Свидетели Ньютона и оголтелые зубочистки

*** Эта его фраза: «Я угощаю». То, сколько раз и с какой бравадой она была произнесена. Но под конец вечера всё равно за еду и выпивку скинулись тем, что нашли по карманам. В карманах у Баку нашлась только мятая салфетка. – Я же говорил! – громким шёпотом возопил Готак, – И так каждый чёртов раз! Чаще пустых обещаний Баку в этот вечер раздавал только шуточные предупреждения о том, чтоб сидящему со всеми за столом Шиину не позволяли дотянуться до острых предметов. И тяжёлых предметов. И вообще пусть ничего в руки не берёт, смотрите за ним! Так, с этим осторожнее. Шиин, опусти стул. Мы сами подвинем. Слушай, нет, только не зубочистки, не в мою смену. Боже, Джунтэ хихикал над каждой из этих глупых шуток. Развезло его знатно. Готак вроде следил, чтобы тот не пил много, но хватило и пары рюмок. Теперь Готак не шевелится и не повышает голос лишний раз: Джунтэ, уснувшего на его плече (несмотря на громкую музыку и галдёж за соседними столиками), будить не хочется. Он, к тому же, так блаженно улыбается. – Бу, – говорит Баку. – Тихо ты, – предостерегает Готак. Когда Джунтэ зовёт его, так и не просыпаясь, Готак отвечает. Да, мол, я здесь. Когда Джунтэ щекой сползает с его плеча, Готак мягко возвращает его голову на место. – Помочь, или справишься? – спрашивает Баку, поднимаясь из-за стола. – Мы посидим ещё, – отвечает Готак, – Вы идите. – Лады. Увидимся. Баку по-доброму усмехается, бросая взгляд напоследок. – Не, ну ты видел их, Шиин? Только посмотри. Да чего там Шиин не видел. Ясно всё. У него слегка заплетаются ноги, когда он выходит вслед за Баку, но взгляд ясный. Произнёс ли он хоть слово за вечер? Или хотя бы за прошедшие четыре дня? Ах, да, Баку спрашивал, когда у него день рождения, и Шиин сказал, что не рождался. А пока Баку подливал в очередной раз, Шиин спросил в ответ, заставив опешить, есть ли у Баку мечта. Тому подумалось, что ослышался. И что Шиин ни разу до этого не пил, раз стал задавать такие вопросы. – Не особо, – ответил на его мысли Шиин, – Только однажды фентанил на шею приклеили. В прошлой школе ещё. Так, по мелочи. Снаружи по-вечернему свежо после духоты бара; Шиин хохлится в своей толстовке. Он похож на маленького сурового воробья, и Баку неосознанно умиляется. Ему бы хотелось, не снимая, расстегнуть свою куртку, подойти ближе и обнять ей Шиина. Укрыть от холода (и от всех), как створками шкафа. Что, если бы Шиин прижался к нему и спрятал нос в его шее? Щекотно, но стояли бы так какое-то время, греясь и никуда не торопясь. Почти не смущаясь. Почти не беспокоясь, что увидят другие. Совсем на Шиина непохоже, конечно, и Баку отряхивается от этой фантазии. У кого-то ведь такое романтикой называется? Докатился. Он сплёвывает под ноги и достаёт из кармана пачку сигарет. – Ты чего? – спрашивает Шиин, заметив, как его передёрнуло. – Прохладно. – Ты куришь разве? – Нет, – Баку сводит брови, поджигая сигарету и затягиваясь, – Будешь? Шиин не отвечает на вопрос: его внимание привлекает проезжающий мимо мотоциклист. Баку не впервые замечает, как Шиин странно реагирует на них. И ещё – на людей, которые работают в доставке. Они всегда заставляют его замереть, обернуться и пялиться вслед, прямо как сейчас. Гипнотизируют будто. Баку любопытно посмотреть, как Шиин выглядел бы в шлеме. Наверняка забавно. А ещё у него есть догадка, с чем связана эта его реакция. Не знает только, уместно ли спрашивать. Он пинает камешек кроссовком. Затяжка. – Что было у вас? – всё, ладно, Баку решился, – Ну, с тем парнем. Блин, зря, наверное. Но поздно, уже ляпнул. Шиин поворачивается к нему, смотрит удивлённо, хоть и не слишком. – Я о том, – поясняет Баку, – Про кого ты постоянно думаешь. Шиин как раз вспоминал недавно. Они с Сухо вышли из дверей школы; день был солнечный, но ветреный. Сухо поднял глаза в небо. Следом туда же ткнул пальцем, сказав: глянь, мол, как низко облака опустились. Почти так же низко, как ты в столовке сегодня. Почему-то это показалось тогда таким смешным. Аж левый уголок губ съехал (надо было видеть, как Сухо был собой доволен). Теперь Шиин смотрит на горстку едва проклюнувшихся сквозь сумерки звёзд и не улыбается. – Он веселил меня, – отвечает он на вопрос Баку, почти не лукавя. Считает, что это исчерпывающе? И что правдоподобно? Баку вздёргивает одну бровь, а Шиин вдруг спрашивает (возможно, ему не столько интересно узнать ответ, сколько сменить тему): – А что у тебя с Пэкчану? Вот это Баку понимает – ответный удар. Прям с ноги. Он не был готов: откашливается, швыркает носом, проводит рукой по волосам, следом бесцельно шурудит ей в кармане куртки (звенят ключи). Затем говорит, вдавливая недокуренную сигарету в край стоящей у дверей бара урны: – Ничего. Он добавляет суетливо: – И не смотри так. Такими глазами. У Шиина нет других глаз. Уже искал. И какими «такими»? Жуткими, дикими, пугающими, холодными, грустными, безнадёжными? Да как их только не называли. Шиин слышал всё это уже сотню раз. Давай, говори уже. – Красивыми, – выдаёт Баку. Это что-то новенькое. Та эмоция, которая мелькает на лице Шиина, непохожа на привычное недовольство или непонимание. Смущение? О как (кот в капюшоне). – Тебе неуютно от того, что я так говорю? – спрашивает Баку. – Нормально, – говорит Шиин. Не настолько уж Баку выше и больше. Но, когда он подходит почти вплотную, Шиину кажется, что Баку везде. Вокруг него: слева, справа и – особенно – над ним. Это рассеянное ощущение вдруг концентрируется прикосновением лба ко лбу. Так странно; это как закинуть мяч в кольцо. Казалось бы, пора уже привыкнуть: Баку вечно виснет на шее, кладёт руку на плечо, беспардонно лохматит волосы и лезет в нос. Но сейчас всё кажется другим. Сейчас совсем иначе. – А от всего... остального? – спрашивает Баку почти шёпотом, и Шиин ощущает его тёпло-горькое сигаретное дыхание на своём на лице, – Тоже нормально? Это он о том, что весь вечер, пока они сидели рядом, Баку то и дело тыкался своим коленом о колено Шиина под столом? И что сейчас он зажимает его у стены бара? И что, если он обопрётся об эту стену рукой, сокращая пути отступления, всё станет до комичного по-киношному? Это же он имеет в виду, спрашивая, нормально ли Шиину? – Парням из Союза лучше этого не видеть, – тихо отвечает Шиин, но по сторонам опасливо не зыркает, – Если узнают, появится очередной рычаг давления. Точнее, он станет ещё очевиднее? – Да уж, – хмыкает Баку и широко улыбается. Не настолько уж Шиин ниже и меньше. Но всё равно трогательно смотрит снизу вверх. Если продолжит так, Баку точно его поцелует. Точно-точно. Баку чувствует, что не сдержится. Пизда котёнку. Он шумно сглатывает. – Не хочу вводить тебя в заблуждение, – говорит Шиин. – Да я ничего особенного не жду. Баку, ты себя видел? Вообще-то на то непохоже. Шиин ёжится (будто бы от холода), и вынуждает этим Баку наконец оторвать голову от своей. У обоих на лбу остаётся по красному пятну. – Баку. – М? – Пойдём домой? Баку снимает свою куртку, накидывает Шиину на плечи (не рассмешу, так согрею). Затем берёт его за руку – ладонью в ладонь. – Конечно. Конечно, пойдём. И тянет за собой, шагая стремительно. Кажется, он всё неправильно понял. *** Они с Пэкчану трахались на износ. Пот – градом, щипало глаза. И всё время хотелось. Обычно лицом к лицу (лодыжки – на плечи), но заламывать Пэкчану руки и держать запястья, прижатыми к его пояснице, Баку тоже нравилось. И нравилось, как тот оборачивался. Его хитрые раскосые глаза бросали взгляд озлобленный, но всё равно довольный. Этим взглядом он будто спрашивал: возьмёшь меня? А потом задавал тот же вопрос словами. Тон наглый, требовательный. Ещё и скалился. Никто ведь не поверит, если рассказать Союзу, какая он давалка. Только если скинуть фотки. Тем более не поверят, как Пэкчану любил, когда Баку крепко обхватывал его шею пальцами и придушивал. Раньше она вечно была в отметинах и засосах благодаря Баку; это из-за него Пэкчану стал носить кофты с высоким горлом. С тех пор так и носит, хотя засосов больше нет. Или есть, но уже в чьём-то другом исполнении. Баку не в курсе. Самое досадное: Баку будет пытаться, но никогда не забудет, как хорошо было у Пэкчану внутри. И как от этого трясло. Почти как слизывать кровь с его губ, или находить – уже позже – следы укусов и ногтей на своём теле. Всё так болело потом, после их встреч. Отец ещё спрашивал: что, недоумок, опять подрался? Можно и так сказать. Что насчёт Шиина? В этом контексте? Эм-м-м. Всё, что Баку позволяет себе с Шиином – это утащить его на своей спине с той крыши после боя. Обработать раны, наклеить пластырь и уложить, не раздевая. Принести воды, затем сесть рядом и оберегать сон. Столько, сколько потребуется. Вот и всё. Ничего больше, никак иначе. И мало ли, чего хочется. Шёпотом: так было до того, как впервые решили выпить всей компанией. До этого вечера. – Отец всю ночь в своей забегаловке, – говорит Баку, открывая дверь и пропуская Шиина вперёд, – Всегда бы так. Вообще-то, когда Шиин предложил пойти домой, он имел в виду разные дома. Он имел в виду, что сегодня можно разойтись, вообще-то. – Располагайся, – говорит Баку, – Может, хочешь чего? У него в комнате помещается только комод, Шиин, сам Баку и кровать, на которую они садятся. Постельное бельё давно не меняли, замечает Шиин. Ещё он замечает приклеенный скотчем к стене тетрадный листок. На нём написано от руки: «Ньютон и те его слова». Лол. Баку на листок не смотрит, он смотрит на Шиина. Без толку: по выражению его лица и обычно-то хрен что поймёшь, а тут ещё этот свет приглушённый (оно само; в комнате никогда не было другого), так что совсем не разобрать. Однако Баку знает точно, он уверен: если бы Шиину не нравилось его внимание, он бы уже насквозь просверлил его взглядом ещё в баре. И, ну честно, попробуй Баку продолжать после этого – пришлось бы ползти в больницу с едва торчащим из ноги кончиком зубочистки. Дай бог, если только одной. Врач бы спросил, разглядывая рану: ну и как, мол, подцепить-то? А второй бы сказал, что никак. Кстати, Баку не боится. Ничего и никого. И даже того, что его могут отвергнуть. Особенно этого. Он же Баку. Поэтому сейчас он кладёт руку на колено Шиина и ждёт, позволят ли ему продолжать. Нет, ладонь вовсе не вспотела, о чём речь? Шиин смотрит на неё, опустив ресницы, и не реагирует. Не к столу будет сказано, но Пэкчану уже был бы поставлен на колени. Сразу, как только вошли, в ту же минуту. Без разговоров. Он бы уже давился слюной (в том числе), довольно мычал и хватался руками за ноги Баку. И Баку не испытывал бы ни капельки сомнения, зарываясь пальцами в его волосы и дёргая за них на себя. Ноль беспокойства; с хера ли. Он бы не церемонился. Да блин. Опять взялся вспоминать бывшего? В такой момент, это он серьёзно? Шиин возвращает внимание к себе, вдруг обращаясь по имени. Он говорит: «Баку». Не, даже не так, а с курсивом в интонации: – Баку. Он хочет сказать что-то следом. В любом случае бы не успел, потому что курсивный Баку опрокидывает его на кровать, накрывая собой сверху. Мягко, но уверенно. Не резко и не с наскоком, а так это, аккуратненько: э-эть. Опять лица близко, но лбом не бодается, и губ губами не касается тоже. Остановился в сантиметрах пяти, вглядываясь Шиину в глаза. Выражение этих глаз... такое, что умереть можно. Баку считает про себя, давая Шиину последний шанс передумать и всё прекратить. Раз, два, три. Не вмазал, да? Не пинается? Ну всё, Шиин, держись. Баку и представить не мог, как долго, оказывается, этого хотел. И как сильно. Потому что губы, может, и целуют сдержанно (в то время, как губы Шиина замерли приоткрытыми), а вот руки без согласования с головой принялись лапать бёдра. Шиин хоть знает? В курсе он, как они смотрятся в этих школьных брюках? И что Баку вечно некуда девать глаза? И как ему сложно контролировать себя каждый раз, когда они с Шиином пересекаются между уроками в коридорах? И на лестницах, и в столовой, и на стадионе, и на-... Ни черта Шиин не знает кроме своих формул и переменных. Что хорошего? Что спустя мгновение Шиин отвечает. Робко, совсем не поспевая за Баку. Будто целуясь первый раз в жизни (а если так и есть?), и будто опасаясь показывать, что тоже этого хочет. У Баку сердце обдаёт трепетом. И прохладной щекоткой – по рёбрам. От того, какой Шиин неожиданно нежный. Когда не дерётся, а когда целуется – он вот такой? И, он что, только что вцепился в рукав на локте Баку и сжал в своём смешном кулачке? А при неожиданно шумном вдохе носом, вот прямо сейчас, не отрываясь от губ Баку, он едва заметно прогнулся на постели в попытке притереться своей грудью к его груди? Звездец. Баку поощряет, подсовывая ладонь Шиину под спину и обнимая талию (или как это место называется? Талия же, или поясница? Баку всё равно). Увы, тут же приходится отстраниться и подышать – разнообразия ради. У Шиина забавно растрепалась чёлка (её хочется взбить сильнее), а по выражению лица ясно, что он понятия не имеет, как быть дальше. Будь они в драке – у него на примете уже был бы десяток сюжетных поворотов, да? Он бы уже рассчитал, какие предметы, под каким углом и с какой скоростью полетят в противника. А тут лежит, как распятый, лапки в стороны. И делай, что хочешь. Не надо быть таким трогательным, ты чего. Баку и так вон весь в раздрае из-за тебя. В нём даже загорается азарт. А как же? Очень уж хочется спровоцировать Шиина на эмоцию. Довести – и необязательно до закатанных глаз, можно и просто до зажмуренных. Может, даже до вскрика, хоть одного? (Баку умеет. Спросите у... да пошёл он, этот проклятый Пэкчану. Не до тебя сейчас). И необязательно, опять же, заходить далеко. Можно просто руками. Баку любуется открытой (не надо использовать слово «беззащитной», в конец разъебёт) шеей Шиина. Что, если её никто не целовал? Или всё же целовал – тот тип на байке, тот доставщик? Ар-р-р, боже, может ли Баку хоть на секунду сосредоточиться на происходящем? Ревновать к коматознику – в натуре? Говорю ж, докатился. Баку раздувает ноздри. Сглатывает. Смотрит по очереди то в один глаз Шиина, то в другой. Обнимает ладонью его лицо, гладит щёку большим пальцем. Обычно её только кулаками гладят всякие ублюдки, а так вот – нет. Ужасно, думает Баку. Это надо исправлять. Снова поцелуй, второй, и ещё. Последний уже не сдержанный, совсем. Баку признаётся нижней губе Шиина: – Шиин. Я не могу так больше. Это он о том, что не может больше терпеть. В подтверждение слов Баку ныряет рукой под его толстовку. И под футболку тоже. Живот у Шиина прохладный, а кожа на груди – горячая. Надо узнать, какая она под брюками, надо выяснить. Когда Баку расстёгивает пуговицу и тянется расстегнуть ширинку, Шиин зовет: – Баку. Вот заладил. Весь вечер: Баку-Баку, Баку-Баку. – А? – И я не могу. Баку довольно улыбается, но это длится секунду. Потом, когда до него доходит, он замирает, вглядываясь Шиину в лицо. Садится на кровати, убирая руки и выпрямляясь, не нависая над Шиином больше. Тот не просит продолжать, не тянется следом. Просто лежит; взгляд сожалеющий. Баку усмехается горько. Да ну тебя, думает он. – Не нравлюсь тебе? – спрашивает. – Это из-за таблеток, – отвечает Шиин. – Чё за таблетки? Противозачаточные? Это он всерьёз спросил; только после этого понял, что ляпнул. Таблетки, выписанные врачом от бессонницы, дубина. От которых не факт, что лучше спишь, но от которых гарантированно не возбуждаешься и не кончаешь. Шиин наверняка может привести медицинские термины этих побочных эффектов, если надо. Но сейчас не к месту, походу. Класс. Одним словом, думает Баку, один проснуться не может, а другой – уснуть. Вам бы как-то объединить усилия, парни. Обменяться опытом, что ли. Чё как не родные. Шиин говорит: – Давай сегодня... не делать ничего. Он добавляет: – Я очень устал. И: – Прости. Звучит так, будто Шиин извиняется за что-то ещё, или показалось. При этом кусает губы (ага, целоваться понравилось?). Баку старается на них не смотреть. Он думает: мне нужно впасть в кому, чтобы ты меня любил? Но это не то, что он позволил бы себе спросить. Может, только взглядом, но не словами. Знает, что Шиина не за что винить. И обижаться в этой ситуации он не в праве. Эмоции просто, что с них взять. Баку закрывает ладонью глаза, упираясь локтем в колено. Лучше бы всё-таки пырнул зубочисткой. Шиин вдруг поднимается вслед за ним. Садится рядом и оплетает плечи руками. Баку задерживает дыхание – особенно, когда нос Шиина оказывается у его шеи. Совсем так, как хотелось. Баку поворачивает голову, вдыхает шумно, своим носом зарываясь в волосы Шиина у виска. До чего же они мягкие. Баку не в силах сдержаться – он перебирает их пальцами, гладя затылок, и спустя минуту Шиин начинает сонно сопеть (это чё это, накопительный эффект таблеток сработал, или что-то другое?). Объятие тёплое и простое. Ну да, с привкусом досады, но и понимания тоже. Пойдёт, нормально. Хорошо. Вот бы так подольше. – Погоди, – говорит Баку; ему приходится оторваться от Шиина, хотя не хочется, – Свет выключим. Благо, до выключателя два шага. Клац – и глаза Шиина блестят в темноте, как ночник. Они точно не как у людей, они сверхъестественные. – Раздеваться не будешь? – спрашивает Баку, тут же поднимая две ладони открытыми и поясняя, что ничего «такого» не имеет в виду, – Просто, чтобы было удобно. Шиин едва заметно мотает головой. Ладно, спим в одежде, как скажешь. Баку возвращается к постели и ложится на спину. Поднимает руку приглашающе, и Шиин котом устраивается у него в подмышке (маленький, всё-таки). Голова на плече, рука на груди, и Баку полностью всё устраивает. Пусть сегодня только это, только так. На сегодня достаточно. Так жаль, что порождённая Союзом фоновая тревога временами отступает, но никогда – насовсем. Может быть, только сейчас? Через пять минут Баку шепчет: – Может, как-нибудь прокатимся на мотике? – Зачем? – шепчет Шиин сквозь сон. – Хочу увидеть, как ты улыбаешься. Это был ответ на заданный прежде вопрос о мечте, если кто не понял. Шиин ёрзает, устраиваясь под боком Баку удобнее. – Только если бросишь курить, – говорит, – А то поцелуи невкусные. А ничего, что это звучит как обещание? Да ну тебя в баню. Баку запоздало вспоминает, что они не поставили телефоны на зарядку. Так похуй, честно: он намерен не шевелиться несколько следующих часов, будто постель заминирована. Ещё он намерен выкинуть все сигареты сразу же, как только проснётся. – Добрых снов, – говорит Баку, улыбаясь и даже не вздыхая. *** Пустой больничный коридор. Приглушенный свет. Дверь в палату со вставным узким стеклом. Чтобы заглянуть, нужно подойти ближе. Шиин не встаёт и не заглядывает. Он пишет сообщение. «Сухо. В новой школе ко мне клеится один баскетболист. Совсем как в фильмах. Он ещё более неотёсанный, чем ты. Но хороший, на самом деле. На днях привёл к себе домой. Но не переходил черту. Почти. С ним всё неоднозначно. Не знаю, что чувствую к нему. Но точно знаю, что чувствую к тебе. Он спрашивал об этом. Я не сказал, но он понимает. Я запутался. И мне стыдно. Перед тобой и перед ним. Что мне делать, Сухо?». Медсёстры делают вечерний обход. Вот-вот кончатся часы посещения. Шиин перечитывает сообщение и удаляет его.