Превыше всего

— Ты боишься меня? Вкрадчиво. Настойчиво. Конечности дрожат от холода камеры. «Я заключенный, твою мать, как мне тебя не бояться, мучителя моего?» — Было бы лучше, если бы ты меня боялся, - размышлял Фёдор, - Страх закаляет. Однако я вижу, что твой страх в ином. Неужели вспомнил кого-то? Мужчина подошёл. Рефлекторно Осаму вжимается в холодную стену и тут же пытается от нее отпрять — слишком холодно. Он тоже выглядит холодным. Создавалось ощущение, будто его касание — это ничто иное, как смерть. Коль коснется тебя — схватит инсульт, сердце перестанет биться. И эти глаза словно иллюзия. Засмотришься — и утащат тебя в бездну, внутрь, точно утянут. Всё, от бледной кожи, контрастирующей с волосами, до тяжелого взгляда, бледных, почти синих губ. Он сам мерзнет от собственного холода. И сам утягивает в бездну за собой. — Не бойся, агнец, меня самого пытки не привлекают, ибо боюсь я Бога, — мужчина снял белоснежную шапку ушанку. Помотал головой. Смольные с фиолетовым оттенком локоны волос его чуть доставали плеч. Он подошёл ближе, — Сейчас ты можешь говорить, нацист. Красная армия знает, что ты владеешь русским. — Я дезертир. Уверенно. Самое главное — говорить глупость так уверенно, чтобы в нее поверили. — Дезертир, - на лице мужчины сверкнул оскал, - Верно, верю, дезертир, о вас ведь отовсюду информацию удаляют и скрывают ото всех, чтобы никто не знал о вас ничего и не следовал вашему примеру. Хорошее оправдание. Однако спешу огорчить тебя, дезертиров тоже пытают. Что ж, расскажешь нам причину своего побега из лап злых нацистов, или же нам, к сожалению, придется опробовать на тебе всю мощь Красной Армии? — Я давно сбежавший. Я сбежал, как только узнал про план «Тайфун». Глаза мужчины сверкнули. А он, по всей видимости, знал куда больше простого садиста. — Я приду через 33 часа. Попрошу тебе хорошей еды и должного уважения. Однако, если через это время не изволишь поделиться всем, о чем знаешь, придется применить кнут, - взгляд мужчины стал мягче, ‐ Мы ведь не хотим гневать Бога? Осаму, бывший эсэсовец, я надеюсь на твое благоразумие. Помни, наша Армия победит. Если ты не дезертир, самое время им стать. *** — Феденька! Феденька! У меня вести по поводу твоего любимейшего заключенного! - мужчина, больше похожий на шута времен Анны Иоанновны, длинною косою, подбежал и начал рассказывать, - Боженьки, он походу все пытки Освенцима знает и на себе опробовал, иначе я не могу объяснить, какого черта его ничего не выбивает из колеи, я столько бесед с ним провел, а он слушал о наших пытках, слушал и слушал, представь себе, слушал и ни разу не увидел на его лице я и капли какого-то испуга, удивления, смотрел так, словно испытывал и похуже, зато как слушал! С интересом, азартом, страхом, но не перед пытками, нет, этот страх, он словно подступал в воспоминаниях, точно вспоминал что-то, а затем уж и боялся своих воспоминаний. Ну уж ладно, вот что мы про него откопали — нечто! Он, оказывается, в начале войны был в Японии, проживал там, однако после вторжения Рейха на территории СССР, резко поменял место жительства. По документам действительно дезертир. Все указывает на это, но что-то мне подсказывает, что все это не сходится как-то, - шут, до этого активно жестикулируя, вдруг встал ровно, наклонился и подошел к Достоевскому, прошептав, - Чудненько получилось, что удалось словить его, не так ли? — Он и не солдат нацистский. Немцы так не смотрят. Они смотрят с ненавистью, а не с интересом. Явно знает что-то иное, а интересуют его не планы и стратегии, а человек, - Достоевский прикусил палец, задумался, а потом сказал, - Он знает что-то о Восточном враге, Николай. — Ох, чудесно-чудесно, коль знает! Мы ведь тоже не промах, сами знаем, что немецкие и японские псы задумали против, как там? Точно, точно! Великой Красной Армии! - последние 3 слова Николай проговорил с особым акцентом, - А ведь такой экспонат потеряли, да? - Гоголь хихикнул. Достоевский замер. Глаза расширились. — Срочно осмотреть его на наличие заболеваний любого характера. Это важнее любого приказа. Каждая секунда может стоить наших жизней и жизней солдат советской армии. Не медлить ни в коем случае. И ты знаешь, что конкретно тебе нужно найти в нем. Не медли. И сделай всё так, чтобы никто и не подумал, что он какой-то особенный. — Есть, товарищ Сталин! Вот только учитывая твоё отношение к пареньку, сомневаюсь, что у нас получится сохранять видимость его обыкновенности, - хихикнул Гоголь, а затем, поправив шинель, скинул все полезные бумаги на стол Достоевского и, помахав ручкой на прощание, поспешил ретироваться. «Чертовы Японцы. Из-за них мы держим нужные дивизии на Востоке. Из-за них куда больше проблем с немцами. Еще и этот чудак.» Федор принялся изучать личное дело Дазая. Ничего примечательного, кроме того, что почти все выглядело фальшивым. Понятно, придется вытаскивать информацию из парня самостоятельно. Однако, стоило отдать должное его командной работе с Одой Сакуноске. Осталось 29 часов до его пыток. *** — Рад приветствовать вас в нашем скромном пыточном заведении! Осаму Дазай ведь, верно? Оскал. Оскал как у врачей. — Верно. Я не болен. — Ох, это мы сейчас и выясним! Итак, вы попали на увлекательнейшее шоу! Называется "Угадай, есть ли у меня ЗППП или сибирская язва"! Не бойся, мы не губители душ, никого заражать не станем. Ты ведь тоже никого не желаешь заражать, верно? - Гоголь посмотрел прямо в глаза Осаму. Даже с маской было видно, что он улыбается. — Не хочу. Верно. Позовите.. — Не время никого звать, товарищ Достоевский посетит вас, как настанет час! А то есть через чуть больше, чем сутки. Но у нас есть время немного поиздеваться над Вами, Дазай-сан, в процедурном кабинетике, - Гоголь подошел ближе к Осаму. Испуг. Нет, страх. Первородный. Процедурный кабинет. «Они все знают! Они все знают! Как выкручиваться? Точно знают, а если нет, то узнают и тогда мне конец! Пустят на эксперименты, нет, отправят на поле боя, чтобы я оказывал содействие их армии! Сделают то, что делали японцы, немцы.» — Я могу рассчитывать на то, что мне не будет больно? - тихо проговорил Осаму, - ваш Достоевский обещал мне.. — Верно, верно! Не переживайте, мы с иностранцами добры и нежны, если они не угрожают нашему Отечеству, не препятствуют победе. Надеемся на Ваше благоразумие. Товарищ Достоевский, - Гоголь помедлил, разглядев точно любопытство и надежду в глазах парня, - Ваш, кажется, самый любимый смотритель, - «засмущал! Ну точно засмущал!» - попросил нас быть с тобой в течении 33 часов после его визита быть нежненькими и добренькими. В нашем строю, конечно, такое явление весьма редко, так что прости, придётся тебя пока что просто щипать по возможности за щёчки, - Гоголь присел на корточки, попытался ущипнуть за щёку Осаму, но увидел, как японец с опаской смотрит на руку, поэтому, изменил тактику и просто потрепал волосы, - Психологический вред нам, к сожалению, тоже запрещено в течении данного Достоевским времени наносить тебе. Ну-с, давай ручку, поведем тебя, мисс неприкосновенность! «Заинтересовал. Ладно, Достоевский, твоя взяла, он действительно не немец. Немцы так не боятся.» *** — Достоевский, изволь же объяснить, какого черта у нас в пыточной сидит какая-то язва, до которой ни дотронуться, ни доебаться нельзя? - парень ошарашенно смотрел на невозмутимое лицо Достоевского и еще больше злился, - Почему ты смотришь на меня, как на человека, который тебе тут чаи гонять предлагает? Ты работать собираешься? Или мне вышестоящим доложить о том, как ты тут к нацистам относишься? — Сергей, я попрошу.. Не успев договорить, Достоевского оборвали: — Я настаивал, чтобы меня звали Сигмой! Сигма, а не “Сергей Николаевич Сыромятников, отстаньте от моего царского Величества и вытрите мне, пожалуйста, ботинки”! — Верно, Сигма, прости, - впервые за весь разговор Федор поднял глаза на своего подчиненного и отвлекся от документов, - К чему спешка, если он не немец? Ты разве не видишь, что даже черты лица говорят об обратном? Мне хватило одного разговора с ним, чтобы понять, что он не из этих. Слишком шуганный для нациста. Нет, нацист Осаму Дазай даже звучит смешно, не находишь? - Федор сделал паузу, а затем продолжил, - Или ты из тех, кто готов пытать души невинные? Скажу тебе более, он нам пригодится, но не на поле боя. Скоро весь мир увидит. Япония создала знамение Божьего гнева. — Опять ты со своими душа, Бог, религия. Тебе разве не говорил никто, как опасно в наше то время верить в Бога, нет, это же позорно! Ты, Федор Михайлович, человек с огромным количеством серого вещества в голове, а в сказки эти веришь, ну не глупость ли, ответь мне? — На тебе прослушка что ли? - оскалился Фёдор, - А кто недавно просил меня помолиться за душу грешную его, ибо в стенах этих тоска его одолевает? Или ты надеешься, что Боже услышит твой глас самым первым? Фёдор подошел к Сигме, наклонился и прошептал, нет, прошипел словно змея в саду Эдемском: — Подожди, Сигма. Скоро все кончится. Для них. Скоро мы исполним то, о чем желали миллионы грешников. *** Час. Остался всего час. И они начнут меня пытать! Точно начнут, а затем, без всяких прелюдий, будут поступать хуже врачей! Вот уже взяли кровь мою, уже посмотрели реакции тела, уже скоро, скоро мне конец, а от коммунистов я не убегу! Уже некуда убегать! Велика Россия, отступать некуда, позади — Москва! Я не убегу, нет, я даже не знаю, куда мне бежать от них! А что говорить Достоевскому? А может, он уже знает? Нет, точно уже знает, уже смакует то, какие изощренные пытки меня ждут, точно зовет уже их исследованиями во благо человечества! — Прости, но обстоятельства заставляют меня прийти к тебе раньше. Пока что поболтаем с тобою по поводу состояния твоего здоровья. Видишь ли, по приказу сверху мне было положено осмотреть тебя и исследовать лучше твой организм, однако мною был он оспорен и дано было мне право распоряжаться тобою, как посчитаю я нужным. А посему, к пыткам мы сможем и не прибегать, а учитывая, как ты их боишься, думается мне, что это — метод крайний, требующий особого обдумывания, - Фёдор куда-то ушёл, а затем, еле как дотаскивая в руках два стула, один поставил около Выхода из клетки, а второй на расстоянии двух метров от первого. Жестом пригласил Осаму присесть и, увидев испуг в его глазах, продолжил разглагольствовать, - Осаму, я повторюсь, пытать тебя никто не желает, - в оправдание своих слов, Фёдор снимает плащ и поднимает руки. Весь в белом. Теперь полностью в белом, сидит напротив него. «На белом кровь видна лучше! Точно пытать будет! Вот сейчас сяду на стул, а неизвестный мне механизм захлопнется и мне в кожу рук воткнутся наручники с множеством острых игл!» — Вам не составит труда присесть на стул, предназначенный мне и убедить меня, что он не для исследования моего организма или пыток? - вновь волна флешбеков. Фёдор обомлел. Но, понимая важность этого действия, дабы втереться в доверие, присел на стул. Осаму подошёл к нему и начал пытаться нащупать какой-то секретный механизм сначала на том стуле, где сидит Фёдор, а затем на том, что стоит напротив. Убедившись в отсутствии механизмов, он, поежившись от накотивших мурашек, выдохнул. — Если тебе холодно, можешь накрыться моим плащом. Осаму заметил, как дрожит сам Достоевский. «Кнут и пряник, ну точно этот метод! Я читал об этом, русские его часто применяют! Сейчас он будет добр ко мне, а после спустит на меня всех собак, начнёт пытать!». Не смея сопротивляться, думая, что вот-вот, и терпение Достоевского лопнет, он сел на стул, изначально предназначенный Фёдору и накрылся его плащом, словно одеялом. — Что ж, хватит пустых разговоров, мне бы хотелось поговорить о тебе. Сначала хотелось бы понять, где ты учился, ибо результаты теста на айкью меня, честно говоря, удивили. Можешь начинать свой рассказ с чего угодно. С твоего позволения, подай мне пожалуйста ручку и блокнот, они лежат во внутреннем кармане плаща. Осаму, не став испытывать терпение Достоевского, покорно подал ему блокнот и ручку. На мгновение коснувшись пальцев Фёдора, заметил дрожь в них и холод. «Неужели сам мёрзнет? Зачем же тогда мне подачки эти? Неужели считает меня жалким и ничтожным? Значит выбросит, точно выбросит в утиль, как игрушку!» Фёдор же на секунду почувствовал что-то странное, хотя, скорее новое. На мгновение волна беспокойства сменилась на блаженное умиротворение. Помотав головой, он сказал: — Ну-с, приступай к рассказу. — Я родился в Йокогаме. Думаю, по мне нетрудно заметить японские корни. Учился в самой обычной школе. Затем, в 15 лет... я.., - Осаму стало тяжело говорить, зрачки сузились. — Хорошо, я так понимаю, в 15 лет ты столкнулся с пытками со стороны японской, что заставило тебя сначала бежать в Германию, а после в СССР, верно? — Нет, точнее да, но нет. Опыты.. мне тяжело говорить об этом, но, Мори Огай, отправил меня как подарок фюреру за изначальный, казавшийся успех в плане "Барбаросса". Меня отправили на передовую, но я сбежал. Мори Огай. Фёдор закрыл глаза и тяжело вздохнул. Теперь сомнений не было, он действительно эспер. — Да, теперь вижу. Убивал кучу советских солдат, смог ранить наших офицеров, набивал их тела пулями, которые важны на фронте, а после, завоевав доверие Гитлера, спешил перебить нацистских шавок, убежав подальше от их армии. Там же убил русского солдата, переоделся в его форму, взял документы и переклеил фотографии, слушай, а где ты так мелкую моторику развил? Так грамотно переклеить.. Удивляешь, однако проблема вот в чём. Почти все это я читал в твоем досье. Неужели ты не знаешь никаких операций? Даже кодовых названий? — Мы хотели убить Гитлера. У цели пока что не было конкретного плана, его обсуждали как что-то аккуратное, скорее интимное. Думаю, его начнут разрабатывать через годик-второй, - Осаму пытался унять дрожь в руках. Все-таки не стоило играть ему безумного, не стоило ворошить прошлое, - кажется, наши офицеры называли план "Валькирия", хотя в сущности его детали не были известны никому. А может и не хотели раскрывать те, кто стоял выше меня. В глазах Достоевского меркнул огонь страха. Нет, не перед смертью фюрера, куда страшнее было то, что повлекла бы его смерть. Осаму замялся, сильнее укутавшись в плаще. Тепло и вкусно пахнет. Чем-то церковным. И веет же от Достоевского мученичеством, усталостью. То, что изначально было принято за угрозу, оказалось простой человеческой усталостью. Но человеческой ли? — И неужели это все, о чем ты знаешь? Уж не верится мне, что человек, отправленный японией в подарок Гитлеру, так и не сыграл никакой роли в войне, кроме убийств. Грохот. И вот, из пространства стены сначала появляется нога, затем рука, а затем и тело Гоголя. — Уп-с! Под камеры, вроде бы не попал, да, Достоевский? Федор тяжело вздохнул. Посмотрел на Осаму. Тот с недоумением смотрел на эту картину, сильнее укутываясь в плаще Достоевского, глядя то на клоуна, то на Достоевского, то на место, откуда появился клоун. И сейчас он перестал вообще хоть что-то понимать. — В общем, по моему личному расследованию, он нейтрализатор любых способностей, представь себе! Я не могу затащить его в пространство, - Николай сделал грустное лицо, но позже расплылся в улыбке, зато могу рядом с ним создавать разрывы - и тут же потрепал Осаму по голове. От неожиданности тот накрылся плащом полностью, - Короче, надо будет ему документы оформить, как то оправдать его перед вышестоящими, ну и гонять уже тут как подчинённого. Ну, конечно помню, что последнее слово за тобой, Феденька, так что передаю голос Вам, сын Божий, - Николай по-актерски поклонился и сразу же подбежал за спину Достоевского, поглядывая на него с нетерпением, точно детским. — Не хочешь оставить нас на время? Мы не закончили беседовать. — Нет, не хочу, мне интересненько тоже, ты ведь ничего не рассказываешь! А я то-о-оже хочу знать много-много всего! Фёдор посмотрел на Дазая. Тот, с опаской и интересом поглядывая на двоих, точно как на безумцев, ждал каких-то слов объяснений от Фёдора. — Мы тоже были в Японии. Нам знакома твоя ситуация. Не знаю, как пытали тебя и как выработали иммунитет к чужим способностям, однако у этого шута возможность разрывать пространство появилась как побочный эффект после… после чего, не напомнишь? - Фёдор посмотрел на Николая — Не напомню, я и сам уже забыл! Кажется, они делили меня на части и с помощью каких-то там законов физики стягивали меня обратно. Ну-с, больше и не вспомню! Точно не вспомню, не-а, даже не проси, - Гоголь ходил вокруг стула Достоевского, а затем остановился напротив и, присев на колени перед ним, сказал, - Только если ручку поцелуешь, может быть тогда вспомнится мне что-то большее! — Я только Божьи руки целовать буду, окстись, - Достоевский отодвинул лицо Николая, и тот рухнулся перед ним, - театральщина, - Достоевский посмотрел на Дазая, - Ты не знаешь ничего о том, кого еще держали в отряде? — У меня, кажется, были друзья. Одасаку и Накахара. Но они в немецкой армии. Одасаку был. Накахара и сейчас там. — Что они умеют? - раздался с пола вопрос Гоголя — Одасаку умел предсказывать будущее, Чуя управлял гравитацией. Был еще Акутагава, он пространство разрывал. Еще был Кью, но Мори Огай спрятал экспонат. Я видел его мельком, иногда лишь удавалось на него взглянуть. Он любимый зверь Огая. Огай промышлял оккультизмом, кажется, у него есть девочка-призрак, выполняющая все его приказы. Иногда я их видел. А о вас я ничего и никогда не слышал. Вы вообще когда были в Японии? Я находился там 3 последних года. — В немецкой армии только двое, получается? - Фёдор задумался. «Для чего им понадобился ясновидец и человек, разрывающий пространство. Неужели они..» Прервав мысли Фёдора, Осаму повернул голову и сказал: — Одасаку умер. После этого я и бежал.