Подсолнухи

      Сяо Чжань в ужасе смотрит на две полоски, кровавыми царапинами проступающими на крошечной палочке белого картона — настолько узкой, что одно неверное движение пальцев — и она сомнётся в его руке.       Рука трясётся. Так сильно, как будто Сяо Чжань вдруг стал припадочным. Так сильно, что руке даже больно, и прямо от сердца идёт эта боль.       Так сильно, что две красные царапины, всё отчетливее проступающие по центру картонной ленты, прыгают и пляшут на ней.       Сяо Чжань аккуратно, будто ядовитое насекомое, кладёт картонку на край фаянсовой раковины и смотрит на неё с ужасом, всё ещё надеясь, что ему показалось, что это просто какой-то глюк… например, сам тест бракованный, или с глазами у Сяо Чжаня беда, или он сделал что-то не так, где-то ошибся, и тест наврал, напутал…       Ведь это же не может быть правдой. Ведь он всегда предельно осторожен, и Ибо полностью поддерживает его. Ведь они оба принимают таблетки, чтобы этой ситуации не допустить. Они очень тщательно следят за этим — их карьеры находятся сейчас на самом взлёте, ещё совсем немного усилий, и они оба будут стоять на вершине этой неприступной горы.       Поэтому это просто не может быть правдой. Не с ним! Не сейчас!       Но две полоски предательски темнеют прямо на глазах, будто бы насыщаясь его непониманием, его паникой, его страхом.       Сяо Чжань не хочет… Он сейчас не готов. Да если честно, и вообще никогда не был. С тринадцати лет (небо! прошло уже двадцать лет), как только Сяо Чжань узнал, что он омега, к такому он был не готов!       А сейчас, когда только-только начались съемки в новой дораме, когда Сяо Чжаню исключительно всё нравится в этом проекте: и режиссер, и каст, и сюжет, и время, и место… Когда Сяо Чжаню, наконец, нравится в этом времени и в этом месте он сам…       После того, как Ибо снялся в «Банкире», Сяо Чжань мечтал сыграть что-то такое же мощное. И вот — всё получилось. Съемки идут полным ходом: день за днем, сцена за сценой, реплика за репликой, кадр за кадром, и он растворяется в этом… Он уже настолько привык, настолько слился со своей работой, что почти на каждых съемках он чувствует себя так, будто весь каст на время становится ему семьей… И он вообще не готов сейчас всего этого лишиться.       Его семьёй…       Его семья карабкается сейчас по красным скалам Невады — там, где воздух дрожит от жары, а небо такое огромное, что Ибо наверное чувствует себя песчинкой, затерявшейся в этом огромном пространстве, а может… богом, покоряющим мир.       В Неваде… где-то в другом мире, настолько далеком и чужом, что между ними не только километры. Между ними — время.       Сяо Чжань так до конца и не может понять, как это возможно: как возможно, что утром, когда он со скоростью звука бежит к машине и лихо запрыгивает в салон, чтобы ехать на работу, там, на краю земли, где по какой-то случайности сейчас находится его муж, только начинается ночь.       Да и не по случайности… Ибо долго к этому готовился. Сяо Чжань помнит, как сияли его глаза, когда его вновь пригласили... В них была не просто радость, не просто азарт новой работы. В них был голод: тот самый голод, который заставляет Ибо забывать про сон, про еду, про всё. Забывать про…       Для Ибо никогда не существовало невозможного. Он много работал, так много, что Сяо Чжань иногда забывал, что у него есть муж.       Ибо ждал, Ибо готовился, а Сяо Чжань что?       Будто бы он работал меньше. Будто бы он не рвал связки на репетициях и не падал без сил после шестнадцатичасового съемочного дня; не стискивал зубы, когда продюсеры говорили: «Омега? Ну… разве на второстепенную роль». И теперь, когда он доказал, что может наравне с альфами быть на вершине, когда с ним считаются, его уважают, он должен всё это отдать, просто вложить в какую-то точку, сидящую у него внутри?       Сяо Чжань давно смирился с мыслью, что омега из него получился… бракованный. Нет в нем плавности — только острые углы. Нет покорности — только упрямство, за которое даже школьные учителя когда-то называли его «трудным». Нет желания покориться, подчиниться, уступить — только ярость, когда ему пытаются указать на его «место». Он готов сдаться только одному человеку, да и то он знает, что полностью держит ситуацию в своих руках.       Сейчас руки опускаются, вмешался кто-то третий, тот, на кого повлиять Сяо Чжань не в силах.       Он приваливается спиной к холодному кафелю отельной плитки и медленно сползает на пол. Всё это время его глаза не отрываются от узкой полоски, лежащей на краю раковины. У нее твердый синий краешек, чтобы удобнее было держать: люди позаботились, чтобы Сяо Чжань не намочил, не испачкал себе пальцы, а сама полоска почти сливается с блестящим фаянсом. Она тоже глянцевая, гладкая, чем-то покрытая — видимо, для того, чтобы её не размочило, чтобы тест после того, как он просохнет, можно было сохранить. Спрятать. Прижать к сердцу. Отправить в чертову Неваду, к чертовому мужу, свалившему куда-то на край земли…       Люди, придумавшие этот тест, позаботились об этом. Люди, блядь, позаботились, а вот собственный муж — нет! И вот теперь две красные полоски, уже отчетливо и резко проявившиеся по центру узкой белой картонки с усмешкой смотрят на Сяо Чжаня и разделяя жизнь на «до» и «после», объявляют ему приговор.       Кафель леденит кожу сквозь тонкую ткань рубашки — Сяо Чжань даже не успел переодеться. Вернувшись в отель он тут же решил сделать этот чёртов тест, откладывать и врать себе стало уже невозможно, ведь симптомы нарастают, катятся на него, как снежный ком… Его мутит уже неделю, а по утрам немилосердно тошнит, его соски стали чувствительны настолько, что даже шерстяной костюм, в котором он сейчас снимается, причиняет почти боль, он стал острее чувствовать запахи, хотя до течки ещё далеко, уже неделю он чувствует странную опустошенность и сонливость, ничем необоснованную смену настроения, что было бы вполне естественно, не принимай он таблетки, которые все эти гормональные всплески призваны были нивелировать и заглушать. Что всегда и происходило. Вот только с беременностью эти таблетки справиться уже не могли.       Но ведь Ибо не знает…       Мысль бьется в голове как оправдание, как разрешение, как… решение.       Всего четыре часа — и он сможет вернуться к привычному бешеному расписанию своей жизни, к съемкам, к карьере, к…       Сяо Чжань болезненно стонет, прижимая ладони к худому, плоскому животу. Папа всегда говорил: «Ребенок всё чувствует, сынок. Даже когда он всего лишь капля в твоей утробе. Он уже знает, любишь ты его или нет…»       Его пальцы непроизвольно сжимают край рубашки. Что сейчас чувствует это нечто, находящееся у него внутри — ещё пока и не человек, наверное… ещё только сгусток души, какой-то бессмертной субстанции, которую и описать то никто не в силах. Ведь раз он появился внутри него, раз выбрал Сяо Чжаня, то он уже чувствует себя любимым, долгожданным, нужным.       А Сяо Чжань… хочет что…?       Он хочет не чувствовать его?       Он хочет его лишиться, убить…?       Сяо Чжань скрючивается на полу замороженной креветкой, прячет голову в коленях, стискивает себя трясущимися руками и закрывает глаза.       Ибо… Сяо Чжань любит мужа до потери пульса, до маниакальной болезненности, до остановки сердца, хотя… Ибо говорит точно так же. Это вообще-то его слова. Всегда, с того самого дня, как Сяо Чжань перестал вести с собой жестокую борьбу и отпустил свое тело, которое рвалось навстречу Ибо. Он говорил так всегда.       «Я люблю тебя».       Так просто, как будто Ибо знал это уже изначально, как будто он уже родился с этим чувством и давно к нему привык.       «Ты сокровище. Ты невероятный. Ты самый лучший. Я буду рядом всегда…»       Ибо кутает в объятия, забирает себе, возносит на небеса… Сяо Чжаню иногда кажется, что его муж — бог. Сяо Чжань знает, что так кажется не только ему, он не может не знать о той невероятной популярности, которой добился Ибо.       А сегодняшняя фотография, которую Ибо выставил в соцсети… Сяо Чжань весь небольшой перерыв, вместо того, чтобы повторять роль, не мог оторвать взгляд от экрана. Ибо лохматый и кудрявый, совершенно не похожий на звезду и… какой-то совершенно фантастический. Такой, что замирает сердце и нечем становится дышать. Пальцы Сяо Чжаня сами собой двигались по теплому стеклу, увеличивая изображение, просто чтобы рассмотреть.       Сяо Чжань знает, что так делает не только он, что так делают еще миллионы людей во всех уголках земного шара.       Как вообще можно быть таким? Как можно отдавать такое — всем? Ведь это же секс в чистом виде. Как Ибо удается, не делая ничего, ровным счетом ничего, просто пристально и равнодушно глядя в камеру, переворачивать людские сердца. Эти губы покусанные — Сяо Чжань читал в комментариях, что возможно, это следы страсти, что Ван Ибо, будучи так далеко от мужа, вполне мог бы ему изменить…       Сяо Чжань даже не думает об этом. Он знает, что это невозможно. Он знает, что это от напряжения. Он знает, что Ибо вчера пришлось очень трудно и когда они утром связывались друг с другом, тот он специально не показывал Сяо Чжаню своих израненных рук.       А глаза эти разные — один волчий, другой — персиковый лепесток.       И нос обгорел, а под глазами — веснушки…       У их сына, возможно, будут точно такие же глаза. Или глаза будут, как у Сяо Чжаня, наверное, Ибо хотел бы, чтобы это было именно так… Ну ладно, он вообще-то не против, а от Ибо он пусть тогда заберет форму носа, и мягкость щек, и чувствительность губ, и невероятную мужскую силу, которая сквозит в каждом движении, в каждом взгляде его фантастического отца. Пусть в нем будет как можно больше Ибо, любого… веселого и грустного, стремительного и упорного, решительного и бесстрашного! Его Ибо. Самого лучшего человека на земле.       Интересно, он будет альфой или омегой?       Если омегой… Сяо Чжань научит его петь и рисовать. Они купят уютный домик на побережье, и их маленький сын будет бегать по пляжу, оставляя на мокром песке следы своих маленьких ножек, а вечерами они все вместе будут наблюдать, как расплавленный солнечный круг медленно растворяется в воде, окрашивая мир золотисто-сиреневатой размытой акварелью.       Если альфой…       Тогда Ибо будет учить его танцевать и кататься на скейте, они будут ездить на скалодром и лихо нырять с пирса. Их сын будет таким же сильным и неудержимым, как и его отец, а Сяо Чжаню придется волноваться за них обоих, хотя его сердце вряд ли может биться сильнее, чем это происходит сейчас.       Да и с работой всё не так безнадежно. Их с Ибо общий директор уже давно намекает, что имиджу их пары ребенок только пойдет на пользу, сделает их идеальную семью некоторым эталоном, символом изменившегося мира. Да, возможно Сяо Чжаню будет сложнее справляться с работой. Да, он некоторое время будет ограничен в выборе ролей, а на время второго и третьего триместра ему, скорее всего, придется уйти на телевидение… Ну и что? Зато их семья станет полной. Сяо Чжань прекрасно знал, что хоть Ибо и никогда ему не говорил об этом, он видел, чувствовал, что тот всегда очень хотел детей. Да и как он мог говорить — ведь стоило ему даже предположить такую возможность, Сяо Чжань тут же шипел на него потревоженной змеёй.       Сяо Чжань знает точный момент, когда это случилось. Тот вечер, последний вечер перед отъездом Ибо…       Сяо Чжань работал, у него были ночные съемки, и он никак не мог сбежать… Не мог даже проводить. И Ибо приехал в Shanghai Film Park сам, скрывшись от фанатов за визором темного мотоциклетного шлема.       Ибо вообще держал в тайне дату своего отъезда в Америку, и тут это сыграло на руку — они смогли пару часов побыть вдвоем, хотя на съемках Сяо Чжань себе такого никогда не позволял.       Но тут, чувствуя на себе голодный жар дыхания мужа, никаким таблеткам уже было не справиться — вход сам собой увлажнился и запульсировал, затрепетал… Ещё несколько секунд в его объятиях, ещё несколько жадных толчков его напористого языка, горячих и самых нежных на свете ладоней, сминающих ягодицы, и по бедрам Сяо Чжаня потекло, наполняя маленький вагончик, закрепленный за Сяо Чжанем, тонким и свежим вересковым ароматом.       «Ибо… Мы… таблетки…» — только и смог выдохнуть он.       «Я только что выпил. Доверься мне, баобэй» — прошептал Ибо, плавно входя в горячее ждущее тело.       Он даже не удивлен сейчас. Таблетки — просто химия. А то, что произошло между ними в тот вечер, было чем-то глубже, тем, с чем фармацевтика справиться уже не могла. Они обошлись без узла…, но когда Ибо вошел в него до предела, когда их тела слились в одно, Сяо Чжань вдруг почувствовал молнию. Она пронзила его от макушки до пяток, заставляя сжаться вокруг члена мужа, принимая его последние, все ещё мощные толчки.       Ибо тогда застонал — низко, хрипло, как зверь; зубами вцепился в шею, освежая метку. Сяо Чжань вскрикнул, но лишь сильнее вцепился пальцами в его плечи.       «Ты… Будто бы думаешь, что я могу посмотреть в другую сторону» — тихо выдохнул Сяо Чжань.       На непослушных, затёкших ногах он встает и протягивает руку к телефону, лежащему на раковине, совсем рядом с тонкой ленточкой теста — ему просто необходимо увидеть ту самую лохматую фотографию, окунуться в глубину любимых глаз.       И вздрагивает — телефон оживает, едва пальцы успевают коснуться экрана. Время семь, значит в Неваде сейчас четыре утра — за этот долгий месяц Сяо Чжань научился моментально переводить время.       — Гэ, — голос в трубке хриплый, сонный. Одного этого слова хватает, чтобы к горлу подкатил предательский ком. Сяо Чжаню хочется плакать — он соскучился так, что просто больше нет сил. Он смотрит на себя в отельное зеркало — глаза покраснели, губы дрожат, на щеках дорожки от только что пролитых слез.       — У тебя четыре утра, — он заставляет себя говорить ровно, чтобы Ибо не почувствовал, что глаза Сяо Чжаня полны слез. — Почему не спишь? До будильника ещё два часа.       — Сплю. Просто что-то толкнуло, — выдыхает Ибо. — Соскучился очень. И… я не хотел говорить, думал сюрприз… Я тебе подсолнухи нарвал, и послал уже… супербыстрой доставкой.       Сяо Чжань опускает руку на живот — туда, где уже живет их маленькое солнце.       — Под...солнухи? — Сяо Чжань не справляется — его голос срывается, дрожит.       — Да, — шепчет Ибо, и от этого шёпота у Сяо Чжаня немеет между лопаток. — Гэ. У меня от одного твоего голоса стоит.       Сяо Чжань фыркает, смеется сквозь слезы. Он смотрит на две полоски, и они кажутся благословением. Счастьем. Самым лучшим, что могло случиться с ними двумя.       — У тебя стоит, потому что четыре утра, — улыбается он в трубку, чувствуя, как что-то теплое разливается внутри. — Спи давай. Хочешь, я разбужу тебя вместо будильника?       — Хочу тебя. Люблю тебя. Не могу жить без тебя, — шепчет Ибо, и в этих словах вся история их любви, не хватает только…       Сяо Чжань закрывает глаза. Его пальцы выдергивают из брюк рубашку, прикасаются к животу — там, под тонкой кожей уже бьётся живое сердце.       Тепло.       И… что-то ещё.       Пульсация? Шевеление?       Нет, срок еще слишком маленький. Это просто бабочки — те самые, что порхают в животе, когда переполнено сердце. Когда понимаешь: ты делаешь всё правильно, не совершаешь самую большую в своей жизни ошибку, выбираешь счастье.       — Я тоже люблю тебя, Бо-ди, — голос Сяо Чжаня больше не дрожит. — И… у нас будет ребенок.              Пять месяцев спустя…       Сяо Чжань держит в руках снимок с УЗИ исследования — сегодня малыш решил открыться и врачи сказали, что внутри него бьется сердечко маленького мальчика, и что по результатам анализов околоплодных вод, он скорее всего будет альфой. Сяо Чжань иного и не ждал.       Мягко улыбаясь Сяо Чжань проводит пальцем по лепесткам уже засохших подсолнухов, стоящим на подоконнике в большой стеклянной вазе. Он помнит, как удивлённо замер, когда парень-доставщик в пыльном сером дождевике вручил ему этот огромный букет — такой же большой, как и сердце Ибо. Подсолнухи были свежими и яркими, вспыхивали как солнца, и слепили глаза. Сяо Чжаню пришлось попросить горничную, чтобы та отыскала какую-то приемлемую для них ёмкость.       Когда съемки в Шанхае закончились, уже сухими и припыленными, Сяо Чжань бережно завернул подсолнухи в шёлковый шарф и забрал их домой, в Пекин. Каждый лепесток казался ему драгоценным — ведь они стали тем огоньком, что не позволил Сяо Чжаню совершить чудовищную ошибку.       И пусть потом Ибо присылал ещё десятки роскошных букетов с доставкой, пусть один, самый пышный привез ему сам, бросив на пол прямо в аэропорту, чтобы обеими руками обхватить Сяо Чжаня так крепко, что подсолнухи рассыпались у них под ногами яркими желтыми пятнами. Пусть.       Но именно эти, первые, как пергамент засохшие подсолнухи Сяо Чжань хранил, как святыню. Он поставил их на окно, чтобы они видели солнце, и каждое его утро начиналось с мысли: «Скоро. Скоро наш маленький лучик появится на свет».       Ибо подходит сзади так тихо, что Сяо Чжань замечает его лишь по знакомому аромату, по приятному теплу, разливающемуся вдоль спины. Он с наслаждением откидывает голову на самое надежное в мире плечо, позволяя большим теплым ладоням обнять их обоих.       Одна рука Ибо осторожно ложится на округлившийся живот, и Сяо Чжань невольно задерживает дыхание — так сильно он ждет привычного толчка. Но малыш сегодня спокоен, будто затаился, слушая бархатный голос отца.       — Спит наше солнышко, — шепчет Ибо, и его губы касаются чувствительной кожи на шее Сяо Чжаня, прямо под ранкой метки. Она мгновенно вспыхивает жаром в ответ на прикосновение.       — Они совсем сухие, — ворчит Ибо, указательным пальцем указывая на стоящий на подоконнике букет. — Выбросим?       — Нет, — Сяо Чжань кладет руку на его ладонь, переплетает пальцы. — Пусть пока стоят.       Ибо замирает — как тогда, в четыре утра, когда через расстояния и время он услышал эту потрясающую новость. Он чувствует Сяо Чжаня, знает его мысли. Ему не надо объяснений и лишних слов.       — Помнишь ту лохматую фотку? — Ибо явно смущен. Сяо Чжань чувствует это по ставшему ниже голосу, по неестественно застывшей позе, по тому как чуть подрагивают кончики пальцев, ласкающих натянутую на его животе кожу — она немилосердно чешется и Сяо Чжань, в ответ на прикосновение, облегченно стонет.       — Помню, конечно. Мой муж — грех во плоти, а эта фотка — секс в чистом виде, — улыбается он, и из полумесяцев его сияющих глаз бегут золотистые искры.       — Там… ранчо. Маленькое совсем. Именно там я подсолнухи собирал, — Ибо прижимается лбом к его плечу, вдыхая самый лучший на свете запах — сладкий вереск с недавно появившейся в нём ноткой сандаловой горечи. — Там еще теплица, и можно выращивать баклажаны, а ещё там скалы… маленькие и вообще безопасные…       — К чему ведешь? Пока не очень понимаю… — Сяо Чжань дёргает плечом, создавая дискомфорт, но Ибо не поддается, так и давит лицом на плечо, так и дышит в шею, щекоча и грея дыханием.       — Я его купил, — горячо выдыхает Ибо прямо в кожу.       — Что?! — на этот раз Сяо Чжаню удается вывернуться, хоть и не слишком грациозно. — Ты… купил ранчо в Америке?       — Ага. Там целое море подсолнухов…, а ты их любишь. И наш сын, — Ибо кладет ладони на живот, и Сяо Чжань вздрагивает — малыш отчетливо пинается в ответ на прикосновение. — … будет бегать там летом.       — Ага, козликом скакать по «безопасным» скалам, вместе с неугомонным отцом, — ворчит Сяо Чжань, но малыш снова дергается — видимо, слова Сяо Чжаня про «козлика» приходятся ему по душе.       — Ну, гэ..., — Ибо играет бровями, явно очень довольный собой. Он даже не рассчитывал, что Сяо Чжань отреагирует так легко. — Там классно, правда.       Ибо целует его, трепетно, нежно; с намеком, что лучшее, самое счастливое, самое яркое ждёт их впереди.       — Сумасшедший, — Сяо Чжань возвращает поцелуй. — Но самый лучший. Самый любимый. Мой!       Он уже счастлив. Оглушительно. Безнадёжно. Навсегда.