Летом

Витя был зол. Он яростно скидывал вещи в большую спортивную сумку, ходил по комнате кругами и пинал разбросанные по полу книги. Он планировал провести последнее свободное перед университетом лето в окружении друзей, девушек и алкоголя сомнительного качества, который заставляет желудок сворачиваться в тугой ком, а голову взрываться в феерии чувств. Хотелось беззаботно гулять дни напролёт, не считая дни до злополучного сентября – у него не было ни капельки желания поступать, а уж тем более получать вышку! Зачем, если можно подкрутиться, устроить парочку темок и жить припеваючи. Не в том времени он живёт, когда существует резкая необходимость в учёной степени и сотни корочках – вполне хватило бы его харизмы, мастерства убеждения и наглости для устройства жизни. Однако родители не понимали – они желали для горячо любимого Витеньки всего наилучшего (не криминального! Ни в коем случае, Витя!), и, как бы Пчёлкин не хотел, он не мог разочаровать их. Чисто их принципа. Просто потому, что им было чертовски тяжело вырастить ребёнка в условиях скудного материального состояния, из которого они потихоньку начали выбираться только в последние года; им было чертовски тяжело воспитывать неугомонного маленько Витю, жаждущего получить всё, до крохотной крупицы, родительское внимание; им было тяжело, и парень это понимал. Хотел отплатить той же монетой. Поэтому и школу окончил неплохо, и вступительные написал хорошо. Поэтому прямо сейчас, вместо того, чтобы воплощать грандиознее планы в жизнь, собирается в деревню. Пахать картошку, поливать горох. И дальше по списку. Скрипнула дверь. — Витенька, ты уже собрался? — матушка тихой кошачьей походкой (Витя поражался тому, как, не смотря на возраст, женщине удается сохранить удивительную грацию) подкралась сзади и положила теплые руки на плечи. В её голосе чувствовалась неуверенность и вина за отобранное у сына лето. Витя выдавил лучезарную улыбку. — Да, мам, — Парень развернулся и перехватил материнские ладони в свои. — Когда мы уже поедем? Так давно в деревне не был... Соскучился, представляешь? — Папа сказал, что машину сходит проверить и можно загружаться... — она нерешительно прикусила губу и в полголоса произнесла: — Ты не обижаешься на нас? — За что? — в груди неприятно сдавило. Пчёлкин задержал дыхание. — За то, что мы тебя на дачу работать отправляем. Но ты тоже пойми, мы не молодые уже... Нам тяжело без тебя будет, да и работа... — Ты что, мам? Как я могу обижаться! — Витя недоуменно выпучил глаза. — Я только рад вам помочь. Всё. Не говори ничего такого! Ты то уже всё собрала? Что-то ещё нужно сделать? — Нет-нет. Я уже всё... — женщина помолчала пару секунд, а потом развернулась и вышла из комнаты, явно умолчав о чем-то ещё еле уловимом и напряжённом, проскальзывающим в её тяжёлом вздохе и сутулой походке. Витя растерянно погрузился в думы. Он не сомневался в материнской проницательности и в том, что она наверняка догадается о всех недовольствах, спрятанных за маской радости, но столкнуться с этим лицом к лицу оказалось тяжелее... Больнее. Парень взмахнул головой, выкидывая все разрушительные мысли куда подальше, и, резво схватив сумку, кинулся в коридор. В целом, в дереве не так уж и плохо: природа, свежие овощи с грядки и местные. Витя же сам хвалился своей коммуникабельностью! Найдёт себе компанию. Наверное. По приезде на место назначения витина уверенность в счастливом лете сократилась, однако не исчезла окончательно. Пусть и разбитую дорогу обрамляли старенькие домишки – в последний раз, когда он тут появлялся, картина выглядела менее печально –, половина из которых была развалена, соженна и растаскана; а изредка выглядывающие с горбатых лавочек старожилы, по угрюмому взгляду коих можно было сделать выводы о том, что в этой деревне они живут не одно десятилетие, а может даже и не одно столетие, отпугивали. Пусть никого хотя бы примерно напоминающего юношу или девушку Витя не заметил (от этого он приуныл в большей степени и досадно вцепился в хлипкие горшочки с рассадой посильнее). Всё-таки это было то место, где он провёл многие годы своего детства. Где научился рыбачить и кататься на велосипеде, где впервые попробовал стащенную у соседей малину – самую вкусную в его жизни –, где целовался со страшненькой, но безумно живой и яркой девчонкой, спрятавшись за заброшенным колодцем... И не только с девчонкой!... Ах, одно из самых пугающих, стыдных и одновременно будоражащих воспоминаний было связано с деревней: это был июль, Вите было четырнадцать. Ему, темноволосому сокрушителю ещё совсем по-детски трепетного сердца Пчёлкина, чёрт знает сколько! Но не намного больше... Это точно. В голове этот момент отпечатался размытым силуэтом тяжёлого ботинка на пыльном полу заброшенной сторожки, в которую ребята забрались подальше от посторонних глаз, и горькими душевными дифирамбами. Вроде бы, это предложил Витя – захотелось потренироваться... Их заметили. Витин отец. Честно говоря, парень всеми силами постарался забыть то, что произошло в тот день. Его хорошенько отлупили, не смотря на все убеждения о том, что им двоим просто не хотелось позориться перед девушками. ("Европейская пропаганда!" — негодующе вопил отец. — "Потренироваться решили, негодники!...") О судьбе товарища Витя не спрашивал – хватило вида с ярким тумаком на его щеке. Больше они не общались. Сначало так показалось правильнее – без постоянного маячущего рядом кареглазого напоминания о поцелуе, можно было побыстрее всё забыть и с чистой душой жить дальше. Через некоторое время от одиночества и распирающих грудь противоречий он лез на луну и выл на стены. А потом Витя слёг с температурой на неделю от переживаний. Уехал. И сделал всё для того, чтобы больше не приезжать. До сегодняшнего дня. Машина, издав клокочущий звук, остановилась, отвлекая Витю от нахлынувших мыслей, чему он несказанно обрадовался. Парень не горел желанием вспоминать, а уж тем более так ярко переживать в голове тот случай – с гулкими родительскими криками, застрявшими в ушах, кажется, навсегда, и чётким отпечатком чужих влажных губ на своих. Странно это конечно всё. — Вот и приехали!... — Отец бережно погладил руль и обернулся на Витю. — Давай, парень, вставай, будем сумки в дом таскать. Только надо побыстрее управиться. Я сразу же в город обратно поеду. Надо кое-что по работе доделать. На выходных вернусь, так что не дрейфь! Небольшой деревянный домишка, доставшийся от какой-то двоюродной прабабки, вызвал неожиданный прилив нежности, окончательно убивший всю неловкость и растерянность от недавних размышлений. Весь мир показался маленьким и уютным, светлым и улыбчивым, заключённым в этот серый, покосившийся от времени и невзгод дом. Витя неспешно зашёл в ограду, кинул тяжёлые сумки на землю и, прислушавшись к отдаляющемуся моторному гулу, глубоко втянул воздух в лёгкие. Первые дни ему было не до общения. Пчёлкин трудился на огороде, приводил в порядок участок. Они с отцом разобрали наваленные на заднем дворе обрезки каких-то досок, дрова. Отремонтировали веранду, так что теперь, вечерами, закончив все домашние дела, Витя расслабленно сидел в кресле, попивая чай. Вокруг царила темнота – он выключал лампочку и зашторивался –, чтобы насекомые не налетели и атмосфера располагала. В понедельник родители уехали, оставив после себя идеальный порядок, кастрюлю борща и несколько записок на холодильнике с чёткими инструкциями по выполнению домашних обязанностей. Без них стало душещепательно скучно, поэтому было принято решение о штурме здешнего магазинчика и поиске новых приятелей. Витя выбрался из дома ближе к вечеру, когда температура на улице упала ниже тридцати градусов. Захватив авоську и ярко синюю кепку. Парень неспешно бродил по знакомым узким улицам, разглядывал изменившееся за несколько лет места: любимое озеро поросло камышами, и было видно, что его давно никто не посещал; пустынно выглядывала детская площадка с качелей, за которую дрались до синяков и кровавого носа; а возле дощатого сарайчика, который построил кто-то из местных для проведения музыкальных вечеров, всё-таки толпилась небольшая кучка подростков. Всё было абсолютно по-другому, но всё ещё уютно. Местный магазин – По ощущениям путь до него у Вити занял не больше пяти минут, а по факту, на удивление, прошли все сорок – встретил его тюлевой занавеской, ударившей по лицу, запахом чего-то тухлого и не особо съедобного. За прилавком никого не было, поэтому Витя, рассудив, что продавец вышел покурить, принялся разглядывать товар. Прилавки пустовали, но из имеющегося парень выбрал себе пару сортов шоколадных конфет и головку вроде бы качественного сыра. — Здравствуйте, — Витя вздрогнул от неожиданно раздавшегося позади голоса, а потом мысленно отвесил себе подзатыльник за то, что в последнее время слишком часто пялится на всё подряд, совершенно не замечая окружающих людей. — Здрасте, а положите пожалуйста вот этих конфеток и... — Он повернулся и застыл. Тот, о ком Пчёлкин недавно вспоминал с сердечным содраганием и горечью, стоял за прилавком, вальяжно пожёвывая незажённую сигарету. Вот и встреча! — Что и? — Парень, как решил Витя, не узнал давнего товарища, продолжая стоять с нечитаемо пустым выражением лица. — И... Сыр. Вот этот. В синей упаковке... Пожалуйста. — Ага, — бывший друг кивнул. Он медленно достал целлофановый пакетик из шкафчика и стал накладывать конфеты. В гробовой тишине он управился со сладостями и потянулся к сыру. — А ты... А вы... — Витя поправил кепку и громко проглотил вставший посреди горла ком. — Здесь живёте? То есть, не на лето приеха... Ли... — На лето. Бабуля заболела, попросила помочь с магазином и домом. А ты тут какими судьбами, Витя? — Я думал ты меня не узнал... — Пчёлкин не знал куда себя деть, оттого схватился за кошелёк и начал судорожно пересчитывать купюры. Взгляд Валеры потяжелел. — Как я мог тебя не узнать? — Парень с шумом открыл закрыл холодильник. — А ты как здесь? — Да я тоже, знаешь... Родители попросили помочь. Как дела?... — Нормально. Тут всё потихоньку, в отличие от города, где все всегда куда-то спешат, за чем-то гонятся. В иной раз посмотришь, и появляется огромное желание спросить зачем и для чего вся эта галиматья, вся эта спешка. Как в муравейнике. — Ну да... Хотя мне нравится. Всё быстро, чётко. А деревенька зарастает! Уже ни купальника нашего нет – помнишь его? –, ни площадки... Грустно как-то. — Молодых почти не осталось. Приезжих, правда, достаточно, поэтому не всё так заброшено на самом деле. — М-да. — А почему не приезжал так долго? — Дела были, — Витя задумался. А действительно почему?... На самом деле. — А почему ты перестал со мной разговаривать тогда? — Да я... Просто... — Витя не знал что сказать. Слишком уж внезапно всё это было. Он запутался. Заблудился в своих переживаниях и чувствах. — Прости. Мы ж мелкие были тогда. И я... Короче, повёл себя как малолетний дурак. — Ай, ладно, — Валера отмахнулся и, щёлкнув счётами, весело улыбнулся. — Что взять-то с нас было? Реально как идиоты были! Ну, и Бог со всем этим. — Ага! — Витя положил деньги, переложил продукты в свою сумку. — А ты тут до скольки торчать будешь? Может сходим куда-нибудь? — Часть невидимого груза спала, но лёгкое напряжение всё ещё царило в воздухе. — До семи. Пойдём. В компании Филатова было приятно. Он удивительным образов захватывал всё внимание и умудрялся заставить Пчёлкина позабыть о времени, заботах и переживаниях. На первый взгляд он казался невзрачным и хмурым, но Витя знал – стоит только слегка залезть в душу, лишь немного приоткрыть завесу толстокожести, и можно погрузиться в удивительно разнообразный внутренний мир парня, блистающий и манящий. Витя чувствовал себя светлячком, манимым тусклым светом лампы накаливания. Мысли о неловком случае из детства иногда закрадывались в голову ржавым налётом, но очень быстро отметались. Их маленькая шалость перестала казаться страшнейшим и ужаснейшим секретом. Теперь это просто было. Было, как блеклый шрамик на витиной руке, на который когда-то он боялся даже мельком взглянуть, а теперь не помнил, как он появился. Витя погружался в феерию радости и восторга, когда Валера таскал его на поле: там они купались в неглубоком озере, спрятанном за небольшой лесопосадкой и на солнце отражающем солнечные лучи и приобретающем мягкий золотистый оттенок, ловили лягушек, курили мерзкие смольные сигареты из ларька, где подрабатывал Филатов, и пили. Они отходили подальше от озера, ближе к тюкам свежего сена, расстилали одеяла и выуживали настойку, которую Валера доставал через знакомого деда. На вопросы о том, почему необходимо так далеко отходить от воды, Филатов рассказывал байку о том, как несколько алкашей решили искупаться по белочке и утонули. Витя не знал, правда ли это, потому что ни разу не слышал такую сенсационную для глухой деревни новость, но безропотно кивал и глупо улыбался – Валера говорил достаточно убедительно, твёрдо и басисто, чтобы по спине пробежал табун мурашек от представленных картин с жестокой участью, а ещё, чтобы почувствовать неожиданно ускоренное сердцебиение и копошение чего-то острого в груди. — Витя, а у тебя есть мечта? — Валера, когда выпьет, становится до ужаса мечтательным и притяжательным. Он растягивает гласные в словах и узвончает "т", "л" и "д" на конце, задаёт глупые вопросы и громко смеётся с глупых витиных историй, ложится на бок, переодически погружаясь в лёгкую дрёму, и обнимается так крепко, что хрустят рёбра. — Потому что у меня есть... У меня она лет с пятнадцати, наверное. Такая глупая, но я почему-то так хочу её осуществить! В общем, ужас... — Чего? — Пчёлкин смотрит на заходящий солнечный диск и собирает остатки сил, чтобы встать и пойти домой – комары заедают. — Мечта?... Да есть, вроде... Ну, она у меня такая. Обычная. Хочу денег много. Чтобы не жить в нужде. И чтобы дети мои, если будут, не нуждались ни в чём. И родители тоже... Она вроде бы слишком... Ну. Материальная на первый взгляд. Но я так не считаю! Деньги, понимаешь, Валер, не всегда ведут к... Ну, к этому всему материальному и неправильному. Вот хочу я быть богатым. Но в первую очередь для того, чтобы осчастливить близких: обеспечить им достойную жизнь, позаботиться об их здоровье. Конечно, я хочу себе дом и мерин, но это разве плохо? Плохо ли мечтать о высоких целях? Вот убивать плохо... Хотя смотря кого. — В смысле? — Ну, вот есть нацики, убийцы, насильники. Если убить кого-то такого, испорченного, разве мир не станет лучше? — Но тогда ты сам станешь убийцей. Это как будто замкнутый круг. — Да. Я стану убийцей, но это... Другое, короче! Убив одного можно спасти многих! — Э-гей! — Валера перевернулся на спину и растянулся на всё покрывало, отодвинув Витю на самую траву. — Это ж философия Раскольникова! Он же тоже бабку убил, чтоб доказать, что, типа, право имеет. Что, если он убьёт её, такую злобную и стрёмную, то всем лучше будет. — Не читал, — или читал? Пчёлкин не помнит. У него в голове только колокольный перезвон из валериного голоса и туман от настойки. — Так, а в чём он не прав? — Он своим поступком себя погубил. Понимаешь? Себе плохо сделал, в себе душу извёл!... Короче, выкидывай этот бред из головы, Вить! Такие ужасные люди, как... Как ты сказал: "испорченные"?... Они должны получить по заслугам исходя из закона. В тюрьме сидеть и батрачить там на лесопилке до конца жизни. Вот так-то. Я так считаю, — Валера приподнялся на локтях и мягко опустил руку на плечо Вити, который от такого действия гибко выгнулся и прикрыл глаза. — Мы о мечтах говорили, к слову. Нормальная у тебя мечта. — А у тебя что там за мечта была? — Свобода! — Размыто ответил Валера. — Что ты имеешь в виду? — Хочу, чтобы люди были свободными. Чтобы их не обременяло мнение окружающих, чтобы... Чтобы я не должен был быть таким, каким от меня требовали другие. — Вроде понял, а вроде и нет. Башка уже гудит. Пойдём домой, а? — Пойдём... Парни собрали вещи и неспеша двинулись в сторону деревни. На землю уже спадал предсумеречный туман. Стало прохладно. Алкоголь понемногу начал выветриваться, однако мир вокруг Витя всё ещё видел обрезками и урывками, как будто всё было сшито руками крайне безответственной швеи из огромных неровных лоскутов самой разнообразной ткани. Разговаривать больше не хотелось – было приятно вот так идти рядом, пытаться словить чёткую картину окружения, слушать сбитое дыхание Валеры и его редкий задумчивый еле слышимый шёпот. Пчёлкин вспомнил о свободе и представил себя в том мире, о котором мечтал друг. Независимость от окружающих. А насколько вообще можно быть независимым? Можно ли отнести к этому убийство преступников и рассуждения этого Раскольникова, которые Валера с таким рвением забраковал. Получается, и его, Валеры, мечта в чем-то не идеальна? Витя не знал. Филатов невесомо коснулся витиной руки, задержал свои пальцы на чужих непозволительно долго. Почему-то резко в груди зажёгся пылающий фонтан риска. Рот сам открылся, а язык извернулся, извлекая опаляющие внутренности слова: — Валера, а в твоём свободном мире нас бы родичи отлупили за тот поцелуй? — Нет, — Резко ответил он. И снова прикосновение кисть об кисть. — Почему? — Потому что им бы дело не было до того, с кем мы целуемся. Тебя же никогда не ругали за поцелуи с девушкой? Ответь мне. — Нет. — Вот и за поцелуй с парнем не было бы ничего. Какая кому была бы разница с кем, если из чистых и нежных побуждений? — Как-то слишком... Идеально. — ты думаешь? — Наверное. Хотя не знаю. Я... Я не хотел, чтобы тогда всё вышло, как вышло, — Витя сильно укусил нижнюю губу, заставляя себя заткнуться. Он итак наговорил лишнего. — Я тоже! Я вообще всё по-другому хотел. Я... Давай ещё один раз? — Чего?! — Парень отшатнулся назад на пару шагов и испуганно замотал головой. А потом, расскрасневшись и задрожав, схватился за футболку Филатова. Потянул на себя. — Фил! Ты! Ты! — Он встряхнул друга за грудки и закричал, не в силах больше сдерживать разрывающуюся бомбу и тысячу ураганов: — Как же сложно, — А потом врезался своими губами в его. Витя растворился. В то мгновение, когда его рот накрыл рот Валеры, обрушилась вся солнечная система. Весь космос из неизмеримого пространства превратился в маленькую практически невидимую точку, потому что никак иначе вдруг сжавшееся тело и остановленное кровообращение он объяснить не мог. Валера бережно обнял за плечи, и Витя чуть не свалился на землю – это тяжело. Тяжело испытывать столько всего одновременно, столько неизвестного и неизученного, и настолько, что легче оторваться от Валеры и прострелить себе голову. Тяжело справиться с гамом орущих дум, ни одна из которых не могла ни в словах, ни в картинках, ни в цифрах объяснить то, что происходит. Поцелуй отдавал привкусом вишнёвой настойки, ужасного табака и чего-то особенного. Чем-то таким, чем обладает только Валера. Это не вкус и не запах – это нечто большее. Особая энергетическая сила, интенсивно затягивающая омутом. Пчёлкин больше не мог отдавать себе отчёт в действиях, провалившись с головой в какофонию экстаза, нежности и безграничной трепености. Он жался к Валере, блаженно бегая руками по его шее, плечам и предплечьям, громко и недовольно вздыхал, когда заканчивался воздух и приходилось отрываться на пару мгновений. Он чуть не умер за эти мимолётные и в то же самое время неисчерпаемо долгие минуты. Что-то с треском и грохотом перевернулось и разукрасило вселенную в другие цвета. Витя любил. По-настоящему. Со всей страстью и искренностью. — Витя, — Мягко пропел Валера, отстранившись. — Витя, ты такой... — Замолчи, — у Пчёлкина земля из-под ног ушла из-за этого сладко сорванного тона и слезливого взгляда. — Замолчи, пожалуйста. И вообще ничего не говори больше. — Ладно, — Валера растянулся в широченной улыбке и чмокнул Витю в щёку. А потом в нос, лоб, ещё раз в щёку и в губы. — А знаешь. Лучше говори. Иначе я умру, правда, Валера. С тобой невозможно, блять. — Совсем-совсем невозможно или терпимо? Витя не ответил. Он понял, что тогда, в той сторожке, он не нуждался в тренировке в поцелуях – он совершенно не стеснялся показаться неумехой в глазах какой-нибудь девочки. Валера – другое дело...