Оксюморон это:

      Однажды, на далёкой-далёкой планете, где из звёздного света шьют плащи-невидимки или собирают его по капле в банки из-под варенья, а потом варят жидкий огонь, жил был Ёжик.       Он бы принцем потерянного королевства. Ёжик утратил его, потому что под звёздными плащами не мог увидеть лиц своих близких. Долгие годы он скитался по своей планете, где небо светло-мятное, а трава хрустит от капель звездной росы, пока однажды не наткнулся на старый обшарпанный звездолёт и, зарядив его жидким огнем с запахом клубники, отправился бороздить бескрайние космические пространства.       Долго ли коротко ли путешествовал он, но настал день, когда Ёжик причалил у окраины волшебного леса, окутанного туманом и тайнами. Ёжик обрадовался туману, его прохладе и мягкой темноте. Он был уверен, что жители леса примут его с радушием и обрадуются дарам его звёздного света.       Но куда бы он ни ступал, извилистые тропинки вели его только к логовам чудовищ, которые таились в лестной тени, и жаждали похитить его свет, свернуть тонкую шею и выпить пропитанную космической магией кровь.       Хотел Ёжик выбраться из леса, но заплутал, и не смог найти путь обратно к звездолету.       Он оказался один среди монстров и тумана.

Сейчас

Ёжик ждёт дракончика

      Я всегда любил его. Это не удар молота в висок, не Мьёльнира, не самого обыкновенного музейного антиквариата. Не резкое осознание, окутанное громом и молниями. Я не Ньютон, а любовь — не яблоко.       Я любил его всегда.       Всегда всем сердцем, всегда он был единственным, от кого я не хотел сбежать в один из своих вымышленных миров, потому что он и был всем моим миром.       Я люблю его с тех пор, как в первом классе, на перемене, пока другие мальчишки гоняли мяч, мы обсуждали, что феи и прочие летучие гуманоиды делают с руками во время полёта. Даже сейчас, каждый раз, когда я рисую крылатое существо, у меня в голове звучит его голос, ещё детский и звонкий:       — Юнги, они же не руками машут. Значит, они просто вытягивают их назад, чтобы не задевать крыльями.       Тогда, может в тот день, а может, раньше, я вернулся домой и заявил вслух, или написал в тетради, или просто подумал:       — У меня есть лучший друг. Моего лучшего друга зовут Ким Намджун, и мы будем вместе на веки вечные.       И до сих пор я продолжаю это говорить себе. Когда меня нет рядом с ним, когда его нет рядом со мной, когда мои мысли вспарывают мне кожу изнутри, ведь я должен был, должен был, должен был…       «У меня есть лучший друг. Его зовут Ким Намджун, и я буду рядом с ним всегда».       Даже если недостаточно. Всегда недостаточно.       Даже если я всегда делаю ради него на шаг меньше, чем необходимо, даже если молчу, когда нужно заговорить. Я люблю его дольше, чем понимаю значение этого слова, и молюсь, чтобы этого было достаточно.

***

      Сегодня Намджун приедет. Он взял отпуск на работе, чтобы провести со мной выходные перед тем, как выпускные экзамены и проекты накроют меня с головой.       Я тщательно убираю свою комнату в общежитии. Складываю разбросанную одежду, мою стаканы с мутной водой и разводами краски, сую в ящик комода испачканные гуашью и акварелью тряпки и складываю в аккуратную стопку альбомы.       Я не боюсь испугать его своим творческим беспорядком, но с его педантичностью ему будет намного приятней зайти в проветренную убранную комнату, а не в темную берлогу недо-художника.       Он заслуживает всё самое лучшее, все сокровища мира, но всё, что есть в моих руках — это незначительное усилие, капля времени, чтобы изменить пространство для него. Это всё, что я могу подарить. Спокойствие и весенний ветерок через открытое окно.       Прошло несколько месяцев с нашей последней встречи. На этот раз я вёл себя правильно, запретил себе думать о себе, о том, что он нужен мне, что без него я таю, превращаюсь в призрака. Перестаю слышать собственный голос.       Это не важно. Не важно, что я молчу, и в тишине вокруг меня эхом вопят страхи, что с каждым днём лето всё ближе, а с ним, с его липкой жарой грядёт настоящая взрослая жизнь, терпеливо поджидает за воротами университета. Об этом нельзя думать, нельзя говорить ему.       Как я посмел бы заикнуться о том, что мне страшно, что я чувствую, как мечты и уверенность в том, что я могу стать кем хочу, высыхают и рассыпаются как засохшие лепестки цветущей вишни?       Признаться в этом Намджуну? Тому, кто похоронил свои мечты намного раньше, кто даже шанса на них не получил?       Нет, я поступаю правильно. Не даю ничему из этого просочиться в наше общение. Я часто пишу ему и рассказываю о всяких глупостях, чтобы поднять ему настроение, запрещаю себе надеяться, что он напишет в ответ.       Представляешь, оказывается, Локи — гей. Так в фандоме говорят.       Правда странно, что жирафы настоящие, а единороги — миф?       Я сегодня купил новые карандаши, надеюсь у них достаточно мягкий грифель.       Придумал нового персонажа для сказки, кажется, на этот раз выйдет годная вещь. Помнишь моего Ёжика, звездного принца с голубыми волосами? Теперь у него есть друг, дракончик. Це́лую тетрадь заполнил эскизами.       Как проходит твой день? Надеюсь, всё хорошо. У тебя же произошло хоть что-то приятное?       Ты можешь сказать, если нет.       Пусть чувствует, что я рядом. На этот раз, во все разы, я буду рядом. Я пишу ему и надеюсь, что глупые фразы, мемы и смайлики выстроят между ним и жизнью прочную стену.       Намджуну не должно быть больно.       Мои проблемы по сравнению с его — чепуха, о которой стыдно думать. Но я всё же думаю, про себя. Пока брожу невидимкой по кампусу, и кажется, что другие студенты смотрят сквозь меня. Пока сижу на лекциях, пытаюсь разобраться в новой программе для графики и чувствую себя полнейшим идиотом. Когда после долгих часов рисования я вспоминаю про остывший чай и понимаю, как долго молчу, и мне кажется, что голосовые связки атрофируются, забывают, как издавать человеческие звуки.       Я думаю и ненавижу себя за это. Снова и снова напоминаю себе:       Ты должен быть благодарным. Ты должен, как тебе не стыдно, а? Как ты смеешь не быть благодарным, не наслаждаться своей привилегией быть счастливым? Как ты смеешь корить себя за то, что чувствуешь себя несчастным? Думаешь, грусть — это привилегия тех, кому хуже? Считаешь себя особенным?       Мин Юнги, тебе не стыдно?       Я молчу, не нахожу заклинания, способного разорвать этот нескончаемый круг. Стая мыслей-пираний несётся за мной, кусая за пятки. А я не могу плыть быстрее. Как же плыть, если мне откусили ступни и не на что надеть ласты.       И привилегия иметь ласты не помогает ни капли.       Мне стыдно, постоянно и беспрерывно стыдно. Потому что всё внутри меня искорёжено и перекручено.       Мне стыдно, если я счастлив, ведь как я могу, когда другим — нет, не другим, а одному единственному, самому любимому и прекрасному человеку на свете — плохо.       Мне стыдно и когда мне грустно, когда мне тоже страшно открыть глаза и посмотреть в будущее, когда я не могу понять, как люди открывают свои рты и говорят, бесстыдно перебивая друг друга, и молчу, молчу… И несказанное просрочивается в моём внутренним холодильнике, начиная киснуть.       Как я смею не быть счастливым, если у меня есть всё, в чём нуждается человек? У меня есть воображение на вечном двигателе, мои пальцы умеют творить яркие образы своих мыслей, я живу, а не существую, я могу мечтать, действовать. Мне не пришлось прилагать усилий, чтобы оказаться в Сеуле. Мне повезло поступить в университет и знать, что у меня есть деньги, чтобы заплатить за следующий семестр. Я заканчиваю магистратуру, и у меня будет настоящая достойная профессия.       Я могу выбирать кисти с гуашью и тихий вечер в комнате общаги — вместо того, чтобы брать дополнительную смену на работе.       А другие не могут.       И я ещё смею жаловаться?!       Эти мысли остаются внутри и киснут. Удивительно, что от меня не воняет на весь город.       Но каким ты должен быть, если ты не можешь быть счастливым, но и несчастным быть — тоже верх наглости и самомнения?       Правильно, ты должен не быть.       Я не имею в виду смерть. Говорю же, у меня всё слишком хорошо, чтобы желать её. Но в любом месте, где мое я сталкивается с чужим, нужно сжаться, уступить, отступить, отпустить своё слишком много о себе возомнившее эго.       Мне же не сложно. У меня слишком много всего хорошего, надо делиться.       Намджун приедет через три часа. Я готовлюсь, заталкиваю под кровать молчание и страхи, скрываю под худи обглоданное одиночеством тело. Натягиваю улыбку. Она искренняя — я не умею врать, только привирать. Выталкиваю на поверхность весь свой внутренний свет, чтобы поделится им.       Книги, которые прочитал, новые фильмы, которые смотрел, почти готовый рассказ, персонажи из волшебного леса, которых я люблю до нежного трепета в груди.       Совершенно настоящее счастье: я увижу Намджуна! Он будет здесь, и я надеюсь, молюсь, что на этот раз он не вырвет моё сердце, не разорвёт его в клочья. Что в его искренности будет больше света.       И пусть я ужасный друг. Я принимаю его, слышу его, когда он открывает душу, пока сам молчу о своём, я делаю это, чтобы быть хорошим другом. Я должен просто быть рядом. Держать его всеми силами, чтобы мы устояли на ногах.       В конце концов, что мне нужно, кроме его улыбки?

Раньше

Ёжик и его почти целое сердце

      Мы гуляем по тёмным улицам недалеко от общежития, допиваем остатки милкшейков. У меня — пекан и капучино. У Намджуна — гадость со вкусом мятного шоколада.       — Если бы оно чистило зубы, хотя бы была в этом логика.       Намджун ухмыляется.       Мы не виделись больше трёх месяцев. И почти не разговаривали: вроде живём в одной стране, но всё равно в разных временных поясах. У Намджуна постоянно ночные смены, а если у него выпадает свободный вечер он идёт гулять со своими друзьями из Имсиля.       Я не жалуюсь, не вслух. Я же не мечтаю, чтобы и для него я был единственным другом. Я не ревную, только грущу.       Потому что это неправильно. Нельзя так сильно любить и нуждаться в одном-единственном человеке. Это неправильно. По-собственнически, до ужаса зависимо и жалко. Глупо и совершенно неправильно.       Неправильно, я говорю, Мин Юнги, ты вообще слышишь меня?       У тебя больная зависимость!       Да слышу я, слышу.       Отчего, по-вашему, я перестал предлагать ему созвониться? Отчего решил, что моё одиночество касается одного меня, и ушёл с головой в свои нарисованные миры?       Но сейчас Намджун наконец-то рядом, вылез из того, что называет жизненным болотом, из скучной периферии, где нет шансов на то, чтобы стать кем-то. И все же выглядит он стильнее и интереснее самой крутой сеульской молодёжи. Сам я в этом не разбираюсь, понимаю только то, что Намджуна, с его широкими рваными джинсами, поблескивающим при свете фонарей пирсингом в ушах и с безумно милыми ямочками на щеках (это не от стиля, они были всегда) хочется сделать главным героем всех своих историй.       — Нарисуй про это сказку, — он предлагает, допивая остаток коктейля, и метко отправляя стаканчик в мусорный бак.       — Жил-был мальчик, который думал, что мороженным со вкусом мятного шоколада можно чистить зубы, — я начинаю нараспев, и перед глазами у меня расплываются акварельные иллюстрации.       — Но в итоге у него сгнили все зубы и ему пришлось носить вставную челюсть, как у его дедули. Размер xxxxs.       Я смеюсь, утыкаясь лбом ему в плечо. Рядом с ним так легко и понятно, как будто я напился и все заботы испарились, потому что логика их больше не удерживает.       — К счастью, это были его молочные зубы. Вскоре, у него выросли новые зубы, и из протезных зубов можно было сделать цепочку, как у людоедов.       — Эй! Ты всю мораль уничтожил! Твой ребёнок избежал наказание за свою глупость! — Намджун отбирает мой милкшейк и отпивает. Наказания он также избегает. Я не жадный, а ему однозначно нужно перебить вкус этой псевдо-шоколадной отравы.       — Серьезно, как можно пить что-то коричневое, если у этого зелёный вкус?       — Это как сюрприз! Ах да, я только сейчас понял, почему ты это не любишь. У тебя аллергия на неожиданности.       За это я тоже корю себя. Планирование — моя сильная сторона, но то, как я боюсь неизвестности, заставляет меня презирать себя. Это не то, о чем я хочу сейчас думать. Время с Намджуном — время счастья.       — Я не проповедник или детский психолог, чтобы рисовать про скучную мораль…       — Сказал моралист, — он перебивает меня с лёгкой усмешкой.       — Послушай, если это не метафора, то нужна логика! Если это были коренные зубы, причем все двадцать восемь, то получается, что это уже не ребёнок, а подросток! Ты уж извини, но согласись, что если тебе тринадцать, и ты веришь, что мороженое сойдёт за зубную пасту, то ты точно аутист, — если дело касается сюжетов, то доводы у меня железные.       — Когда мне было тринадцать, я был идиотом.       — Когда нам было тринадцать, я восхищался и вдохновлялся тобой. А я идиотом не был, не настолько.       — Спасибо за напоминание, что я деградирую.       Когда Намджун говорит такое, я не могу понять: это просто самоирония, или нечто больше? Но у нас уговор по умолчанию — воспринимать такие высказывания как шутку. Поэтому я продолжаю прежним тоном:       — Так вот. До такого чистосердечно и наивно мог додуматься только трёхлетний малыш.       — С такой железной логикой иногда удивительно, что ты рисуешь сказки.       — Если отбросить логику, хорошего сюжета не получится, ты же знаешь, — говорю я.       Может, и не знает. Намджун пишет сердцем, пишет так, что травмирует себя и потом месяцами боится сесть за компьютер. По крайней мере, так он писал раньше. Я не хочу, чтобы ему было плохо, но его умение так ярко чувствовать настоящее и вымышленное восхищает меня.       — Ты писал в последнее время?       Он поджимает губы и качает головой.       — Это бессмысленно. Я не могу создать ничего стоящего. Ты понимаешь, во мне нет того слоя земли, из которого может прорасти что-то ценное. Один сорняк.       — Я бы прочитал твой сорняк. Тебе не нужно писать лучше, чем ты говоришь, чтобы я смеялся от каждой второй фразы и плакал от каждой третьей.       Мы сворачиваем в маленький садик с табличкой «Вход после 11 запрещен». Сейчас полодиннадцатого, и если не шуметь, то нас и до утра не прогонят. Сеульским полицейским есть чем заняться, не будут же они сгонять пару трезвых парней с детских качелей.       Намджун садится на качели, вытягивая длинные ноги, я опускаюсь на искусственную траву рядом и запрокидываю голову.       — Звёзд не видно…       — Когда у тебя закончится семестр, съездим в горы посмотреть на звезды, а?       — Думаю, миру нужна ещё одна сказка про звёздного мальчика… Оригинальность — это круто, но звёздных мальчиков много не бывает.       — Твой тоже будет принц?       — Думаю да. Звёздных принцев тоже много не бывает. Но мой будет… — образ начинает возникать перед глазами, слоями полупрозрачной краски, которые накладываются поверх темного неба, — Мальчик-ёжик! С голубыми колючками, который пришел на землю, чтобы…       Мысли отказываются развивать сюжет. Но картинка теперь настолько яркая, что мне очевидно — это начало новой истории, за которую я обязательно возьмусь.       — Неважно. Сяду рисовать и пойму, к чему всё ведёт. Но звёзды — вот что главное. Звёзды говорили с людьми раньше всех наук. Мы смотрели на небо и искали в них ответы, рассчитывали время. Майя даже конец света рассчитали, ты же знаешь…       — 2012, знаю, — Намджун раскачивается, и ржавые качели скрипят, — возможно, в нас тогда врезался астероид, и мы уже тринадцать лет видим предсмертный сон.       — Как-то этот кошмар затянулся. — Я не считаю свою жизнь кошмаром. Просто продолжаю его метафору, потому что это красиво.       — Нам же было одиннадцать, так? Детство как раз закончилось. Получается, частично конец света точно наступил.       Когда нам было одиннадцать, моя семья переехала в Сеул, а отец Намджуна ушёл из семьи, оставив маму с тремя детьми. После 2012 года мы больше не виделись каждый день, не делили парту, не писали по предложению короткие истории в тетрадях по математике. Стали пересказывать сюжеты книг и мультиков не лицом к лицу, а по телефону, который отключался, когда проходил час.       — Да, — соглашаюсь и снова смотрю наверх, ищу хоть одну звезду в осенним небе. Я их правда очень люблю. Но световому загрязнению на меня плевать.       — Бесит, что звёзд нет.       — А ты знал, что морские черепахи вымирают из-за светового загрязнения?       Для человека, который зациклен на том, что его внутренняя база данных слишком пустая, Намджун знает поразительно много. Ему везёт встречать очень разных и интересных людей, оказываться в самых странных уголках интернета. Он — магнит для всего яркого и необычного, а сам он и не замечает, как к нему тянутся все. Бабушки со скамеек, позолоченные парни с обеспеченным светлым будущем, студентки по обмену, коты, щенята, даже деревенские гуси.       А Намджун только отмахивается и говорит, что просто умеет быть тем, кого хотят видеть. Он умеет подстраиваться, вести себя как тот, кем не является. Может часами анализировать Достоевского, хотя прочитал только краткий пересказ «Преступления и Наказания», выслушивать многочасовые сплетни и нытьё, обсуждать последние американские выборы и музыкальные тренды.       Это у меня в голове только краски, драконы и принцы, мечта стать новым Андерсоном-Миядзаки.       Но когда я упоминаю его удивительные социальные навыки, он только говорит:       — Люди просто любят говорить. Если ты молчишь, тебя считают умным.       В этом он прав. Я тоже обычно молчу, и меня тоже считают умным. Но с ним я без умолку готов нести всю чушь, которая во мне накопилась. И он тоже — я думаю, верю, надеюсь — говорит искренне, не подстраиваясь под меня.       Годы идут, но мне необходимо верить, что несмотря на то, что мы уже давно не говорим друг другу обо всем, что гложет сердце, остаёмся настоящими в том, что всё же произносим. Что и для него я — то место, где можно просто быть счастливым.       Вот так. Поздний сентябрьский вечер, внутренний дворик в застроенном жилом квартале Сеула, города, который так холодно и мастерски уничтожает надежды и юношеский максимализм, топит в серости. И в нём мы, мальчишки с периферии, которые пытаются вырваться вперёд, устают, сдаются. Но когда они вместе и на языках тает сладость, они забывают о страшном — о времени, о пропасти впереди — и говорят о зубных феях, звёздных принцах-ёжиках и черепашках.       Я правда забываю. Ведь он приехал. На целых три дня. Мы будем вместе три дня. Мы поговорим обо всём. Даже о том, от чего хочется спрятаться под одеяло и заткнуть рот и уши пластилином. А если не поговорим — может, так даже лучше.       Говорим.       Когда разряжающийся телефон показывает, что время перевалило за полночь, уличное освещение тускнеет, и произносить это вслух становиться легче.