Наказание

      Жандармы, работающие в одном кабинете вместе с Александром Христофоровичем, надолго запомнят сегодняшний день, ведь они впервые наблюдают своего шефа в приподнятом настроении и даже замечают появляющуюся время от времени скромную улыбку на его лице. Кто-то скажет, мол, господин Пушкин перестал докучать Бенкендорфу частыми визитами или вовсе начал писать более цензурные произведения, а кто-то – что государь повысил жалование любимому генералу. Впрочем, это всё пустое и нереальное, а причиной прекрасного расположения духа у начальника жандармов является пушистая животинка с длинным серым хвостом, с самого утра наполняющая помещение сладким мурлыканьем.              Началась эта история с того, что Александр Христофорович, прибыв к зданию, занимаемому третьим отделением канцелярии, застал у его ступенек жалобно мяукавшего кота, вернее, котёнка. Всё же по размерам на взрослую особь он не походил, чем пуще вызвал сочувствие со стороны графа, который не смог стерпеть мысли, что это тощее, дрожащее существо, так умоляюще глядевшее на него зелёными глазами, проведёт грядущую зиму на улице и, скорее всего, не дотянет до весны. Поэтому Бенкендорф, практически не подумав, свободной рукой подхватил маленькое животное и, прижав к груди, понёс в свой кабинет. Пушистый сопротивления не оказывал, наоборот, охотно ластился к спасителю, цепляясь когтями в его шинель, и прятал носик в шейный платок.       Генерал разместил кота недалеко от своего рабочего места, постелив на полу аккуратно сложенное пальто, и первым делом распорядился принести полотенце, в которое укутал животное, вытирая его и согревая. Помимо этого, Бенкендорф потребовать подать молока, под которое выделил одну из любимых фарфоровых чашек, и кусок сырого мяса, причём, обязательно мелко нарезанного, чтобы коту было удобнее жевать.       Столь заботливое отношение к животному приятно удивило остальных служителей правопорядка, прежде предписывающих Александра Христофоровича к одним из жестоких служителей Империи. Теперь же они считают его таковым только по отношению к людям.              И правда, граф отвлекается каждый раз, когда усатый-полосатый трётся о его сапоги и урчит, умоляя себя пригладить и почесать за ушком. Отказать ему – грех, а потому Бенкендорф постоянно наклоняется к коту, подставляя пальцы под ластящуюся к ним мордашку, и дарует пару умилительных слов. Жандармы порой так засматриваются на эту картину, что забывают о наличии работы и о том, что строгий шеф будет ругаться, если не сдать её в срок. Но кого волнует гнев начальника, покуда он так ласково играется с котёнком?       Тянется эта умилительная история до обеда, и, когда настаёт его время, жандармы постепенно покидают кабинет, оставляя шефа наедине с его новым другом, который уже успел забраться на стол и, свернувшись в клубок, заснуть на стопке пушкинских сочинений. Бенкендорф как раз планировал приступить к их проверке (учитывая, что в последнем письме многоуважаемый ссыльный поэт обещал явиться в скором времени, правда, без точного указания дня), но, глядя на сопящего котика, тревожить его не решится. Малыш, скорее всего, жил на улицах Петербурга с рождения и вряд ли прежде знал, что такое тепло и уют, и Александру Христофоровичу действительно жаль рушить эту блаженную атмосферу.       Генерал откладывает перо в сторону и, протягивая руку к маленькой мордашке, аккуратно дотрагивается до неё кончиками пальцев. Он осторожно почёсывает щёку и линию нижней челюсти и переходит на подбородок, когда кот вытягивает шею.       – Шу-у-уша, хор-р-р-роший… – усмехается граф, любуясь животинкой.       И он погружается в умиротворённое состояние до глупой улыбки на лице, теряя всякую сдержанность, и отстраняется от внешнего мира настолько, что привычный громкий стук дверей вынуждает его непривычно вздрогнуть.       Бенкендорф и моргнуть не успевает, как кот резко спрыгивает со стола и ретируется в один из тёмных углов. Будучи недовольным нарушением покоя питомца, генерал переводит соответствующий взгляд на вошедшего и видит высокую, стройную фигуру, которая вальяжно идёт к его столу, так легко и грациозно, что плавно покачивающиеся бёдра в миг приковывают внимание и занимают голову совершенно не теми мыслями. Или теми?       – Ваше Императорское Величество, – Александр поднимается с места и кланяется, не особо скрывая свой недружелюбный настрой.       – Ах, бросьте, Саша, – улыбается Николай, расстёгивая мундир и огибая рабочий стол. – Вы будто каждый раз забываете, что мы делаем по вечерам. Хотя нет, – он приобнимает генерала одной рукой за талию, – что вы делаете со мной по вечерам, – и указательным пальцем другой легонько ударяет по кончику носа, куда тут же прилетает лёгкий поцелуй.       – И с удовольствием продолжу, если вы и дальше будете без предупреждений врываться в мой кабинет.       – Тогда я, пожалуй, ещё раз зайду без стука.       Романов, усмехнувшись, намеревается сделать шаг назад, но Бенкендорф, грубо хватая его за предплечье, притягивает к себе и, приподнимаясь на мыски, накрывает его губы своими. Требовательно сминая императорские уста, граф поглаживает плоский живот ладонью, что вскоре начинает медленно ползти вверх, к шее, с давлением на которую он пресекает государю всякую возможность отстраниться, правда, тот о ней даже не думает. Николай лишь сдавленно стонет и, перемещая руки на крепкие плечи, подгибает ноги, отдавая любовнику преимущество в росте. Александр же, пользуясь этим, раздвигает языком тонкие губы, проникает им в рот и углубляет поцелуй до возбуждения всех клеточек тела.       Получается жадно, голодно и так, чёрт возьми, страстно, что Николай уже норовит опуститься на колени и стянуть брюки с графа, но Бенкендорф, ощущая это рвение, только сильнее жмёт Романова к своему телу, стискивая чуть ли не до удушения. Возмущённый наглым отказом от собственных ласк император бесится и отталкивает генерала, тут же считывая изумление в тёмных карих глазах.       – Саша, ну я же хочу! – император резко падает на колени и тянется пальцами к застёжкам штанов.       – Николай Павлович! Право, сейчас не время! – Александр перехватывает кисти рук, прерывая попытку собственного обнажения ниже пояса, и отводит их подальше и от пуговиц, и от уже возбуждённого органа. – И к тому же, вы не удосужились закрыть дверь, – и он кивает в её сторону.       Государь смеётся, прислоняясь лбом к паху, и поднимается, держась за Бенкендорфа, который вновь молчаливо источает негодование. Продолжать с таким графом словесную перепалку – бессмысленно, поскольку время, которое может затратиться на неё, лучше всё-таки уделить получению удовольствия, а потому Николай, возвращаясь к дверям, закрывает их на замок и на всякий случай продевает через позолоченные ручки зонт, что берёт из стоящей рядом зонтичницы. Удачно, однако, кто-то из жандармов забыл его взять. Бедняга, наверное, сейчас мокнет под дождём, пока император ощущает схожее чувство в брюках. Довольный собой, Романов оборачивается, ожидая увидеть не менее удовлетворённого его действиями Александра, однако наблюдает совсем иное.       Бенкендорф сидит на корточках возле шкафа с документацией и гладит серого кота, непонятно откуда взявшегося. Рядом с ними, на полу, лежит пара журналов, очевидно, граф ещё и намеревается продолжить работу. Вопиющая наглость! Раздражение Николая увеличивается вдвое, и, пытаясь с ним совладать, император шумно выдыхает, сжимая кулаки так, что ногти болезненно впиваются в ладони.       Быстро приблизившись к столу Бенкендорфа, государь махом сбрасывает кожаный блокнот, одиноко лежавший на краю. Книжка неудачно приземляется в развёрнутом виде на страницы. Александр смотрит на это шокированно, не понимая, чему дивится больше: чрезмерно возбуждённому Николаю или тому, что он посмел испортить свой же подарок.       Генерал не успевает сказать и слова, как слышит надменное:       – J'agis comme un chat. Тебе же это нравится, Саша?       – Николай Павлович…       Граф выпрямляется и хочет подойти к императору, но тот шустро перемещается к противоположному углу, где аккуратно сложенные пушкинские каракули в миг повторяют судьбу блокнота. Только от этого действия вреда больше: не все бумаги были перевязаны нитями, а потому многие разлетелись в разные стороны, визуально увеличивая площадь беспорядка. Бенкендорфу не особо жаль, что пострадали рукописи, ему даже всё равно на них, но слишком довольный учинённым хаосом Николай, уже успевший занять освободившееся место на столе, пробуждает гневные эмоции.       – Это не смешно, – сквозь зубы шипит Бенкендорф, и на его выступающих скулах начинают играть желваки.       – Не смешно – это уделять какому-то животному внимания больше, чем императору, – Николай закидывает одну ногу на другую и отворачивается, оглядывая стол в поисках будущей жертвы гравитации. – Так что ты это заслужил, Саша, – государь тянется рукой к чернильнице и, подобая кошачьим манерам, легонько кистью подталкивает её к краю, с которого она падает через мгновение.       Бенкендорф кипит от злости. Он набирает воздух в грудь и подходит к Романову, грубо хватая его за волосы на затылке и стаскивая со стола, заставляя упасть на колени. Крепче цепляясь в каштановые кудри, Александр оттягивает голову назад для лучшего вида на чересчур дерзкую ухмылку и прищуренный лисий взгляд.       – Извольте принести извинения за организованный бардак в моём кабинете, – свободной рукой граф начинает расстёгивать брюки, на что слышит тихий смех государя:       – Если я кот, то это не значит, что я буду лизать всё подряд.       – Я и не прошу. Только мой член, – Бенкендорф, приспустив бельё, проводит рукой по возбуждённой плоти. – Вы же за этим сюда приехали?       Романов, с лица которого не сползает улыбка, охватывает орган ладонью, слегка сжимая. Да, Александр прав. Государь средь рабочего дня, и без того заваленного делами, в срочном порядке явился к начальнику третьего отделения, чтобы тот хорошенько его отымел в собственном кабинете. Бенкендорф является его единственной слабостью, и только перед ним он может предстать в обнажённом, откровенном виде, не страшаясь осуждения и предательства. И да, Николаю чертовски нравится прогибаться под ним и стоять подле на коленях.       Император совершает несколько поступательных движений рукой, пока другой цепляется за бедро Александра и спустя секунду чувствует, как поверх его кулака ложится ладонь, распрямляя пальцы, и как граф захватывает их в плен своих. Бенкендорф проглатывает стон и опускает взгляд на государя, который уже вот-вот коснётся головки, но тот в последний момент, приоткрыв рот, только облизывает её, проходясь языком по уздечке и вызывая очередное длинное, протянутое “м”. С губ Николая слетает тихая усмешка, и он повторяет действие языком, забирая им истощающуюся влагу. А затем ещё. И ещё. Словно кот, лакающий сметану.       Государь наслаждается сдавленными стонами Александра и тем, как сжимаются и разжимаются его пальцы на макушке, ведь для него это настоящая пытка – медлительность императора в любовных ласках. Но Романов только упивается этим, поскольку сам приучил его к своим пылкости и несдержанности, тем самым создав настоящую зависимость от себя и собственных действий.       Под сбившееся, шумное дыхание Александра Николай постепенно опускается к основанию члена, и только там, наконец, оставляет пару еле ощутимых поцелуев. Продолжая покрывать ими орган, император возвращается к головке и также трепетно целует её, вырывая из Бенкендорфа уже звонкий, отчётливый стон. Ему так хочется продолжить это сладострастие в виде невесомых прикосновений, однако генерал уже не может себя сдерживать и неожиданно для государя проталкивает член в глотку, слышит, как тот давится, но это не останавливает его, лишь пуще разгоняет кровь по венам, вынуждая сразу делать резкие толчки, без прочих нежностей.       Так что вы это заслужили.       О, да, Николай Павлович заслуживает наказания и похуже за содеянное, но сейчас отделывается только сверкающими на глазах слезами и подступающей тошнотой, и только возбуждение, исходящее от Александра, заставляет забыть эти неприятные ощущения и охотнее отдаваться любимому.       Ещё несколько грубых толчков, и Бенкендорф изливается в рот государя и, оставляя его, падает на стул, восстанавливая дыхание, пока император остаётся в прежнем положении: на коленях и с капельками белой жидкости на губах. Николаю настолько лень доставать платок из нагрудного кармана, поэтому эти остатки он стирает манжетой рубашки, что вылезла из-под рукава мундира.       – Как настоящий кот, – слышится ласковый голос генерала, кое-как поправляющего одежду. – Вы действительно вошли в образ, Николай Павлович.       Лицо императора озаряется улыбкой, и он поднимаеся, разминая шею.       – Всё ты про котов знаешь, – застёгивая мундир, Романов обводит взглядом кабинет в поисках хвостатого, которого успел застать лишь на несколько секунд. – Этот какой уже по счёту у тебя? Третий?       – Пятый, – усмехается Бенкендорф, вытягиваясь на стуле. – И не ищите его. Он слишком напуган вами, чтобы показаться вновь.       Николай грустно вздыхает и, подойдя к Александру, склоняется к нему, опираясь руками на подлокотники.       – Я же буду наказан за испуг божьего создания? – скулит он, прислоняя свои губы к генеральским.       – Обязательно, – томный шёпот в ответ обязывает запечатлеть поцелуй на устах, который переходит в пленительно долгий, пока Бенкендорф его не прекращает, – Буду вечером после работы.       – Я отправлю за тобой экипаж.       Император выпрямляется, поправляет одежду и волосы, придавая себе внешний вид, что существовал у него пятнадцать минут назад. Также государь поднимает с пола листы пушкинских поэм, собирая их в косую стопку, которую после прижимает к груди.       – Избавлю тебя от цензурных мук, – Николай ещё раз целует Бенкендорфа в щеку и покидает кабинет.       Глядя на удаляющуюся фигуру в дверном проёме, а после – на оставшийся беспорядок, граф думает лишь о том, что ходить кое-кому завтра будет тяжко, и вздыхает, пытаясь успокоить пыл. Однако тот вновь вспыхивает, когда из коридора доносится звонкий голос Николая:       – О! Александр Сергеевич, какая встреча!              Нет, этот чёртов император завтра не то, что ходить не сможет, он даже с кровати не поднимется.