Гематофагия

      Наверное, неделя пролетела слишком быстро. А может, наоборот — растянулась в бесконечность. Анами не могла сказать точно. Время в Киото текло иначе. Каждое утро начиналось с боли в рёбрах, каждую ночь заканчивалось мокрой от пота подушкой и обрывками снов, в которых кто-то звал её чужим именем.       Она была искренне рада уехать. Город навязчиво дышал прошлым; старыми храмами, в которых пахло ладаном и чужими смертями. Да, здесь были приятные, стёртые по краям воспоминания из глубокого детства; тогда ещё была жива мать, тогда воздух казался легче, а небо — выше. Но сейчас Киото только душил. Каждый камень, каждое дерево, каждый взгляд местных студентов напоминал ей, что она здесь чужая.       Она сидела в полутемном коридоре административного корпуса, развалившись на низком кожаном диванчике рядом со своим чемоданом с оторванным нижним колесиком — она так и не купила новый, потому что всё время было не до того. Сначала бой с проклятием, потом Киото, потом лазарет. Руки не доходили. Как и до многого другого. Анами бездумно листала ленту в телефоне. Хотелось закрыть глаза и оказаться в своей кровати. В своей комнате. В своём, пусть и таком же проклятом, но хотя бы знакомом мире.       — Яроми.       Брезгливый голос, от которого хотелось или заорать, или рассмеяться. Анами не сделала ни того, ни другого. Просто лениво повернула голову, не удосужившись даже выпрямиться.       — М? — она приподняла бровь, изображая вежливое внимание, которого на самом деле не испытывала. — Чего тебе, Камо? Пришёл торжественно попрощаться? Или проводить меня до ворот с оркестром и цветами? — ядовито выплюнула она, и уголок её губ дёрнулся в усмешке.       Норитоши Камо стоял перед ней, спрятав руки в широких рукавах традиционных брюк, и смотрел сверху вниз.       — Пришёл сказать, чтобы ты прекратила использовать свою технику с печатями по пустякам, — сухо произнёс он, и в его голосе не было ни капли заботы. Только холодная, методичная констатация факта. — Это бессмысленно расходует твои ресурсы. Ты не владеешь манипуляцией кровью в совершенстве. Те, кто не является истинными носителями техники, могут умереть, пытаясь подчинить её себе. Просто знай это. Я не знаю, кто именно тебя учил, но это грязная, кустарная техника. Достойная наёмников, не магов.       Он не добавил больше ни слова. Не попрощался. Не пожелал удачи. Просто развернулся и бесшумно зашагал прочь по длинному коридору. Его тень вытягивалась на стене, становясь всё длиннее и тоньше, пока не растворилась в темноте. Анами ошарашенно проводила его взглядом.       Он что, только что… помог ей? Предупредил об опасности? Этот высокомерный, помешанный на иерархии, клановый сноб, который с первого дня смотрел на неё как на грязь — он переживает за её жизнь? Анами тихо фыркнула себе под нос, покачала головой и снова уткнулась в светящийся экран. «О, Ками-сама, ты серьёзно?». Или не Ками. Или не серьёзно. В этом мире никто никогда не делал ничего просто так. Камо что-то высчитывал. Как и Годжо. Как и все остальные.       Через пару минут из-за тонких бумажных стен кабинета, где находилась Утахиме, послышались громкие голоса. Анами инстинктивно замерла, вытянув шею и прислушиваясь. Вероятно, Сатору Годжо наконец-то соизволил явиться. Не прошло и полудня.       — Годжо, ты можешь хоть когда-нибудь быть серьёзным?! — Голос Утахиме было трудно с чем-то спутать — звонкий и ломающийся от раздражения.       — Я сама серьёзность, — протянул он с ленивой, почти сонной издевкой. Анами представила, как он развалился на стуле, закинув ногу на ногу, и, возможно, жует что-то сладкое, пока женщина перед ним кипит от злости. — Так что скажешь? Какая характеристика у моей студентки по итогам недели?       — Удовлетворительная, — строго, по-учительски чеканя слова, ответила Утахиме. — Не более. В простом бою она совершенно не вынослива. Её технику мы так до конца и не разобрали. Кровь, печати, клинок… Она будто намешала всё это, переняв стиль у какого-то наёмника. Ничего действительно стоящего для профессионального мага. Базы нет. Совсем.       — Она у меня самоучка, — беспечно, с ноткой гордости отозвался Годжо. Как будто это было достоинством, а не приговором. — Сама выковала себя. Из того, что было.       — Но в ней есть сила, Сатору, — голос Утахиме вдруг обрёл тревогу. — Постарайся не уничтожить её раньше, чем…       — Я знаю, — резко отрезал Годжо. — Они с Итадори у меня крепкие орешки. Выдержат. Должны.       — Я серьёзно, — Утахиме не сдавалась. — На плечи этих подростков выпала слишком нелёгкая ноша. Ты сам это понимаешь?       — Ты драматизируешь.       — А ты слишком самоуверенный! И однажды это всех нас погубит. Не проклятия, не старейшины, а твоя чёртова уверенность, что ты всё контролируешь!       — Спасибо за комплимент, Утахиме-сенсей, — усмехнулся Сатору, и Анами услышала, как скрипнул стул — он поднялся. — Но нам пора.       Послышались приближающиеся шаги. Анами мгновенно выпрямилась, отлипая от стены и делая вид, что всё это время была полностью поглощена экраном телефона. Дверь разъехалась в сторону. Годжо вышел в коридор, остановился прямо перед ней и смерил её долгим взглядом.       — Ну что, Яроми, поехали домой? — бросил он и, не дожидаясь ответа, засунул руки в карманы и неспешно зашагал к выходу.       Анами подхватила чемодан. Проходя мимо открытого кабинета, она коротко кивнула Утахиме — уставшей, бледной, с тенями под глазами. Та кивнула в ответ, но ничего не сказала. Анами поплелась вслед за учителем к ждущей их машине.       Ей приходилось почти бежать, чтобы поспевать за широкими, размашистыми шагами Годжо. Сатору шёл впереди, и Анами вдруг заметила, что он кажется абсолютно погружённым в свои мысли — даже не смотрел по сторонам, уставившись куда-то себе под ноги, на серую, растрескавшуюся плитку. Уязвлённая гордость Анами, растоптанная за эту неделю унизительными спаррингами с Камо, саднила куда сильнее, чем заживающие раны. Она не выдержала.       — Она сказала, что я слабачка? — бросила она ему в спину. Голос прозвучал громче, чем она планировала — в нём слышалась не обида, а злая, колючая злость.       Годжо остановился. Анами, шедшая слишком близко, просто не успела затормозить — она с размаху врезалась в его спину на полном ходу. От неожиданного столкновения по переломанным костям прокатилась новая волна боли. Она тихо зашипела, отшатнулась назад, машинально потирая ушибленное плечо, и выругалась сквозь зубы — тихо и с чувством.       Сатору медленно развернулся к ней. На его губах медленно расцвела издевательски-понимающая ухмылка.       — А ты, значит, подслушивала чужие разговоры? — протянул он, склонив голову набок.       — Нет… я… — Анами запнулась, чувствуя, как щёки вспыхивают — то ли от жары, то ли от злости, то ли от стыда. Но она упрямо вскинула подбородок и посмотрела ему прямо в лицо. — Я не виновата! Просто вы так громко говорили! У вас там стены картонные, слышно всё, что происходит в радиусе ста метров!       Ухмылка Годжо стала чуть тоньше, почти незаметной       — Ты не слабачка, Анами, — произнёс он совершенно спокойно, без привычной дурашливости. — Твоя боевая база ужасна, это факт. Отточенный стиль наёмника, никакой школы, никакой базы. Для полного раскрытия твоей истинной техники недостаточно просто махать катаной. Требуется время. И, что гораздо важнее… определённые обстоятельства.       Она невольно сглотнула, почувствовав, как по взмокшей спине пробежал холодок.       — Какие обстоятельства?       — Именно это мне и предстоит выяснить, — ответил Годжо. Он развернулся к блестящему чёрному автомобилю, плавно потянул на себя ручку задней двери и распахнул её перед ней, как шофёр перед важной госпожой. — А твоя главная задача на ближайшее время, Яроми — тренироваться до кровавых мозолей и учиться держать свой разум в руках. Запрыгивай. Дорога предстоит долгая.

***

      Анами сидела на заднем сиденье, забившись в самый угол и прижавшись виском к прохладному тонированному стеклу. За окном смазанными полосами проносились огни ночной трассы. Она не спала, хотя глаза слипались от усталости, а веки тяжелели с каждой минутой.       Сквозь часы утомительной, монотонной дороги машина плавно свернула к круглосуточному пит-стопу. Яркая неоновая вывеска мигнула несколько раз и застыла, заливая парковку мертвенным зеленоватым светом. Сатору ничего не сказал — просто вышел из машины, хлопнув дверцей, и скрылся за стеклянными дверями магазина. Анами осталась одна в тишине салона, слушая, как тикает двигатель на холостых оборотах. Через несколько минут передняя дверь открылась, и Годжо плюхнулся на переднее, небрежно перекинув через плечо пластиковый стакан и небольшой бумажный пакет, пропитанный маслом.       — Твой айс-латте, — он протянул стакан назад, даже не обернувшись. — И моти. Сладкое. Сахар помогает при кровопотере.       Анами молча взяла стакан. Трубочка скрипнула о пластиковую крышку. Она сделала жадный глоток.       — Спасибо, — глухо выдавила она, не глядя на него.       — Утахиме считает, что Камо перешёл черту, — внезапно начал Годжо, и Анами вздрогнула от неожиданности. — Она думает, что он бил тебя из садистских побуждений. Из-за своей снобской ненависти к твоей родословной.       В памяти вспыхнул провал в чужую память: запах ладана, тяжелый и удушающий. Клубничная конфета, завёрнутая в блестящую фольгу. И отрубленные детские пальцы, упавшие на татами. Она зажмурилась, прогоняя картинку.       — А вы так не думаете, сенсей? — процедила она, глядя в окно на проносящиеся мимо чёрные силуэты деревьев.       — Я думаю, что кровь — это самый мощный проводник информации в нашем мире, Яроми, — Годжо посмотрел на неё в зеркало заднего вида — на секунду, на долю вдоха. — Когда его кровь смешалась с твоей проклятой энергией… что ты увидела, Анами?       Он знает. Этот чёртов ясновидец, этот ходячий детектор лжи, знает абсолютно всё.       — Ничего, — солгала она, стараясь удержать голос ровным. — Только то, что он психопат. Как и все вы.       Годжо ласково рассмеялся.       — Хорошая попытка. Но запомни одну вещь. Твоя кровь впитывает чужую боль, чужие страхи и чужие воспоминания. Прошлое, которое тебе не принадлежит. Чужие смерти. И именно поэтому… кое-кто так сильно тебя желает.       Анами резко повернула голову, впившись взглядом в затылок учителя, в его белые, почти светящиеся в темноте волосы.       — Кто?       — О, мы оба знаем ответ на этот вопрос, — Сатору легкомысленно постучал пальцами по рулю в такт какой-то неслышной музыке, делая вид, что обсуждает погоду. — Отдыхай, Анами. Тебе понадобятся силы. Завтра будет новый день.       Остаток пути они проехали в тишине. Анами так и не притронулась к сладостям — они так и остались лежать в пакете, медленно остывая и превращаясь в бесформенную, липкую массу. Она закрыла глаза, проваливаясь в тревожную полудрёму под мерный, усыпляющий шум за окном машины.

***

      — Вставай, Соня, — Годжо даже не обернулся. — Мне ещё нужно перехватить Нанами в городе. Дойдёшь до корпуса сама? Территория под барьером, здесь безопасно. Более-менее.       — Дойду, — коротко бросила Анами, вытаскивая свой тяжёлый, неудобный чемодан с заднего сиденья.       Чёрный автомобиль плавно развернулся и исчез в темноте, оставив её одну перед массивными деревянными воротами.       Анами медленно побрела по длинной мощёной аллее в сторону студенческих общежитий. Колёсики чемодана громко, раздражающе стучали по камням. Вокруг не было ни души — ни света в окнах преподавательских корпусов, ни дежурных, ни случайных студентов, задержавшихся в библиотеке. Только тени старых, вековых деревьев; длинные, узловатые, похожие на скрюченные пальцы, и тусклый, едва живой свет редких фонарей.       Внутри было темно, тихо и пусто. Почему-то не было ни облегчения, ни радости от возвращения. Она не стала зажигать верхний свет в своей комнате — зачем? Чтобы увидеть всё ту же серую обстановку, которая уже успела стать почти родной? Бросив сумку у порога, она прошла прямо в крошечную смежную ванную и включила тусклую бра над раковиной. Лампа замигала, зашипела и наконец загорелась ровным, жёлтым светом.       Анами оперлась грязными, стёртыми в кровь руками о края раковины и медленно подняла взгляд на зеркало. Из отражения на неё смотрела чужая девушка. Волосы висели грязными, спутанными сосульками, под глазами залегли фиолетовые тени, которые делали её золотистые радужки болезненно-яркими. Она дрожащими пальцами стянула с себя олимпийку, затем — пропитанную потом и старой, уже успевшей засохнуть кровью футболку.       На левом боку, прямо под рёбрами, расцветал черно-багровый кровоподтек — след от хлыста Камо. Кожа вокруг него была жёлто-зелёной, цвета старого синяка. На плечах и ключицах темнели синяки поменьше, от предыдущих тренировок, от падений, от чужих рук. Анами долго, не отрываясь, смотрела на своё изломанное отражение.       Она провела дрожащими пальцами по гематоме на боку. Она чувствовала себя чужой в собственном теле. Будто она действительно была просто «наживкой» — куском плоти, который швыряют между собой древние проклятия, безумные учителя и клановые снобы. В горле пересохло. Последствия капельницы и потери крови. Язык казался шершавым.       Анами отмерла. Она натянула чистую, растянутую серую футболку прямо поверх синяков — даже не приняв душ. Сил стоять под водой просто не было. Не осталось. Нужно было выпить воды. Много воды. Желательно целую канистру. Она подошла к мини-холодильнику в углу комнаты, дёрнула дверцу. Внутри сиротливо лежала пустая пластиковая бутылка, которая когда-то содержала минералку. Анами глухо застонала, прикрыв глаза.       Придётся идти в общую гостиную. Туда, где стоит кулер. Лень. Очень не хотелось.       Она вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь, и босиком пошлёпала по тёмному, длинному коридору общежития в сторону тусклого, желтоватого света, который пробивался из-под двери общей комнаты отдыха.       В гостиной царил полумрак — горел только телевизор, но звук был выключен, и на экране беззвучно мелькали какие-то люди, машины, вывески. Голова трещала так, будто в основание черепа методично, с наслаждением вбивали гвозди Нобары.       Анами болезненно поморщилась, массируя висок ледяными, непослушными пальцами. Она подошла к кулеру с водой, достала из ящика одноразовый стаканчик. Нажала на синий кран. Вода полилась с тихим бульканьем.       Взгляд скользнул по комнате — и замер. В противоположном углу, у самого окна, стоял Итадори. Его фигура выделялась на фоне тёмного стекла, освещённая скудным, бледным светом луны. Анами замерла, сжимая стаканчик, пластик хрустел. Ей отчаянно хотелось подойти к нему, заговорить, вытянуть его из этого мрака, из этого молчания. Предложить заварить чай, сесть на кухне в тишине и просто посидеть рядом, чувствуя чужое живое плечо. Забыть про Киото, про боль, про привкус крови во рту. Но когда она сделала шаг вперёд — один, второй, третий — и подошла чуть ближе, то поняла.       Сукуна.       Этот урод снова использовал тело Юджи. Снова лез наружу, когда она меньше всего была готова. Сукуна плавно развернулся к ней всем корпусом.       — О, соплячка… — вибрирующий, низкий, пропитанный абсолютным самодовольством голос. — А я тебя ждал. Соскучился?       Обжигающая ярость затопила сознание Анами, выжигая страх, выжигая разум, выжигая всё, кроме одного желания — ударить. Она не стала тратить время на слова. Просто поднесла правую руку к лицу и прокусила подушечку большого пальца. Невероятно быстрым движением она начертила багровую, пульсирующую вязь печати прямо на своей раскрытой ладони.       Двуликий оказался быстрее. Быстрее мысли, быстрее движения, быстрее самой крови.       — Зря ты это делаешь, соплячка, — длинные пальцы сомкнулись на её глотке, перекрывая кислород. Он оторвал её от пола одной рукой, без видимых усилий, заставляя смотреть прямо в свои четыре багровых глаза. — Как же я тебя хочу раздавить. Уничтожить. Вбить под собственные ноги. Насладиться тем, как ты сломаешься окончательно.       Он рассматривал её изломанное лицо — открыто, с наслаждением, смакуя каждую её хрипоту, каждую судорогу, каждую бесполезную попытку вырваться.       — Ты — кость поперёк моего горла, — прошипел он, и его горячее, обжигающее дыхание опалило её кожу. — Слишком громкая. Слишком заносчивая. Слишком живучая. И совершенно непокладистая. Но… мне нужна твоя кровь. Ты даже не представляешь, насколько ценно то, что течёт в твоих проклятых венах.       Проклятая энергия вспыхнула вокруг ладони Анами нестабильным, рваным ореолом, осветив комнату багровым, пульсирующим светом. Сквозь сползающее в чёрную дымку от нехватки воздуха сознание, она, превозмогая адскую боль в пережатом горле, занесла кулак с пылающей кровавой печатью.       Но измученное, истощённое тело отказалось подчиняться.       Капельница, критическая потеря крови в Киото, сильное обезвоживание, недосып, боль — всё это сыграло свою роль. Физиология победила ненависть. Силы покинули её тело, вытекли вместе с кровью, с потом, с последним выдохом. Печать на ладони вспыхнула в последний раз и погасла, так и не успев коснуться цели.       Её отяжелевшее, тело безвольно рухнуло прямо в руки Короля Проклятий, под его надрывной, грудной смех она потеряла сознание.

***

      Аромат цветущей сакуры был удушающе-сладким, приторно-медовым, совсем не таким, каким она его помнила. Розовые лепестки густым, живым ковром опадали на землю — на пропитанную застоявшейся, старой кровью землю. Чьи-то руки грубо вцепились в её плечи, встряхивая с болезненной силой.       — Масако! Госпожа Масако, очнитесь же! — в отчаянии закричал над самым ухом женский голос. — Проснитесь, они уже идут! Сукуна-сама уже здесь!