, словно его трясло. — Так как тебя сюда занесло? — наконец спросил Ники, закрепляя бинт. — Не помню, — чуть замялся он. — Да и правда… это уже не важно, — прозвучало почти на грани слёз. — Ага, — Ники скептически посмотрел, но не стал допытываться. — Ладно, Жан. Сегодня ты живёшь у меня. Завтра решим. Жан дёрнулся, будто хотел возразить, но потом просто закрыл глаза. Ники выдохнул, откинулся на спинку стула. Его собственные руки всё ещё дрожали — от напряжения, страха, адреналина. Но под всем этим было странное ощущение: впервые за долгое время он делал что-то, что имело смысл. Он посмотрел на спящего раненого. «Что же с тобой случилось, Жан?» — подумал Ники. Но задавать вопрос не стал.