Another love

***

— Ты улыбаешься совсем по-идиотски, Чанбин. — Отвали. — Нет, серьезно. Что там за парень такой тебе попался? Ты аж светишься. Ты же вроде говорил, что познакомился с ним на сайте знакомств и это так, на один раз. — У меня всегда на один раз, — отмахивается Чанбин, а сам подходит к зеркалу и придирчиво рассматривает себя. — Но с ним ты видишься в который раз? В третий? Четвертый? Десятый? Это уже не похоже на встречи для быстрого перепиха. Ты как будто собираешься на свидание. Чанбин вздрагивает от этих слов, а потом… счастливо улыбается и подмигивает своему собеседнику. — Хватит, дружище, ты поменьше вслух говори про мою ветреность. Сейчас все совсем иначе. Он потрясающий. Интересный, смешливый, обворожительный. Не уверен, что я хочу искать кого-то другого. — Ого. — Ага. Ты знаешь, я впервые в жизни чувствую, что хочу наконец остановиться. Мне он нравится и очень сильно. — Поразительно, а я думал ты находишь что-то у парней между ног и после напрочь теряешь к ним интерес. — С ним все иначе. С ним… это не объяснить словами. Все, не мешай мне, я должен выглядеть идеально для него.

***

— Я вообще-то не люблю шумные вечеринки. Клубы — это совершенно не моя история. Сынмин улыбается, сжимая его волосы и толкается сам, а потом запрокидывает голову и протяжно стонет. Сейчас это можно, сейчас никто не обратит на них внимание, никто не услышит. Они выбрали одновременно самое лучшее и самое худшее место, чтобы заняться этим. — Признай, что конкретно эта часть тебе очень нравится, — лукаво улыбается Чанбин, отрываясь всего на секунду, обхватывая ствол рукой и водя членом себе по языку. Сынмин мелко дрожит, пытается цепляться пальцами за стены и не может ответить ничего внятного. — Ну вот так я и думал, — ухмыляется Чанбин, направляя его член в себя, насаживаясь как можно глубже, придвигаясь ближе, чтобы уткнуться носом в чужой лобок и обхватить чужие бедра руками. Он ласкает Сынмина, усердно сосет, гладит и разминает ягодицы, мычит, а еще поднимает взгляд и старается сохранить зрительный контакт. Чанбин понятия не имеет, выглядит ли сейчас нелепо или сексуально, но то, как Сынмин судорожно облизывает губы, то смотрит, то со стоном отводит взгляд, а потом смотрит снова, вселяет в него уверенность. И Сынмин всхлипывает, ругается на него, прикрывает глаза рукой, а потом замирает, кончая Чанбину в глотку, и для Чанбина впервые это ощущается не как желание выговорить партнеру за несдержанность. Чанбин расслабляется, качает головой еще несколько раз, а потом аккуратно отстраняется, специально оставляя тянущуюся ниточку слюны. — Ты этим наслаждаешься, ведь так? — голос Сынмина приглушенный и плохо различимый в адском грохоте играющей в клубе электронной музыки. Но он улыбается, уставше привалившись к стене, тянется рукой и касается щеки Чанбина, мягко поглаживая. — Да, — Чанбин тоже улыбается, подставляясь под ласку и медленно вертя головой, — а еще я наслаждаюсь тобой. Ты восхитительный. — Ну, это как-то громко сказано, — Сынмин смущается и отдергивает руку, а потом очаровательно краснеет, когда подталкивает Чанбина подняться уже наконец с колен. — Но я могу и хочу говорить тебе об этом еще громче, — шепчет Чанбин, делая шаг вперед и прижимая Сынмина собой к стене, — я хочу буквально кричать об этом и возможно хочу… чтобы кричал и ты. Со мной. Подо мной. Сынмин быстро моргает, сглатывает, открывает рот, чтобы что-то ответить, а потом быстро целует. Чанбину на секунду кажется, что он хотел сказать что-то важное, но эта мысль теряется, когда чужой язык скользит в его рот. Ему нравится уступать Сынмину, нравится мнимо отдавать контроль. Он обязательно возьмет свое позже, а пока… пусть его милый кажущийся ручным щеночек поиграет. — Я не хочу трахаться в туалете, Чанбин, — мягко выдыхает Сынмин, отстраняясь, — извини, но это как-то… я имею в виду, я не осуждаю тебя за твои желания и мне нравилось то, что мы делали пару минут назад, но заниматься любовью здесь? Извини, я правда не хочу так. — Я и не прошу здесь, — мурчит Чанбин, забираясь руками под его рубашку и чувствуя, как Сынмин покрывается мурашками, — но я столько раз звал тебя к себе. И сейчас зову, Сынмин. Давай уйдем отсюда, в тишину и прохладу моей квартиры. Если хочешь — закажем ужин, купим по дороге вина. У меня остались декоративные свечи после того, как мой друг снимал в моей квартире какое-то модное видео, так что мы можем создать настоящую красоту. — Бин, я и правда хочу, но потом мне надо будет уехать. — Никаких проблем, я вызову тебе такси. И сейчас если вдруг не доверяешь мне, могу дать свой паспорт, сфотографируй его и отошли друзьям или семье. Ради безопасности. — Не говори глупостей, я тебе доверяю, — Сынмин улыбается, и в его улыбке сквозит легкая печаль, и Чанбин не знает ее причину, но тихо говорит: — Не волнуйся, для тебя я сделаю все так красиво и волшебно, что ты почувствуешь себя словно в сказке, окруженный заботой и любовью.

***

— Ты подумал, что я девственник, не так ли? — со смешком спрашивает Сынмин, когда они входят в квартиру Чанбина. — Ну мы же ни разу не… хотя изначально вроде именно ради этого и встретились. — Дааа, — мечтательно протянул Сынмин, слегка прикрывая глаза, а потом с живым интересом оглядываясь вокруг, — для того, кто ищет только разовых встреч, ты подготовился уж слишком обстоятельно в тот раз. Уличный фестиваль, где выступали твои друзья, ярмарка с кучей лавочек с просто восхитительной едой, ночная езда на байке… Где уж среди этого всего найти время для секса? — Ну мы подрочили друг другу, если ты вдруг забыл, — Чанбин разливает вино по бокалам, вручает один Сынмину и тянет его за собой в спальню. — Я помню, но… еще я помню, что мы делали это в каком-то переулке и что было слишком поздно. — Я предлагал остаться в гостинице. — Я не ночую в гостиницах, уж прости. — Я звал тебя к себе. — Я не ночую у незнакомцев, и за это даже извиняться не стану. — А сейчас? — хрипло спрашивает Чанбин, — разве я незнакомец для тебя? Они оба синхронно тянутся к столику чтобы отставить бокалы. А потом также синхронно набрасываются друг на друга. Чанбину все кажется нереальным. Чужие стоны, чужие то жадные, то ласковые прикосновения. Сынмин смотрит ему в глаза, вглядывается пытливо, тянется сам за поцелуями, отвечает стонами и дрожью на любое движение. — Я не встречал таких, как ты, — тихо шепчет Чанбин, понимая, что как бы это ни звучало, это правда. — Каких? — Не знаю, как объяснить. Но как будто с тобой все, что было до, теряет ценность. Я серьезно, Сынмин, ты потрясающий. — Ты тоже, Бин, ты тоже — Чанбину чудится грусть в чужом голосе, но все мысли вылетают из головы, когда Сынмин с силой толкает его, переворачивается и садится сверху. Все сплетается в вереницу жарких стонов, шлепков влажной кожи и быстрых толчков. Чанбин впервые отпускает себя и не думает ни о чем, просто касаясь другого человека, отдавая себя ему и равноценно получая чужое тело и желание взамен. Чувства захлестывают, заставляют захлебываться, заставляют желать Сынмина только сильнее, не отпускать от себя, плестись за ним следом в душ, а после снова повалить в кровать, прижимая собой. — Ты сумасшедший, — смеется Сынмин, — откуда столько сил? — Я совсем без сил, — Чанбин гладит его по волосам, массирует кожу головы, ныряет рукой вниз, обхватывая шею и давя на позвонки, заставляя Сынмина в наслаждении выгнуться и прикрыть глаза, — но я так хочу тебя, ты даже не представляешь. — Отчего же, представляю. Твоя хотелка тычется мне в бедро, Бин. Его так хочется наказать, что Чанбин рычит и мстительно кусает его за губу, и Сынмин шипит и бьет его с размаху по заднице, заставляя вскрикнуть. — Эй! Ты такой несносный! — Ага, а я вроде как подумал, что нравлюсь тебе, — Сынмин лукаво щурится, и Чанбин уступает его напускной милашности, наклоняется и цепляет зубами губу, медленно оттягивая и потом зализывая место, где ранее укусил. — Не хочу останавливаться, — Чанбин шарит руками по его телу, а Сынмин вдруг разводит бедра шире и подхватывает себя под коленями, принимая очень открытую позу. — И не надо, Бин. Я тоже этого хочу. Не меньше, чем ты.

***

Какой-то шум и стоны неприятно раздражают, и Чанбин ворочается на месте, недовольно мыча и пытаясь прикрыть уши. Ему и до этого снилось что-то тревожное, а теперь желание соседей устроить то ли разборки, то ли вечеринку совершенно его не радует. Он перекатывается на другой бок снова, сквозь ускользающую дымку сна слышит чей-то хрип и недовольно думает о том, что будет жаль, если Сынмин тоже проснется. Эта мысль задерживается на секунду, а потом Чанбин подскакивает на месте, в ужасе вглядываясь в темноту спальни. Сынмин! Он должен был уехать, предупреждал, что уедет, но они были так увлечены друг другом и так не хотели останавливаться, что когда оторвались наконец друг от друга, то просто не смогли подняться с кровати и… просто уснули. Чанбин шарит руками сначала по кровати, нащупывая конвульсивно дрягающееся тело, а потом с колотящимся сердцем ищет кнопку включения ночника. Тусклый свет озарил комнату, заставив сощурится и недовольно простонать. Чанбин через силу проморгался, а потом в ужасе вскрикнул. Сынмин дергался и хрипел, свернувшись в калачик, а его подушка и часть простыни возле нее были в крови. — Сынмин! Сынмин, проснись! Сынмин! Тот вздрогнул, распахнул глаза, застыл на мгновение, а потом тяжело выдохнул и закрыл лицо рукой, одновременно отползая дальше. — Ты болен? Что с тобой? Чанбин чувствует панику и неконтролируемый страх, шарит рукой под собственной подушкой, желая найти телефон, чтобы вызвать скорую. Он не может отвести глаз от бледного измученного лица Сынмина и не сразу замечает. Лепестки роз на подушке. Красных. — Я… Все становится очевидным без слов. Красные цветы алеют в луже крови, безмолвно отвечая на все вопросы. И также безмолвно руша все надежды. Вот и нашлась причина, по которой Сынмин так последовательно уезжал домой каждое их свидание. Где бы они ни были, что бы ни делали, Сынмин не оставался на ночь никогда. Ни разу. И только сегодня, сведенный с ума чужой лаской, он, видимо, потерял контроль и уснул, забыв, что так его секрет раскроется. — Почему ты не сказал мне? — в ужасе спрашивает Чанбин, — зачем ты тогда… — Ты сказал, что не ищешь серьезных отношений, — прохрипел в ответ Сынмин, — я не думал, что наша встреча повторится еще раз, а потом еще и еще. Я просто хотел развлечься, получить внимание. Я думал, что ты хотел того же. — Да, так и есть, изначально я тоже думал, что проведу с тобой ночь и все. Но ты мне понравился. И с каждым днем нравился все больше. Мы тянулись друг к другу, и я подумал, что тоже нравлюсь тебе. Что однодневное увлечение переросло в нечего большее и это взаимно. Я думал, что нравлюсь тебе, а ты всего лишь… — Нет, — перебил Сынмин, — ты и правда мне нравишься. И ты не представляешь, как мне жаль. Я не хотел впутывать тебя в эту историю. На самом деле, никого не хотел впутывать, но просто я… думал, что свидания с незнакомцами будут безопасными для нас обоих. И я просто забыл, что нужно было вовремя уйти. И сегодня, и в целом. Надо было перестать отвечать на твои звонки, но я… — Сынмин, — в голосе Чанбина отчаяние и обреченность, он и сам их слышит, но не может остановить собственных слов. Он хотел в этом признаться, искал подходящий момент, представлял, как утром отвезет Сынмина в какую-нибудь милую кофейню на завтрак и предложит сменить статус их отношений на что-нибудь более серьезное, чем затянувшаяся встреча на одну ночь, — я успел влюбиться в тебя. Успел полюбить. Мы были вместе так мало времени, но каждый этот момент был таким прекрасным, таким ярким. Ты так мне нравишься. Чанбин опустил голову, отвернулся и вдруг закашлялся, а Сынмин подполз ближе и обнял его со спины, мягко поглаживая и успокаивая. — Прости меня. Ты, наверное, думаешь, что я ужасный. — Я не знаю, что мне думать, — едва выдохнул Чанбин, ощущая как грудную клетку что-то сдавливает и дышать становится невыносимо, — расскажешь мне? — Не думаю, что это интересно или как-то отличается от остальных историй про заболевших от невзаимной любви людей. Слова Сынмина были твердыми, почти жесткими, но его касания были тягуче-нежными, он тихо засопел и уткнулся холодным носом Чанбину в шею, и тот почувствовал легкое почти невесомое касание губ. — Ты все еще его любишь? — Пока сидел взаперти в четырех стенах, и утопал в осознании, что мои чувства невзаимны и никогда взаимными не будут — думал, что да. Но потом я стал чаще выбираться из дома, стал знакомиться с людьми. Сначала я просто искал какие-нибудь кружки по интересам, ходил на уроки по глине, танцам, рисованию. Все эти увлечения не были мне близки, но ему были, и я просто… не знаю, но меня это успокаивало. Со временем список моих собственных увлечений расширился, я стал пробовать все больше нового и обнаружил, что у меня неплохо получается петь, а еще заброшенная в подростковом возрасте гитара оказалась чем-то исцеляющим. Я знакомился с новыми людьми, обрастал друзьями, стал ходить на свидания. Я выбирал одноразовые встречи, чтобы не подвергать других опасности. — Почему согласился на второе свидание со мной? — Это было лестно? — щекотно прямо в шею фыркнул Сынмин, — такой видный парень и сам написал на следующее утро, да и твой тон в смс был очень уж заискивающим. Я понял, что ты хотел этой встречи и вдруг понял, что… я тоже хочу. Я понял, что не люблю парня, наградившего мои легкие шипастыми розами, именно в то утро. Я думал о совершенно иных людях, мечтал о чем угодно, но не о нем. Во мне не осталось к нему любви, и я вдруг почувствовал себя таким свободным и поступил очень необдуманно и неосторожно — согласился встретиться с тобой еще раз. А дальше — как в тумане. — Если ты его не любишь, почему тогда…? — Как я и сказал, он любит розы, — грустно прогудел Сынмин, — это очень печально и нечестно, но если бы он любил другие цветы, мне бы повезло куда больше, но… моя болезнь очень быстро прогрессировала и то, что у остальных может затянуться на годы, разрушило меня буквально за полгода. Чанбин вздрогнул и повернулся к Сынмину, чувствуя, как тело охватывает животный страх. Первое, о чем он подумал — это то, что Сынмин влюблен в другого, но настоящая правда его положения дошла до него только сейчас. Сынмин умирает. — На какой ты стадии? — На какой-то из последних. Мне повезло, и приступы мучают меня только ночью, но… становится хуже. Я почти не могу спать и раньше я выплевывал лепестки около часа, а сейчас это может длиться всю ночь. — Прогноз врачей? — Бин, я… — Сынмин вздохнул и сел на кровати, устало проводя рукой по лицу, — я перестал ходить к врачам. Что они мне скажут? Что жить мне осталось недолго? Я и так догадываюсь. Розы растут внутри меня и разрывают легкие шипами. Незавидная судьба, но знаешь, спрашивать у человека, какие он любит цветы, прежде чем уточнить его имя, как-то невежливо, да? Сынмин неловко усмехается, а Чанбин шмыгает носом и тянет его к себе в объятия и с нежностью отмечает про себя, как Сынмин тянется в ответ, утыкаясь в него носом и несмело обхватывая руками. — Откуда мне было знать, что я влюблюсь в него? Откуда мне было знать про розы? Откуда мне было знать, что спустя столько времени, столько увлеченностей и романов, он станет тем самым? Я не понимаю причин и не считаю, что это честно. И я… Бин, клянусь тебе, я приходил к тебе, шел на эти свидания, разделял близость, не потому что хотел закрыть пустоту внутри, облегчить боль или поиздеваться. Я просто хотел быть здесь, рядом с тобой. И когда я думал о тебе, я забывал обо всем другом. Будто бы я снова был здоров и свободен, будто не было ничего до, и меня ждало только счастливое после. — Не извиняйся, — Чанбин гладит чужие лопатки, чувствуя влагу там, где Сынмин касается его лицом, — я и не думал, что у тебя был злой умысел. Я понимаю, что это такое — просто хотеть жить счастливо. — Но я потерял контроль. Я думал только о себе и о том, как мне хорошо с тобой, и я совершенно забыл, что какие-то чувства могут возникнуть и у тебя. Я думал, что ты в безопасности, ведь в анкете было четко написано «не ищу серьезных отношений». Я знаю, что надо было думать головой и оценивать риски, знаю, что нельзя было быть таким эгоистом. Мне так жаль, Чанбин. Мне очень стыдно, что моя недальновидность причинит тебе боль. — Ну ты пришел на встречу с самым ветренным парнем Сеула, так что… — хмыкнул Чанбин, а потом тяжело вздохнул, — не вини себя. Мы оба искали разовых развлечений, а в итоге… — Мне лучше уйти. Сынмин отстранился и посмотрел на него больными красными глазами. Он сказал, что его приступы длятся всю ночь, но они разговаривали на протяжении получаса, и Сынмин даже не кашлянул. Не то чтобы Чанбин верил в чудеса, но он просто не хотел отпускать Сынмина и готов был придумать любую причину, чтобы тот остался. — Нет, не уходи. — Чанбин, пожалуйста, это же опасно в первую очередь для тебя! С моим разбитым сердцем уже ничего не случится, ведь мои легкие разрывают цветы, но вот ты… Я не хочу, чтобы эта дрянь приключилась и с тобой из-за того, что ты зациклился на больном из-за любви к другому парню. Мне лучше уйти, причем навсегда. Ты забудешь меня, успокоишься и найдешь кого-то достойного. — Нет. Чанбин сказал это твердо, почти зло, и сам удивился собственному тону. А потом заметил. Сынмин вздрогнул и отвел взгляд, а потом опустил голову, пряча лицо. Он не хотел уходить. Знал, что надо, что это будет правильно и разумно, но он хотел остаться. Сейчас, глядя на него и вспоминая все, что между ними было, Чанбин может с уверенностью сказать — Сынмин не врал и не лукавил. И его эмоции, его восторг, его стоны и изгибающееся тело — все это было честным. Пусть он и умирает от любви к другому, но сейчас эта любовь истончилась, исчезла, оставив после себя только неприятную ужасную болезнь. А любая болезнь лечится. Даже такая.

***

— Я потеряю чувства, Чанбин. — Потерять жизнь лучше? Хочешь умереть? — Нет, но… Чанбин мечется, словно раненный зверь, перед сидящим в кресле и выглядящим совершенно спокойный Сынмином. Спустя несколько месяцев Сынмин перестал спать вовсе. Он переехал к Чанбину, жался к нему ночами в поисках тепла и как будто защиты, и сначала стало лучше. Чанбин все еще находил утром лепестки роз в мусорном ведре, а наволочки со следами крови в корзине для белья, но для той стадии, до которой дошла болезнь Сынмина, это было совсем немного. И Чанбин вдруг стал надеяться, что все пройдет, что болезнь исчезнет сама, что новые чувства Сынмина подействуют на него как лекарство и излечат от жестоких цветов внутри. Но со временем все стало только хуже. — Сынмин, давай по-честному, — Сынмин видит злость Чанбина и его трясущиеся руки и тянется к нему, пытаясь успокоить, — есть хоть один шанс, что твой любитель роз явится сейчас, упадет перед тобой на колени и скажет, что все понял, осознал, и что, оказывается, теперь он тоже влюблен и эти чувства взаимны? — Нет, — выдыхает Сынмин, отворачиваясь в сторону и пряча глаза. Перед взором мелькает тень воспоминаний — громкий забавный смех, длинные темные волосы и невероятной красоты лицо. — Нет такого шанса. Совершенно. — Тогда, о чем речь? Ты боишься потерять чувства к человеку, который тебя никогда не полюбит? Сынмин молчит. Молчит долго. Слушает гневные вопли Чанбина, из-под прикрытых ресниц наблюдает, как тот беснуется, расхаживая по комнате. — Бин, — тихо говорит он в конце концов, когда гнев и злость Чанбина иссякают и он просто усаживается на пол, закрывая лицо руками, — я потеряю все чувства. Все, что было значимо и ценно, все, что приносило радость и удовольствие. Все исчезнет, померкнет, перестанет быть важным. И это очень больно, но это можно, наверное, было бы перетерпеть, но ты просто вдумайся — я потеряю чувства к тебе. Чанбин вздрагивает и поднимает на него воспаленные глаза. — Я заболел из-за другого, Чанбин, но это вовсе не значит, что я ничего не чувствую к тебе. Я люблю тебя, просто эта любовь родилась так поздно, — Сынмин проглатывает горечь и с трудом может держать зрительный контакт с ошеломленным Чанбином, — с этим ничего нельзя сделать, я уже умираю из-за другого, но я чувствую любовь и к тебе тоже. Операция избавит меня от цветов и шипов, избавит от другой любви, но и чувства к тебе тоже будут утрачены. А с ними я расставаться не хочу. — Я не хочу, чтобы ты умер, Сынмин, — всхлипывает Чанбин, — я не знаю, что мне делать, не знаю, как помочь, и эта операция — единственный верный и доступный прямо сейчас способ спасти твою жизнь. — Чанбин, я видел кровь и на твоей подушке тоже, — говорит Сынмин, а Чанбин прикрывает глаза, жалея, что не был острожен, — если мои чувства к тебе исчезнут, ты тоже заболеешь. Мы просто поменяемся местами. — Если не хочешь делать это ради себя, сделай ради меня, — с трудом хрипит Чанбин, — если все будет плохо, я смогу сделать такую же операцию, и, с учетом стадии моей болезни, это будет не так опасно. Если ты правда переживаешь обо мне, то пойми простую вещь — твою нелюбовь и холодность я переживу с легкостью, каждый день наслаждаясь тем, что ты живой. Не факт, что моя болезнь будет прогрессировать. Но если ты умрешь — мне дорога туда же. Сынмин кивает, понимая, о чем говорит Чанбин, признавая его логику и соглашаясь с ней. Боль, что он чувствует каждую секунду своего существования, на какой-то момент перестала быть эмоциональной, превратившись в чисто физическую, но, встретив Чанбина, он вдруг с новой силой ощутил всю полноту душевных мук. Он ненавидел себя за то, что полюбил другого, ненавидел свою жизнь за то, не встретил Чанбина раньше, и умирал от привязанности к человеку, который вынужден теперь наблюдать его угасание из-за предыдущей неразделенной любви. Сынмину хочется кричать от осознания того, что они с Чанбином влюблены друг в друга, но он сам умирает из-за любви к другому, а Чанбин страдает, зная, что на его чувства никогда не смогут ответить в полной мере. Для них нет счастливого исхода. Совершенно никакого. И Сынмин вдруг понимает, что, возможно, избавившись от боли и страданий, потеряв все чувства и эмоции, он наконец станет свободен. А еще даст шанс Чанбину увидеть его искалеченным и неправильным, и тоже освободиться от своей привязанности. Легкие Чанбина скорее всего еще не поражены необратимо, он еще может выйти из этой истории целым. Сынмин же… постарается сделать все возможное, чтобы его любимый человек был счастлив как можно дольше.

***

— Сынмин-щи, это очень важно, поэтому послушай меня, пожалуйста, — пожилой доктор заходит в палату, сморит поверх очков на их сцепленные руки и тяжело вздыхает, — ты потеряешь чувства, а не мозг и память. — Да, я это понимаю. Чанбин косится на Сынмина, но тот смотрит прямо в глаза доктору. Выглядит спокойным, серьезным. Чанбину почему-то казалось, что он в последний момент передумает и решит сбежать, но Сынмин поразительно сосредоточен и последователен. Сдал все анализы, прочитал все рекомендации и статьи. Подписал согласие. Он тверд в своей решимости, а вот Чанбин уже хочет схватить его за руку и убраться вместе с ним отсюда. — Это очень важный момент, — продолжает доктор, поднимая палец вверх, — логика, рациональное мышление, накопленные за жизнь знания, в целом разум останутся при тебе. Ты не станешь недееспособным. Только менее эмоциональным. — Безэмоциональным. — Да. Я не могу сказать, что твоей личности не будет нанесен урон, но! Ты будешь помнить про свои старые эмоции и сможешь их анализировать и давать им оценку. Разум подскажет тебе, что это твои родители, а это незнакомец на улице. И ты сможешь вести себя соответственно. Все воспоминания, какие были, не исчезнут, и их эмоциональная окраска не поменяется. Ты будешь осознавать это другой частью мозга, не сможешь прочувствовать эти эмоции снова, но ты будешь знать и понимать, что, в какой момент и с кем ты чувствовал. Это важно, Сынмин. — Я буду знать, кого любил. Буду помнить про эту любовь, — тихо выговаривает Сынмин и наконец опускает голову вниз. — Да. Если ты беспокоишься, что можешь заболеть еще раз, то… — Я уже давно не люблю человека, наградившего меня этим, — Сынмин горько усмехается, — но я полюбил вновь. В вашей практике бывали такие случаи? Врач молчит некоторое время, снова опуская взгляд на их переплетенные пальцы, а потом тихо, но твердо говорит: — Сынмин-щи, мозг человека — это нечто уникальное, потрясающее и непредсказуемое. Но в том, что касается физиологических аспектов, тут мы как раз стоим твердо и знаем, что нужно делать. Но нейрохимические процессы… Любовь, Сынмин-щи — это то, что нельзя ни предсказать, ни объяснить, ни искоренить. Чанбин вздрагивает и таращится на доктора изумленно, и даже Сынмин хмурится и склоняет голову набок, словно пытаясь переварить полученную информацию. — Мы проведем вам операцию на легких и на мозге, поскольку именно эти органы поражает болезнь невзаимности. Вы будете в порядке, и вы будете жить. И ваш мозг будет функционировать и напомнит вам о вашей любви. Вы будете о ней помнить, несомненно, будете. Каждый момент вместе, каждую мысль, которая приходила вам в голову рядом с любимым человеком. — Но я больше ничего не почувствую? Врач открывает рот, чтобы что-то сказать, но осекается, медленно вздыхает и натягивает на лицо утешающую улыбку. — К сожалению, нет.

***

Первое, что он увидел после того, как пришел в себя — Чанбин. Сынмин помнит это отчетливо, хоть в голове и был туман и окружающий мир казался нечетким и размытым. Он тяжело отходил от наркоза, тело болело, и смотреть вниз на собственную грудную клетку не особо хотелось. Сынмин знал, что там огромный уродливый шрам. То, что шрам именно уродливый Сынмин знал, потому что эта мысль возникала в его голове и раньше — людям не нравятся шрамы на теле, и такой большой, покрывающий почти всю грудь, точно будет считаться некрасивым. А вот на собственное отражение, с полностью сбритыми волосами, посмотреть очень хотелось бы. Сынмин на секунду задумался, а будет ли теперь у него работать воображение, ведь формально оно никак с чувствами не связано, как в его палату зашел человек. Чанбин. Наверное, странно было ничего не чувствовать. Сынмин подумал о том, что обязательно раньше охарактеризовал бы свое состояние как «странно», потому что он смотрел на давно знакомого, любимого человека и не испытывал ничего. В голове не было ни единой мысли, поэтому он просто смотрел, наблюдая за чужим выражением лица. Читать других людей станет намного проще, подумал тогда Сынмин, не отвлеченный больше собственными эмоциями, наблюдая за сменой таковых на чужом лице. Надежда. Боль. Отчаяние. Надежда. Смирение. Сынмину показалось, что излом бровей, частота моргания, положение губ и взмахи рук, вся его поза — именно так можно было охарактеризовать переходы чужого состояния. А потом Чанбин молниеносно метнулся к нему и обнял, прижимая собой к изголовью кровати. — Нельзя… — Сынмин хотел сказать, что хоть его физическое состояние в норме и риск открытия швов нулевой, все же хватать его так не стоит ближайшие пару недель, но вдруг замер, вслушиваясь в ощущения. Объятия были горячими, тяжелыми, сдавливающими. Мозг регистрировал то, что ему сообщали нервные окончания, но… «Объятия благотворно влияют на психику человека. Вам необходимо обнимать близких несколько раз в день, и, даже если вам кажется, что ничего не меняется, на самом деле ваше душевное состояние сильно улучшится после физического контакта с другим живым существом». Сынмин осторожно поднял руки и обхватил Чанбина за спину, лишь обозначая движения прижатия к себе. Объятия были приятными. Не с эмоциональной, а с физической точки зрения. Чанбин был большим и теплым, и Сынмин знал, что он вкладывает в свои действия любовь и привязанность, а сам Сынмин просто наслаждался чужой близостью, думая о том, что так его мозгу действительно будет лучше приспособиться, восстановиться. Нет смысла отталкивать Чанбина. Сынмин понял это сейчас, когда его порывисто обнимали, но еще он прекрасно помнил, что именно стоит на заставке его телефона — белый фон с огромными буквами: «Не смей его бросать, слышишь меня? Даже если тебе плевать на все сейчас, просто помни, что ты любил его так, что скорее с обрыва бы бросился, чем бросил бы его. Поэтому натяни на лицо улыбку, захлопни пасть и делай его счастливым». Сынмин помнил, как сам же печатал эти слова, а потом устанавливал картинку на экран своего телефона, чтобы не было ни одной возможности не заметить или пропустить это послание. Память действительно осталась при нем, и он помнил все до мельчайших подробностей. И сейчас он не видел смысла спорить сам с собой. Вряд ли когда-нибудь у него будут отношения. Вряд ли его когда-нибудь кто-то полюбит. А этот человек чуть сам не заболел, когда узнал о его состоянии. Сынмин помнит, что все признаки болезни у Чанбина исчезли, но понимает, что если сейчас оттолкнет его, то они могут вернуться. А еще он понимает, что нет смысла его отталкивать. Это нелогично, с какой стороны ни посмотри, а Сынмин теперь руководствуется исключительно логикой, потому на тихий вопрос спустя пару недель: — Поехали домой? Отвечает так же тихо: — Да.

***

— Мы живем вместе, — неловко говорит Чанбин, роясь в шкафу и доставая одежду для него. Сынмин вздыхает и поджимает губы. С одной стороны, он понимает, но… — Я же ведь все помню, Чанбин, и ты это знаешь. Зачем говорить очевидные вещи? — Да, но просто я… Сынмин хмурится, пытаясь понять. И находит ответ довольно быстро. — Ты хотел сказать что-то иное, но решил начать именно так, чтобы подвести к нужной теме? — Да, — на лице Чанбина облегчение и боль одновременно, — да. Я имею в виду, что мы жили вместе до этого и сейчас… мы не обсуждали, что делать дальше, потому что нам обоим было страшно это делать, но вот сейчас я понимаю, что совершенно не знаю, чего ждать. Ты останешься со мной? Я имею в виду, хотя бы жить останешься здесь или ты уже планируешь как поскорее съехать? Сынмин кивает, признавая, что этот они действительно не обсуждали, хотя, наверное, стоило бы, чтобы он лучше понимал, как себя вести дальше. Но Чанбин ведь не знает, что он сам себе оставил послание, а вот Сынмин про него прекрасно знает, видит каждый день, как только берет в руки телефон. А еще Сынмин не видит смысла врать. — Я не хотел уходить. Не хотел оставлять тебя одного и не знал, как продолжать дальше эти отношения, но судя по всему… Человек, которым я был пару недель назад, точно не планировал отсюда съезжать. Он видит улыбку на лице Чанбина и не может не признать, что она делает его красивым. Чанбин привлекательный мужчина, но, когда он улыбается, что-то меняется в его облике и ему хочется улыбнуться в ответ. Сынмин отчего-то не может этого сделать, но головой вдруг прекрасно понимает, почему ранее выбрал именно этого человека. — Понимаю, что ты, наверное, растерян и не знаешь, что делать дальше, и все кажется странным, но… Оставайся, Сынмин. Я бы хотел, чтобы это место стало и твоим домом тоже. У тебя есть собственная квартира, и я прекрасно пойму, если ты захочешь часть времени проводить там, но, пожалуйста, не беги от меня. Понимаю, что это эгоистично, но я очень хотел бы, чтобы ты остался рядом. — Я понимаю. Сынмин кивает и проводит пальцами по футболке, которую выдал ему Чанбин. Он вспоминает, что она принадлежит не ему, Чанбину, и чужое желание одеть его в свои вещи немного сбивает с толку. Но Сынмин отпускает эту мысль, полагая, что особой разницы нет, если вещь чистая и только что взятая из шкафа. — Я знаю, помню, что не хотел уходить. Поэтому я останусь. У меня, очевидно, будут трудности с коммуникацией первое время, и человек, который без слов понимает, что и почему я делаю и говорю, мне просто необходим. — Да, ладно. Хорошо, — Чанбин отвечает скованно и тут же отворачивается, и, видимо, такие слова его ранят. Сынмин понимает его и в этом. Чанбин знал, чем это все закончится, но все равно продолжает надеяться на лучшее и расстраивается, не получая желаемого. Сынмину не в чем его винить. Но и как-то обнадежить его он тоже не может. — Будешь спать в гостиной? — спрашивает Чанбин, и Сынмин, увлеченный своими мыслями, не задумываясь, отвечает: — Нет, после такого точно спина будет болеть, так что я буду спать в постели. Матрас ведь, да и подушки я тебе посоветовал, поэтому не вижу смысла лишать себя комфорта. — Ясно. Тогда мне лучше пойти на диван, да? — Чанбин со вздохом уже направляется забрать свою подушку и уйти, когда Сынмин понимает, что он имел в виду. — Я не собирался тебя прогонять, — тихо говорит он, останавливая Чанбина и впервые прикасаясь к нему сам, — не подумал, что для тебя значит то, что я буду спать в этой кровати. Ты можешь остаться, если хочешь или уйти, если тебе некомфортно. Или можешь, как хозяин, выгнать в гостиную меня. Любой из этих вариантов будет приемлем, потому что ты не обязан жертвовать всем ради меня. — У тебя будет болеть спина, Сынмин, — тихо выговаривает Чанбин и делает маленький шажок вперед, заставляя расстояние между ними сократиться так сильно, что Сынмин чувствует его жар, — а я совершенно не хочу спать без тебя. Но вопрос в том, комфортно ли тебе будет спать со мной в одной постели? Сейчас, сегодня? Сынмин моргает, пытаясь понять, что он чувствует, но в голове пустота. Он понимает, что Чанбин имеет в виду, но его собственные эмоции… их просто нет. А разум подсказывает, что спать с ним будет вполне себе комфортно, ведь Сынмин уже десятки раз это делал. Они спали вместе последние несколько месяцев. Каждую ночь. И совершенно ничего страшного или некомфортного нет в том, чтобы и сегодня они оба остались здесь. — Все в порядке, оставайся. Я все еще настаиваю на том, что ты здесь хозяин, но если мое мнение так важно, то да, я не против спать с тобой. Это тоже ведь привычно, не так ли? Уже удобно устроившись и повернувшись набок, Сынмин наконец понимает, что еще может таить в себе совместное лежание в одной постели. Чанбин поворачивается к нему, прижимается сзади и обнимает, утыкаясь носом в лопатку. Сынмин снова чувствует этот жар, мурашки от чужих прикосновений и странную пустоту в месте, где раньше был ворох чувств и эмоций. Он помнит, что подобные касания возбуждали в нем желание, заставляли извернуться и целовать Чанбина, касаясь его тела в ответ, изучая, лаская. Он все это помнит, но сейчас… желания все это делать нет совершенно. — Сынмин? — выдыхает Чанбин ему на ухо, опаляя кожу горячим дыханием и заставляя дернуться. — Да? — Врач сказал, что несмотря на отсутствие эмоций, с твоим организмом все в порядке, он полностью функционален. — Да, он так действительно сказал. — И он сказал, что либидо не исчезнет, но не будет ощущаться. То есть ты почувствуешь возбуждение, если к тебе прикоснуться, но само желание, в голове, у тебя возможно формироваться не будет. — Ммм, — Сынмин нахмурился, пытаясь уловить логическую последовательность. — Ты молод и твой организм будет от тебя этого требовать. Твое либидо может и не было запредельным, но было довольно высоким. Я к тому, что я могу касаться тебя, когда тебе этого захочется или когда ты посчитаешь это нужным твоему организму. — Это будет странно, разве нет? — Сынмин уверенно сбросил с себя чужие руки и повернулся к Чанбину, — ты вкладываешь в это намного больше. Ты будешь думать, что в этом всем есть эмоциональный окрас, а мне просто нужно будет подрочить. Я не хочу тебя обманывать и вводить в заблуждение. — Я знал, на что иду, Сынмин, тебе не стоит думать обо мне, как о ребенке. Я знал, что так будет, и готов к этому. Ты жив, Сынмин, это самое главное. Утром мы проснемся и на твоей подушке не будет ни одной капли крови, ни единого лепесточка. Вот, что самое главное. И если утром, помимо прочих сюрпризов, ты обнаружишь у себя стояк, я буду счастлив помочь тебе с этим. — А ты точно будешь в порядке? — обоснованное сомнение заняло все мысли Сынмина, но он отвлекся, разглядывая улыбку Чанбина в полумраке. Прошлый Сынмин очень любил эту улыбку. — Да. Я знаю, что не имею права требовать, но я просто хочу, чтобы в моменты, когда тебе будет необходимо разделить с кем-то близость, ты выбирал бы меня. Другие люди могут быть более логичным или удобным выбором, но мы ведь можем заключить что-то вроде договора? — Ты дашь мне время подумать об этом? Я понимаю твою логику, но что-то… как будто мне мешает. Мне надо понять, что именно. Найти ответ у себя в голове. — Все время мира твое, Сынмин, — вдруг улыбнулся Чанбин, а потом отодвинулся и улегся набок, как раньше и сам Сынмин, спиной к нему, — и если что, если вдруг ты не помнишь, мне нравится, когда ты меня обнимаешь. — Я помню, — вырвалось у Сынмина, и он подвис, разглядывая чужую спину. Рефлексы, привычки и память, услужливо подкидывающие ему десятки воспоминаний. А еще точное знание, что Чанбин очень теплый, почти горячий, с гладкой смуглой кожей, с твердыми мышцами под ней. В этом не было ничего такого. И Сынмин совершенно ни о чем не думал. Просто придвинулся ближе, и медленно, словно вспоминая, как правильно, обнял Чанбина и прижался к нему, касаясь щекой кудрявых волос и чувствуя мягкий запах шампуня. Чанбин просто был теплым и это просто успокаивало.

***

Одним из самых ярких воспоминаний после операции Сынмин считает внезапную поездку, устроенную Чанбином в их первый же совместный выходной. Сынмин не планировал никуда ехать, да и вообще из дома выходить не собирался, планируя провести свое личное время читая статьи об операции, которую он недавно перенес. Раньше ему было трудно сосредоточиться на научных терминах, статистике и подробных медицинских описаниях, но после операции, как только страх и лишние переживания покинули его, он решил посвятить некоторое время этой теме. Он отмел мысль о том, что в нем взыграло любопытство — все-таки оно было такой же эмоцией, как и все остальные. Но Сынмин полагал, что это правильно и разумно — знать, что с тобой случилось и чем это может обернуться в будущем. Впрочем, Чанбин ему такой возможности не дал, вытолкнув из квартиры и вручив стакан с айс-американо. — Надеюсь, он все еще тебе нравится, — лукаво улыбаясь, проговорил Чанбин. — Вкус вполне приятный и освежающий, — не задумываясь, отрапортовал Сынмин, отмечая, что Чанбин выглядит до странного взволнованным и довольным. Сынмин не мог сказать, что до этого Чанбин выглядел несчастным, вовсе нет, но таким восторженным Сынмин видел его впервые. И Сынмин вдруг кивает сам себе, направляет трубочку в рот и молча пьет свой кофе, разглядывая дорогу за окном. Не в его интересах делать Чанбина несчастным. Ведь все же он его любил. Раньше. Сынмин не знал, как охарактеризовать это ощущение, но он будто чувствовал душевное спокойствие, когда видел Чанбина довольным и улыбающимся. Проводя по непривычному, слишком короткому ежику волос, Сынмин спросил: — Куда мы едем? — Это сюрприз, Сынмин-а. Я спросил у врача насчет положительных эмоций, и он сказал, что хуже от этого не будет. — Но я ведь не могу их испытать. — Да, но создавать для тебя ситуации, которые раньше делали тебя счастливым, вполне можно. Твой мозг вроде как будет это регистрировать и будет выделяться меньше кортизола, и ты хоть и не почувствуешь восторга, но и уровень стресса все равно снизится. Для тебя это полезно, а мне просто приятно заботиться о тебе. — А ты не будешь разочарован, если я никак не отреагирую? Чанбин остановился на светофоре, повернулся к нему, положил руку на руку Сынмина, спокойно лежащую на бедре, и крепко сжал. Сынмин не вздрогнул, но сразу посмотрел вниз. Чанбин любил прикосновения. И исправно держал себя в руках все то время, пока приезжал к нему в больницу, и когда потом отвез домой. Но как только Сынмин сам к нему прикоснулся, обнял впервые, чтобы уснуть — Чанбин обрушил на него настоящую тактильную бурю. Сынмин не знал, как к этому относиться и игнорировал найденные в интернете пламенные речи и советы тех, кто якобы прошел ту же операцию, или их знакомые прошли, или жены двоюродных братьев, или еще более дальние родственники. Но в научном сообществе склонялись к мнению, что физический контакт с другими людьми, особенно с теми, кто был близок пациентам до операции — влияет на общее состояние благотворно и от такого лучше не отмахиваться. Сынмин поймал себя на мысли, что отмахиваться от Чанбина не хотелось. Сынмин не мог сформулировать свое точное отношение к происходящему, но не мог признавать очевидное — его организм, его тело, жаждало прикосновений и плевать ему было на то, что думало на этот счет сознание. И хоть Сынмин и не чувствовал особого напряжения внутри себя, но, когда впервые, спустя пару дней, проснулся со стояком, а Чанбин мягко прижал его к кровати собой, стиснул в руках и попросил разрешения помочь — доводов в пользу отказа не нашлось. После того как Чанбин впервые отсосал ему после операции, Сынмин с лихвой понял, почему люди так тянутся друг к другу. В воспоминаниях этого ответа не было, там была только любовь и восторженность, но эти чувства не были доступны Сынмину сейчас, а вот первый в этой новой жизни оргазм выкрутил нервы на максимум, заставив застонать на пике так сильно, почти закричать. Сынмин лежал в прострации, не чувствуя пальцев ног, зато чувствуя, как по телу то тут, то там простреливает спазмами, как тяжело дышать и как в абсолютно пустой голове клубится туман. Хотелось растечься лужей и не подниматься с кровати никогда. То напряжение, скопившееся внизу живота и нашедшее выход прямо в рот донельзя довольному Чанбину, вдруг очень четко и однозначно ответило Сынмину, почему они были вместе раньше. И даже если причина была в чем-то другом, неясном и недоступном сейчас для Сынмина, то то, с какой нежностью и любовью Чанбин смотрел на него после, как говорил «спасибо», как поцеловал в уголок губ и как смущенно качнул головой, прикрывая глаза кудрявой челкой — рассказало ему об очень многом. Он понял, что был важен. Понял это не из воспоминаний, не из безликой информации, записанной в просеянном через сито мозге, он понял это сам, сейчас, глядя на человека, с которым остался рядом и которого не планировал покидать. «Ты не сможешь его любить, а вот он тебя еще как. Не просри этот шанс, Ким Сынмин, и не будь сукой. Останься с ним, и ты будешь счастлив. Даже если тебе будет очень трудно распознать это чувство». Это последняя запись, которую Сынмин нашел в дневнике, который вел раньше. Сейчас необходимость в нем отпала, эмоций, чтобы выплеснуть их на бумагу, у него не было. А нужные отрывки статей Сынмин просто сохранял в заметки на планшете. Но отчего-то читать собственный дневник было интересно. Интерес был чисто научный, потому что Сынмину все же надо было изучить и понять себя получше, собственные мысли не вызывали желание выкинуть этот дневник, а наоборот, Сынмин сохранил его, а еще нашел стопочку старых, давно исписанных и понемногу читал их перед сном, пока Чанбин играл в телефоне или смотрел очередную дораму. — Я не могу быть разочарован твоими реакциями, Сынмин, ведь самое главное, что ты жив, здоров и рядом. И знаешь, мне никогда не надоест пытаться. Сынмин моргнул, поняв, что в своих мыслях опять потерял нить разговора и забыл, о чем спрашивал, но Чанбин ободрительно ему улыбнулся и тронулся с места, повернувшись на дорогу. Через десять минут Чанбин припарковался у невысокого забора, подмигнул Сынмину и приглашающе кивнул на выход. Сынмин не знал, что ожидать, но почувствовал странную щекотку внутри. Что-то знакомое, едва уловимое, и Сынмин нахмурился, пытаясь разобраться, а Чанбин уже провел его внутрь, минуя забор, провел по вымощенной дорожке к довольно большому одноэтажному строению и, открыв дверь, пропустил вперед. — Здравствуйте! — поздоровался Чанбин с немолодой женщиной, — я Со Чанбин, я звонил вам, предупреждал, что мы приедем. — О, конечно, здравствуйте! Сынмин и моргнуть не успел, как оказался в просторной комнате, в которой повсюду были… собаки. — Это… — мысль взметнулась вверх, ударилась в темечко и рассыпалась на осколки так и не достигнув рта. Сынмин замер, разглядывая собак, совсем небольших, многие из них и вовсе были еще щенками. — Ты, наверное, уже успел забыть, но ты делал пожертвования в этот приют и меня убедил делать то же самое. Ты очень хотел завести собаку, но сначала не мог из-за учебы, потом привыкал к работе, а потом… побоялся, что ей не с кем будет остаться. Но сейчас к мысли о том, чтобы завести питомца снова можно вернуться, ведь так? Сынмин все еще смотрел на резвящихся в помещении собак. Их здесь было немного, большие содержались в просторных вольерах на улице, а небольшие породы — здесь, даже не в клетках, а в отдельных секциях, но сейчас их выпустили, чтобы они могли поиграть друг с другом, перед тем как их покормят и выведут на прогулку. Он действительно вспомнил, что в счетах были соответствующие отчисления, но почему-то не придал этому значения. А теперь Чанбин говорит, что он мог бы завести собаку. Это показалось таким странным… Сынмин присел на корточки, гладя крутящегося возле ног небольшого золотистого щенка. — Он похож на тебя, — улыбнулся Чанбин, стоя чуть поодаль, — милашка. — Но я все-таки темненький, а он такой яркий, — с сомнением протянул Сынмин, снова касаясь короткого ежика волос, скребя собственную голову, на которой не осталось даже шрама, а потом второй рукой касаясь щенка и прочесывая уже его мягкую шерстку. Умиротворяющий эффект не признать было нельзя. — Ты показывал мне фотографии своих студенческих лет, и там у тебя был такой красивый нежный персиковый цвет. — Да, было такое, — Сынмин завороженно смотрит на вертящегося щенка и тот вдруг становится передними лапками на его колено, тянется вперед и лижет его нос своим шершавым языком. — Воу! — Сынмин отшатывается назад, сам не понимая, почему так отреагировал, неловко падает на задницу, а щенок гавкает и бегает вокруг, привлекая внимание и других собак, и сотрудников приюта. Все улыбаются и хихикают, глядя на него, и Сынмин усмехается, а потом подвисает. То, что происходит в его голове, похоже на фейерверк, на цветные взрывы и он отчаянно моргает и трясет головой, пытаясь прийти в себя. — Ты в порядке, чаги-я? Это было слишком, да? Слишком много для первого раза? — Первого раза? — хрипит Сынмин, не понимая, а Чанбин помогает ему подняться, извиняется перед сотрудниками и ведет к выходу. На улице они медленно прогуливаются вдоль вольеров, разглядывая взрослых больших собак и молчат. Сынмин не знает, что сказать, потому что чувствует себя очень странно. Потерянно. И отчего-то беспомощно. — Если тебе неприятно здесь находиться, если я перегнул палку, просто скажи мне это, Сынмин. Я не обижусь, честное слово. Сынмин согласно угукает, но продолжает идти вдоль железных сеток, разглядывая местных питомцев. Раньше он любил собак. И действительно хотел завести себе щенка, вырастить его, практически воспитать себе друга. Но… — Я не могу завести собаку, Чанбин, — говорит Сынмин, останавливаясь и поворачиваясь к нему лицом. — Почему? — У тебя аллергия на собак. И на кошек. И на морских свинок, полагаю тоже. Видимо, наш с тобой единственный вариант — это аквариумные рыбки. Чанбин хватает его за руки и тянет к себе, прижимая и порывисто целуя. Это не первый раз, когда он касается его губ, но впервые так настойчиво, так крепко, так властно сминая его губы и толкаясь внутрь языком. Сынмин теряется, ничего не понимает, но послушно пускает его и тихо стонет оттого, как сжимаются чужие пальцы на его заднице. Он чувствует возбуждение Чанбина, чувствует, как тот трется стояком о его бедро, и не совсем понимает причины такой яркой откровенной реакции, ведь еще секунду назад Чанбин был спокоен. — Чанбин… Бин… — Сынмин отстраняется, понимая, что, как бы то ни было, здесь совершенно не место для подобного, — я не понимаю, что произошло? — Я просто люблю тебя. И никогда, слышишь, никогда не устану искать внутри тебя любовь к себе. — Зачем ее искать, она ведь не… Чанбин прерывает его, целуя снова, а потом гладит по задней стороне шеи и улыбается мягко и лишь слегка печально. — Хочешь, еще побудем здесь или на сегодня достаточно? Мы сможем вернуться сюда в любой выходной, и ты сможешь поиграть с собачками на улице, побегать с ними и все такое. Мне придется постоять в сторонке, но ты сможешь ни в чем себе не отказывать. — Да, — Сынмин кивает, понимая, что на сегодня и правда достаточно, — да. Давай вернемся сюда через неделю. Я буду более… м… подготовлен. — Вся суть в том, Сынмин, чтобы ты не был готов. Я не хочу делать что-то, что тебе не нравится, но пока ты не сказал обратного — я хочу пытаться дарить тебе эмоции. — Но это ведь невозможно, Чанбин, — Сынмин устало вздохнул и пошел в сторону выхода, ухватив Чанбина за руку, а тот сразу же переплел их пальцы, радостно улыбнувшись. — И что? Если тебе будет радостно, приятно, интересно делать то, что я для тебя придумал, или если ты просто захочешь продолжать это делать, то почему бы и нет? И какая разница, в чем причина твоего желания? Сынмин пожал плечами, собравшись найти ответ, и не нашел его. Действительно, почему бы и нет? — Сегодня было неприятно? — Нет, было… не знаю, как описать. — Вот и хорошо, что не знаешь, вот и отлично. То, что твой, ставший уж слишком логичным мозг, в смятении — отличный знак. — Знак чего, Чанбин? Кажется, Сынмин знает ответ на этот вопрос, но это вызывает у него недоумение. Неужели Чанбин хочет… И тот вдруг лучезарно улыбается, подмигивает, подносит их переплетенные пальцы к губам и мягко целует, вызывая у Сынмина очередное короткое замыкание. — Ты все увидишь сам, а если нет… что ж, развлечения полезны абсолютно для всех, так что ты точно не останешься в проигрыше.

***

Следующее воспоминание вызывает ворох каких-то смутных неясных чувств. У Чанбина подходит время отпуска, и он очень настойчиво заставляет Сынмина взять и свой отпуск в эти же даты. А потом кладет перед ним билеты на Чеджу. — Всего несколько дней, но только мы вдвоем, а еще море, вкусная еда и свобода. Ты представляешь? — восторженно спрашивает Чанбин, а Сынмин вежливо кивает, не смея его расстраивать. Он предпочел бы поработать, но обижать Чанбина нет никакого смысла, так что он послушно кивает и идет собирать вещи. Сынмин не думает о том, что они там будут делать, но по прилете, едва успев закинуть вещи в номер отеля, Чанбин тянет его к морю. Это не удивляет Сынмина, а вот выжидающий взгляд Чанбина, когда тот предлагает ему раздеться на пляже, в толпе людей, почему-то вызывает необъяснимое беспокойство. — Ты удалил следы шрамов, верно? В чем тогда дело, Сынмин? — со смешком спрашивает Чанбин, а Сынмин крутится на месте и дергает плечами и сам не понимает, в чем же именно дело. Люди вокруг заняты своими делами и не обращают на него совершенно никакого внимания, но Сынмин касается полов рубашки, расстегивает пару пуговиц снизу и замирает. — Ну что? Ты ведь раздеваешься при мне, верно? — Сынмин косится на его уж слишком довольное лицо и чувствует смутное подозрение, — а иногда, по праздникам, ты предстаешь передо мной вот совсем голый. И тебя это ведь никак не смущает, верно? — С моим телом все в порядке, — скрипит Сынмин, пытаясь угомонить собственные мечущиеся мысли, — с чего бы мне смущаться? — Вот именно. Но раз так, почему сейчас тормозишь? — Я не… не знаю. Сынмин выдыхает, сдается и усаживается задницей прямо на песок и хмурит брови, пытаясь сосредоточиться. Чанбин стоит перед ним, улыбаясь с таким восторгом, что Сынмин не может не отметить. — У тебя очень красивая улыбка, Чанбин. — Это тебе логика подсказала? Чанбин оглушительно фыркнул и картинно стащил с себя футболку, демонстрируя крепкое обнаженное тело. Сынмин не мог не заметить, как оглянулись на него окружающие. Не мог отделаться от мысли, что Чанбин притягивает взгляды почти всегда — на него всегда таращатся с интересом, с вожделением, ему всегда мило улыбаются, всегда стараются заигрывать. Вряд ли этот отпуск будет исключением. Особенно, если он собирается щеголять в одних коротких плавках, плотно облегающих его идеальную задницу. Сынмин сглотнул и отвел взгляд. — Сынмо, ты будешь раздеваться или нет? — снова весело фыркнул сверху Чанбин, — если хочешь, я могу тебе помочь. Обычно, когда я снимаю с тебя вещи, ты особо не возмущаешься. Жар обдал щеки, спустился по шее и будто перетек дальше к паху. Сынмин чувствовал возбуждение от чужих слов, его тело всегда реагировало на любой откровенный флирт Чанбина, а его полуголое тело возвышающееся над ним было последней каплей. — Мой мозг просто работает как надо, и я молод, а еще раньше мне очевидно нравились мужчины, вот и я… Звучало как беспомощные оправдания. Сынмин и сам это прекрасно понимал. А Чанбин погладил его по макушке и сделал шаг назад. — Я пойду в воду, Сынмин, а ты если хочешь, присоединяйся. Если нет, то можешь полежать на солнышке и просто отдохнуть, но не забудь, пожалуйста, намазаться кремом, ладно? Мне хочется выть от мысли, что ты станешь еще смуглее, но загар — штука не очень здоровая, поэтому берегись, чаги-я. И он побежал к воде, взметая шлейф из песка, унося за собой задорный смех и оборачивая на себя десятки взглядов. Сынмин едва выдохнул. Ему еще никогда не было так тяжело рядом с Чанбином.

***

Близость с Чанбином тоже казалась какой-то нереальной. В этот момент Сынмин чувствовал, что его мозг разрывается на части, и его тело плавает на вершинах блаженства, а сознание вопит и корчится от ужаса не понимая, что они творят. Это было странно, горячо и неконтролируемо. И если в самом начале Чанбин тоже старался тормозить, не лез и всегда спрашивал до последнего, точно ли Сынмин на это согласен, то потом он набрасывался, сметал с ног своим напором и страстью, и Сынмин всегда… позволял ему. Чужие эмоции, страсть, любовь, — все это Сынмин читал на чужом лице, узнавал из поцелуев и жадных касаний и не мог не признаваться самому себе, что без этого было бы совсем пусто. Их отношения с Чанбином «до» хранились в памяти и словно бы давили той близостью и единением, которые там были. Их отношения «после» были странными, неназванными, и Сынмин никогда, ни разу, так и не прикасался к Чанбину сам. Понимал, что это нечестно и так нельзя, головой понимал, но при этом все равно не мог заставить себя коснуться его в ответ. И вспоминая, как Чанбин стоял перед ним, сидящим на диване в шикарном номере гостинице, которую они сняли на Чеджу, на четвереньках с его членом в рту, Сынмин дрожит от прошивающих тело неназванных ощущений. Он помнит, как Чанбин просто замер с его членом внутри. Каким он был мягким и как Чанбин осторожно вобрал его в себя. Как жар и желание пронзили тело Сынмина, и он твердел прямо так, внутри Чанбина, пока тот прикрывал глаза и слегка покачивал задницей. Только спустя время Сынмин понял, что что-то не так. Чанбин дрожал, слегка дергался и мычал, и сначала едва уловимый, а потом все более громкий, звук стал наполнять комнату. Чанбин вилял бедрами, насаживался глубже, утыкаясь носом Сынмину в лобок, и дергал рукой. Сынмин лишь слегка приподнялся, и смог разглядеть, что в руках у Чанбина был маленький пультик. Звук вибрации стал совсем громким, и Чанбин завыл, содрогнулся, а Сынмин почувствовал, как на пол, пачкая его пальцы, брызнула чужая сперма. Это был первый раз, когда Чанбин кончил раньше него, а значит, Сынмин видел момент его удовольствия. Раньше Чанбин всегда доводил Сынмина до пика, а потом со вздохом уходил в ванну. Но сейчас, абсолютно голый, все еще дрожащий, стоящий на коленях меж его разведенных бедер Чанбин показался Сынмину прекрасным. Эта мысль не испугала, потому что она была по-своему логичной. Это как любоваться картиной в галерее, признавая талант художника и подмечая тончайшие детали и мазки, разумом понимая, что это шедевр. Сынмину казалось, что он тоже понимает это разумом. — Бин, — тихо позвал его Сынмин, и Чанбин осторожно отодвинулся, утер влажный от слюны рот, а потом едва поднялся на не слушающихся ногах и сел на него сверху, заставив Сынмина вскинуть брови от удивления. — Если ты не против. Я хочу доставить тебе удовольствие так. — Но мы ведь раньше никогда… так… я помню, что мы никогда… — Знаю, не беспокойся. Я растянул себя. Так что ты меня не поранишь. Чанбин завел руку назад и через мгновение с громким хлюпом на бедро Сынмину шлепнулось что-то тяжелое и округлое. Он понял, что это такое, вздрогнул, но Чанбин отвлек его, схватил валяющуюся рядом смазку и размазал по его члену, выбив тихий стон. — Если ты этого не хочешь, просто скажи, а если переживаешь за меня… — Я хочу, — ответил Сынмин быстрее, чем понял, что такой ответ мог бы означать, что он вовсе не переживает за Чанбина. Но тот только фыркнул, приподнялся и направил его член в себя. И Сынмин взвыл от ощущений, напрягся и выгнулся дугой, запрокидывая голову назад и впиваясь пальцами Чанбину в плечи. Он не помнил, чтобы когда-то чувствовал что-то подобное, а может просто физические ощущения стерлись из памяти, оставив после себе лишь неясные образы. И Сынмин вдруг понял, что не хочет ничего знать и не хочет копаться в прошлом. Он хочет чувствовать Чанбина здесь и сейчас, и раз хотя бы физические ощущения доступны ему на полную, он не хочет терять ни единого вздоха, не единого рваного движения — он хочет прочувствовать и запомнить все.

***

— Спой для меня, — просит его Чанбин в один из вечеров, сидя на диване перед телевизором, одним глазом смотря матч, а другим наблюдая, как Сынмин мучает гитару на полу. Музыка больше не вызывает ту бурю эмоций, что вызывала раньше, поэтому звук из-под пальцев выходит странным, точным и четким, но как будто неискреннем. Сынмин знает, что проблема в том, что просто в него не вложено чувств, вот он и звучит блекло. — Не уверен, что я могу, — спокойно отвечает Сынмин, все же перебирая пальцами еще. — Почему нет? Разве у тебя болит горло? — Нет, но для вокала нужны каждодневные практики. Сколько я не пел? Полгода почти? Не думаю, что сейчас я способен хоть на что-то. Да и сам понимаешь — такие, как я, больше не могут заниматься творчеством. Сынмин усмехается, смутно ощущая что-то вроде горечи на языке. Наверняка это просто послевкусие кофе. — Да, но ведь ты мог бы попробовать. Спой для меня, Сынмин. — Зачем? — Потому что мне очень нравился твой голос, и я так мало его слышал. Последние ночи перед операцией ты пел мне перед сном, чтобы успокоить нас обоих. Мне не хватает этого. — Разве ты сейчас не спокоен? — Сынмин откладывает гитару в сторону и разглядывает Чанбина, склонив голову набок. — Спокоен. Но я скучаю, Сынмин. — Ты скучаешь не по голосу, а по человеку, которым я был, — ответ получается резким, а голос глухим и низким, — и ты пытаешься слепить из меня то, чего больше не существует. Мне жаль, но ты не соберешь меня из моих же осколков. — Нет, тебе не жаль, — говорит Чанбин совсем тихо. — Что? — Это просто фигура речи, верно? Ты говоришь, что тебе жаль, но тебе не жаль, ведь ты ничего не чувствуешь. Даже жалость. — И ты это прекрасно знаешь, сейчас что поменялось? — Ты прав, ничего, — соглашается Чанбин. В эту ночь впервые за почти полгода они спят в разных комнатах, и Сынмин просто смотрит в потолок и не может уснуть. Он не понимает Чанбина, но и себя тоже не понимает. Ведь можно было просто спеть? Он же помнит слова, знает мелодию. Что мешало просто потешить надежду Чанбина и спеть для него чертову песню, чтобы он мог послушать его голос? Ведь раньше же он ходил с Чанбином гладить щенков, раздевался для него на пляже, пил литрами кофе, который Чанбин ему покупал. Он исправно и без выкрутасов делал все, что Чанбин от него хотел. Что сейчас не так? В чем отличие? Сынмин усердно ищет, сравнивает и не может найти причину. Сынмин не понимает, почему отказал, почему нагрубил. То, что его слова являются грубостью, он понимает только сейчас, когда уже поздно, и от этого он теряется только сильнее. Раньше он не спорил и просто принимал все порывы Чанбина, поддерживал все его идеи и стоически переносил все эксперименты. Но в последнее время что-то происходит, и внутри словно вырастает барьер между ним самим и тем, что Чанбин хочет от него получить. Это странно и это пугает. И то, что Сынмин признается сам себе в том, что возможно, только возможно, чувствует некоторое подобие страха, заставляет его подскочить на постели и уставиться в темноту коридора. Он специально не закрыл дверь, полагая, что так Чанбин воспримет этот жест как приглашение и придет. Но он не пришел. И сейчас Сынмин считает до десяти, встает и идет в гостиную сам. Чанбин спит, скрючившись на диване, и в таком положении для них двоих там совершенно нет места, и поэтому Сынмин садится на мягкий ковер, постеленный возле дивана, облокачивается спиной, и касается пальцами свисающей руки Чанбина. — Я тебе спою, — тихо говорит он, поджимая губы и стараясь поглубже дышать, — спою, хоть ты, наверное, и не услышишь меня.

***

Сидя в кофейне и допивая уже третью чашку непривычно горячего кофе, Сынмин гоняет в голове все эти воспоминания и снова чувствует странную щекотку в темечке. Чанбин хочет вернуть его чувства. Раз за разом создает ситуации, которые у прошлого Сынмина вызвали бы бурю эмоций — радость, грусть, восторг, смятение, смущение. И Сынмин одновременно не понимает его стараний, но при этом не может не отметить, что после всего этого чувствует себя очень странно. Что в голове, в которой была пустота и стерильность, как в операционной хирурга, теперь поселился какой-то шум, что-то мелькает, чешется, щекочет и будто бы плачет где-то на заднем фоне, и Сынмин иногда просто не способен справиться с этим шумом. Он не знает, что с ним, но ночью он тихо пел для Чанбина, и собственный голос звучал… Сынмин не знает, что это, какой эпитет подобрать, но он просто провел всю ночь, держа за руку человека, к которому не может испытывать чувств, которого он обидел и без которого просто не смог заснуть. И рядом с ним тоже не смог. Сынмин хватается за голову, едва дышит, заказывает еще кофе и судорожно листает контакты в телефоне. У него нет ответов на вопросы, но он вдруг понимает, что знает того, у кого они могут быть.

***

До закрытия клиники остается двадцать минут, и Сынмин знает, что это невежливо, но все равно настаивает на ресепшене, что ему просто необходимо увидеть его лечащего врача и это связано с его полгода назад успешно сделанной операцией. Он почти уверен, что его не пустят, но спустя еще пять минут он стучит в дверь Чон Енхека и заходит внутрь. — Сынмин-щи, — усмехается тот, — мне позвонили снизу, сказали, что вы очень взволнованы. — Не думаю, что описание подобрано верно, — Сынмин дергает плечами, а потом смотрит врачу прямо в глаза, — есть ли шанс у попыток Чанбина? — Как вы думаете, что вас привело сюда? — Енхек устало трет висок и садится в кресло, приглашая Сынмина сесть напротив. Сынмин не уточняет, помнит ли он их с Чанбином, но судя по реакции врача — помнит. — Я просто хочу знать, это ведь логично? — Нет. Почему вы приехали вечером, после моей рабочей смены, не предупредив заранее и не записавшись за неделю? Сынмин молчит, а потом хмурится. — Любопытство? Мне кажется, что да. И еще тотальное непонимание происходящего. «Страх», — хочется добавить Сынмину, но он молчит. — Раньше вы были любопытным человеком, Сынмин? — Очень, — Сынмин усмехается, а потом потерянно моргает и таращится на доктора. — И вы не понимаете, что с вами происходит, верно? Сколько времени уже прошло? — Полгода. И сначала все было довольно печально, не с эмоциональной точки зрения, конечно же, но атмосфера была явно подавленной, Чанбин был подавленным. Но со мной все было в порядке, четкость мыслей, никаких чувств. Я признал, что он был полностью прав, отправив меня на операцию. Но спустя время, я понял, что его бесконечные попытки вытрясти из меня хоть какие-то эмоции, как будто дают плоды? Только я чувствую не радость и смущение, как он того хотел бы. Скорее это похоже на страх и раздражение. И когда я это понял, мне стало любопытно, да, пусть будет это слово, — что вы можете мне рассказать о таких случаях и, возможно, объяснить, что со мной происходит? — Любопытство, Сынмин, а может быть надежда. Или десяток других маленьких ростков чувств. Вот что с вами происходит. Вас это наверняка пугает. Операция сложная, опасная, делается сразу и на грудной клетке, и на мозге. Но вот что надо понять — разрушенные связи — это не отрезанная рука. Рука не вырастет. А нейронные связи могут восстановиться. Возможно, не в полной мере, возможно, с ошибками, поменяющими восприятие мира и затрагивая личность. Но они могут восстановиться. — Эмоции могут возвращаться? — Сынмин чувствует нечто странное. Головой он понимает, что это искреннее удивление, но оно ощущается непривычно — дрожь в руках, подскочившие адреналин и сердцебиение, щекотка в темечке. — Да. — Но почему об этом не говорят? Тысячи людей ведь тогда предпочли бы пойти на эту операцию, если бы знали, что… — Нет никаких гарантий. Нет логических цепочек и взаимосвязей. Мы не знаем, почему кто-то лишается эмоций навсегда, а кто-то восстанавливается почти полностью. Это не всегда зависит от стадии болезни. Да и причин болезни мы тоже не знаем. Почему одни заболевают от мимолетной влюбленности, а другие теряют партнера, прожившего с ними годы, и ничего не происходит? Говорят, что любовь должна быть очень сильной, буквально разъедающей изнутри, но я провел годы в центрах поддержки, внимательно слушая, что говорят пострадавшие. Степень их влюбленности всегда разная. Кто-то только влюбился и заболел на следующий день. Кто-то годами страдал, а заболел только после какого-то брошенного слова или важного события. — Нет корреляции, — кивает Сынмин. — На самом деле — никакой. И это страшно. И мы не можем сказать — идите на операцию, исчезновение чувств обратимо. Человек будет сидеть, ждать их, а они не вернутся. Он или его родственники придут к нам с претензиями, что мы дали обещания, но не сказали, что надо делать. Но вся проблема в том, что мы не знаем, что надо делать. — Может, мои чувства восстанавливаются, потому что рядом со мной человек, которого я полюбил уже после того, как заболел? — Возможно, но, если мы предложим каждому воспроизводить эти же условия, как думаешь, у многих ли получится? А если все дело не в твоей любви, а в его? Правильно ли будет провоцировать заболевших влюблять в себя других здоровых людей, в надежде, что потом они помогут им излечиться? А если это не сработает? И заболеет и здоровый человек тоже? — Мне кажется, что я чувствую вину, — после некоторой паузы говорит Сынмин, — мне кажется, что я почувствовал ее сразу, как очнулся. Все это время. Решение сделать операцию показалось мне оптимальным и действительно правильным, поскольку я больше не был привязан к человеку, из-за которого заболел. После операции первой мыслью было — «ну естественно, а какие еще могли быть сомнения, ведь жизнь — это главная ценность». А потом… — В чем именно вы вините себя? — В том, что Чанбин гарантировано ничего не получит? Что из-за меня его уже зародившаяся, а потом отступившая болезнь начнет прогрессировать? Я не знаю. — И почему вы все же пришли, Сынмин? — Любопытство, страх, — Сынмин снова чувствует удивление, — или, как вам нравится говорить, надежда. — Да, но вы спросили у меня, получится ли у Чанбина? — Да, именно это я спросил. — Почему вы пришли? Узнать ответ на этот вопрос или услышать от меня, от врача, проводившего вашу операцию — да, у него все получится? Сынмин молчит. Вмиг возникшее желание соврать поражает. Зачем ему вообще врать, это ведь так нелогично. — Вы знаете ответ на мой вопрос, верно? Сынмин кивает, прощается и уходит.

***

Я не приеду сегодня домой, Чанбин.

Я хочу побыть один.

Он пишет смс Чанбину и сразу блокирует телефон, не желая увидеть с десяток пропущенных звонков и смс. Или же, боясь их не увидеть. Сынмин не знает, что он чувствует и является ли это что-то чувствами, но он впервые за долгое время возвращается в собственную квартиру, принимает душ, перестилает постель и забирается в нее, ежась от холода, и наконец начинает читать. То, что раньше он игнорировал, безжалостно отсекая как ненаучный бред и сомнительной достоверности информацию — отзывы тех, кто прошел операцию. Депрессия — это первое, что вы почувствуете. Вам захочется сбежать, и это правильно. Плохие чувства возвращаются активнее хороших. Дерьмовая новость, но знак отличный, ведь однажды они вернутся все. Злость и вина идут рука об руку, и вы долго будете путать их с попытками логично решить задачу, у которой нет решения. Просто чувства возвращаются, и вы будете от этого в ужасе. Логика не поможет. В целом, ничто не поможет. Сбегать правильно. Главное, найти момент, когда уже можно вернуться. Если вы не один, идите к тому, кто захочет вас послушать и просто говорите. Вам собственные слова покажутся глупостью, но на самом деле, эмоции — это всегда так глупо. Зато однажды, когда вы почувствуете себя счастливым, по-настоящему ощутите это чувство, будете его смаковать, вы поймете, что сделали все правильно. Сынмин читает и захлебывается в чужих словах. Десятки мужчин и женщин говорят слова, которые проводят его в ужас. И отзываются пониманием глубоко внутри. Он помнит, что уже читал все это и оно казалось сомнительным враньем, а теперь он действительно чувствует то же самое на своей шкуре, и чужие слова теперь ощущаются как исцеление. Он не спит всю ночь, засыпает тревожным сном под утро, а через несколько часов встает и едет к Чанбину Тот предсказуемо на работе, но Сынмин с разбегу, в уличных вещах, запрыгивает к нему постель и тычется носом в его подушку. — Я не хочу быть один, — говорит Сынмин пустоте, — я хочу, чтобы у тебя все получилось, потому что мне кажется, что я помню, каково счастье на вкус. И если это возможно, если я когда-нибудь стану достаточно целым — и я хочу ощутить его снова. С тобой.

***

— Сынмин? Сынмин вздрагивает, просыпаясь, и слепо щурит на Чанбина глаза. Он не спал двое суток и неудивительно, что проспал почти весь день и не заметил, как Чанбин вернулся с работы. — Ты в порядке? — спрашивают они одновременно, и Сынмин отводит взгляд. Злость и вина. Да, возможно именно это он и почувствовал в их последний совместный вечер. Но если это только начало, значит, потом придет что-то хорошее? — Сынмин, если тебе нужно пространство, если ты хочешь пожить отдельно, то я не стану препятствовать и тебе не придется объясняться. Я знаю, что я требовал скорее всего невозможного, что я жил надеждой и думал, что не врежу тебе своими попытками вернуть краски в твою жизнь. Я думал о твоем благополучии, но, наверное, все же больше всего я думал о себе. Ведь без эмоций и чувств ты чувствовал себя вполне комфортно и мог и дальше продолжать жить без потрясений, а тут я и… — Нет, — Сынмин тянется к нему, впервые тянется сам, и видит ошеломление на лице Чанбина, но трясет головой и продолжает шептать, будто не может остановиться, — нет, нет. Нет. — Я не понимаю. Что случилось? Это из-за того, что я просил тебя спеть? Ты что-то вспомнил? Или что-то почувствовал? — Нет. Чанбин, мне не нужно пространство, я не хочу жить отдельно. Я не хочу, чтобы ты исчезал из моей жизни даже на мгновение. У этого желания нет логики. Это просто мое желание. — Но ты же ведь не можешь… желать. — Доктор Енхек сказал, что эмоции возвращаются. Не у всех, не всегда, не в полной мере. Но они возвращаются, Чанбин, и я понятия не имею, чего это будет тебе стоить, но я просто хочу, чтобы мы вернули мои чувства. Вместе. — Ты серьезно? У Чанбина будто подгибаются ноги, он неловко садится на постель, неосознанно вцепляясь Сынмину в лодыжку с такой силой, что становится больно. Чанбина трясет, и он смотрит так пронизывающе, что Сынмин закрывает глаза, чтобы не видеть. Чужих эмоций так много. Раньше он, словно решая задачу, внимательно следил за Чанбином, про себя отмечая мельчайшие изменения его чувств. Это было похоже на азарт ученого, исследующего своего подопытного кролика. А сейчас эмоции Чанбина отчего-то ранят. Сынмин знает причину. И то ощущение, которое поселяется внутри, Сынмин и сам наконец может назвать похожим на надежду. Он касается бедра Чанбина, ведет пальцами и заглядывает в глаза, придвигаясь близко-близко. Он ни разу не поцеловал Чанбина сам за все это время. Для этого не было причин. И моментов удачных не было. Словно сама концепция поцелуев казалась странной и кроме случаев приветствий и прощаний, принятых в других культурах, Сынмин не мог понять, когда именно наступает тот самый момент. Чанбин всегда целовал его сам. И момент становился тем самым из-за него. А сейчас Сынмин заглядывает в чужие темные, широко открытые глаза с полопавшимися капиллярами и понимает — вот этот момент. Он касается чужих губ, невесомо, нежно, стараясь дать Чанбину возможность прочувствовать, насладиться происходящим. И тот издает какой-то удивленный звук, прихватывает нижнюю губу Сынмина своими, а потом внезапно валит Сынмина на лопатки, наваливаясь сверху. — Ты правда этого хочешь? Ответь мне, Сынмин. Ты правда хочешь быть со мной, жить со мной, спать со мной? Ты правда хочешь заново меня полюбить? Ты правда хочешь тратить свои ресурсы на это, даже зная, что возможно ожидания не оправдаются? Скажи мне правду. Меня устроит любой ответ. — Правду? — Сынмин теряется под чужим напором касаний, выгибается, когда Чанбин просовывает руки под его толстовку и сжимает талию. Стон срывается с губ, а мысли путаются, и он помнит, знает, что надо ответить Чанбину так, чтобы тот успокоился, но Сынмин не может и двух слов связать. Сынмин вспоминает, как Чанбин привез его в паб и заказал для него его любимые сорта пива, надеясь, что хотя бы любимые напитки доставят ему удовольствие. Потом они поехали в бар и пили яркие цветные коктейли. Потом в какой-то забегаловке прямо на улице разливали по пластиковым стаканчикам соджу. Сынмин помнит, что они делали так и раньше, до операции, но в тот раз не испытывал ничего, кроме более частых позывов в туалет и заплетающегося языка. А еще очень быстро захотелось спать, и он запоминал ровно половину из того, что говорил Чанбин, а понимал так еще меньше. Тогда в мозгу был туман и то, что происходит сейчас, чем-то напоминает то состояние, но все же… Все, наоборот, слишком яркое, каждое касание обжигает, а короткие фразы и низкие стоны впиваются в память и резонируют в голове. Чанбин стягивает с него одежду, и Сынмин брыкается в тщетной попытке помочь ему сделать это быстрее. В их квартире комфортная температура, но Сынмину отчего-то так жарко, что одежда вызывает на теле неприятное чувство. Как и белье, слишком сдавливающее его напрягшийся член — слишком рано, обычно Сынмину требовалась прямая стимуляция в течении нескольких минут, чтобы затвердеть полностью, но сейчас его член тяжело и влажно шлепается о живот, а он сам смотрит на Чанбина удивленно. — Скажи мне, Сынмин. — Однажды ты сказал, что никогда не устанешь искать во мне любовь к тебе. И тогда я подумал, что, — Сынмин сглатывает, а потом жмурится, оттого как горячо сейчас ощущается чужая ладонь на его плоти, — я подумал, что тебе незачем ее искать, если она все еще живет во мне. Я никогда не переставал тебя любить. Просто я больше не мог выражать любовь. Не мог ее прочувствовать, не мог насладиться ею, но я не думаю, что любовь к тебе умерла во время операции. Я не знаю, как объяснить это словами, но просто я знаю — она внутри меня, даже если я не могу к ней прикоснуться сам и не могу продемонстрировать ее тебе. — И ты не уйдешь от меня? — рычит Чанбин, а Сынмин извивается под ним, почти теряя мысль разговора. — Сними с себя… боже, сними уже, пожалуйста… Нет, не уйду. Я не хочу уходить, я хочу остаться с тобой. Мне нравится наша жизнь. Да, это именно то слово. Мне нравится наша жизнь, то, как мы предаемся воспоминаниям и как создаем новые. Мне все нравится. Я хочу быть с тобой. Чанбин отстраняется, а Сынмин тянется следом, потерянно скуля и удивляясь самому себе. Чанбин быстро сбрасывает одежду, и Сынмин тянется к ему, касаясь горячей взмокшей кожи. — У тебя очень красивое тело. Не помню, говорил тебе или нет, но оно очень красивое. — О, сегодня хит-парад комплиментов? — фыркает Чанбин, а Сынмин четко улавливает в нем смущение, и чувствует какую-то необъяснимую тревогу. — Нет, я всегда так думал. Объективно, ты красив. Но просто я не знал, когда это нужно говорить. Просто сказать такое внезапно казалось неуместным. — Тогда почему сейчас сказал? — Потому что это правда, и потому что… слова просто вырвались наружу. Будто я их больше не контролирую. Как и свое тело. — Так чувствует себя человек, которым движут эмоции. Не холодный расчет, не голос разума. Чувства, которые рвутся наружу, я ощущаю это каждую секунду рядом с тобой, Сынмин. И мне нравится, что хотя бы немного — ты тоже. Чужие губы жалят, ласкают, заставляют задыхаться стонать, а потом просить. Сынмин невнятно бормочет, дрожит и послушно изгибается в чужих сильных руках. Чанбин касается его так, как касался много раз до этого, но сейчас Сынмин ни о чем не думает, просто растворяется в своих ощущениях. Физические ощущения были доступны для него всегда, но они были словно приглушенными, неяркими, в них чего-то не хватало, словно они были пустыми. Сынмин понимает эту разницу именно сегодня. Ведь сейчас кожа горит огнем, а из горла вырываются такие звуки, что Сынмин чувствует, как краска затапливает лицо. Он ведь не должен так реагировать. Или, наоборот, должен? Чтобы не задаваться вопросами и не начать анализировать, Сынмин касается в ответ. Зеркалит движения Чанбина, тщательно повторяет за ним, вкладывает в касания и силу, и нежность, сжимает, гладит, выкручивает, кусается, и просто умирает от стонов, которые издает Чанбин. Раньше такого не было. Но это так восхитило, это занимает все существо Сынмина — чужое удовольствие, чужая страсть и неприкрытое желание, то, как Чанбин заглядывает ему в глаза, то, как касается пальцами лица, гладя щеку. Он проводит пальцами по губам, и Сынмин, сам не зная почему, не находя в голове никаких воспоминаний на этот счет, обхватывает чужие пальцы губами и втягивает в рот, обводя подушечки языком. Он никогда так не делал. Точно нет. А сейчас делает, поддавшись какому-то инстинкту, сам не разбирая, что это такое, и Чанбин округляет глаза, а потом стонет еще громче, подкатывая их и дергается в руках Сынмина, пачкая его руку семенем. Это тоже впервые, но Сынмин знает, что ему нужно сделать. Логика подсказывает ему это, но впервые она будто работает на него, помогая создать эту прекрасную атмосферу, а не разрушить ее. Он поднимает руку, слизывает с пальцев капли, завороженно следя за темным взглядом Чанбина, а потом приоткрывает рот, слегка высовывая язык, и Чанбин склоняется к нему и лижет его приоткрытые губы, касается языком языка и сжимает его член в руке так крепко, что Сынмин взвизгивает, но прекратить не простит. Это ощущается хорошо. Чанбин знает, что нужно его телу, поэтому Сынмин просто доверяется ему. Он хочет почувствовать все заново. Снова изучить то, что ему нравится, почувствовать новые грани удовольствия, позволить своему мозгу восполнить пробелы. Нейронные связи восстанавливаются, сказал ему врач. Не всегда, не целиком, не полностью. Но Сынмин думает, что ему достаточно и самой малости. А еще он верит в Чанбина, иррационально верит, и знает, что тот добьется своего, никогда не отступит, никогда не остановится. Сынмин думает, что знает, почему он влюбился именно в этого человека в прошлом. Сынмин сейчас почти уверен, что обречен влюбиться в него еще раз. — У нас все получится, Бин, — шепчет он, задыхаясь от пережитого удовольствия, от тяжелого тела на себе, от сводящих с ума нежных поцелуев на ключицах, — я знаю, что все получится. Иначе не может быть. — Мне хватит и самой малости, Сынмин. Просто того, что ты рядом, и ты остаешься по собственному желанию, а не из чувства долга. Я знаю и про записи в дневнике, и про заставку на телефоне. Сынмин вздрагивает, а Чанбин придавливает его собой к кровати только сильнее. — Я знаю, что ты каждый божий день смотрел на напоминание о том, что тебе нельзя уходить. Знаю. Я просто хочу, чтобы мы были честными друг с другом. И если для тебя однажды настанет время уйти… — Нет! — Сынмин дергается снова и это нельзя уже объяснить никакой логикой, — нет! Не говори так, откуда в тебе столько обреченности? — Я знал, на что мы идем, Сынмин. Моей целью было сохранить твою жизнь, а не привязать тебя к себе. И сейчас для меня ничего не поменялось. Вот, что для меня самое главное. — Но я ведь жив, и мне ничего не грозит. Я физически больше не смогу заболеть этой дрянью. Так по крайней мере говорят. Но знаешь, что самое главное? Сынмин чувствует улыбку на собственном лице, когда обхватывает ладонями лицо Чанбина и тянет к себе. — Я абсолютно точно никогда больше не заболею, потому что самый важный для меня человек любит меня так, что я это чувствую, несмотря на отсутствие эмоций. Всегда чувствовал. Я видел твою любовь в миллионе самых разных вещей. Ты для меня особенный, Бин. И я думаю, что бы с нами ни случилось в прошлом, у нас есть шанс на счастливую жизнь. Вместе. Ты согласен? Чанбин кивает и улыбается счастливо, а Сынмин не может ни о чем другом думать, кроме как о том, что у Чанбина красивая улыбка. Удивительная. И что теперь, может быть, у Сынмина будет больше возможности видеть ее на его лице. И что теперь он сможет не только отмечать ее красоту, но и искренне ею наслаждаться.

***