—
16 июня 2025 г., 21:43
После такой гонки легко провалиться в темный туман мыслей.
Весь уик-энд складывался хорошо — машина постепенно входила в форму, и только неаккуратная квалификация немного подпортила картину, но он быстро исправился во время гонки.
В груди что-то будоражит, когда он настигает Оскара, буквально вжимаясь в его следы колес. Даже сквозь шлемы и корпуса машин Ландо чувствует эту самодовольную ухмылку Оскара, лишь подзадоривающую его в этой борьбе.
«Я люблю быть добычей», — повторял он уже не раз, и каждый раз это звучало то как шутка, то как что-то серьезное, но его сухой тон не давал до конца понять, что он имеет в виду. Ландо знал, что это правда, видел это в тех редких улыбках в углах бокса, в том, как Оскар хмурился, вглядываясь в гоночные линии поздними вечерами, пока они перекусывали чем-то, что точно не одобрили бы их тренеры.
Это захватывающе — вот так сражаться с Оскаром. Ландо знает, что, каким бы ни был исход, он никак не скажется на том, что у них происходит за пределами гонки. По крайней мере, он на это надеется.
Они рядом, почти плечом к плечу, их взгляды встречаются сквозь хало, пока они словно танцуют в углах трассы. Почти игриво, будто шутят друг с другом на скорости. Красиво, но по-своему. Между ними интимная связь, когда они давят сильнее и отпускают друг друга.
Но потом Ландо снова делает то, что у него получается лучше всего, — слишком сильно давит. Один неверный шаг, один промах — и он уже врезается в левый бок Оскара, впечатывается в стену пит-лейна, а инерция тащит его дальше, пока он наконец не застревает на траве.
Все великолепие дня рушится за долю секунды.
Все случилось так стремительно, что он просто сидит на месте, в мгновение оглушенный, пока мозг пытается осмыслить, что происходит с телом. Машины мчатся мимо, а Оскар уже скрывается за поворотом. Одно моргание, один вдох — и реальность обрушивается на него всей своей тяжестью.
После такой гонки легко провалиться в темный туман мыслей, и Ландо, достигнув края, даже не пытается удержаться. Он просто тяжело вздыхает и позволяет этой тьме поглотить себя целиком.
Моя вина, моя вина, моя вина
Он даже не видит, как финиширует Оскар — его позиция так и остается неизменной. Ему нет дела до празднований Джорджа и Макса. Все, что он ощущает, — это глубокий, давящий груз вины, который наваливается на его грудь камнем.
Он движется по инерции, машинально хмыкая каким-то успокаивающим словам Уилла, механически перебираясь от парк-ферме к боксам, а потом к моторхоуму.
Дверь в комнату пилотов захлопывается прямо перед носом у Уилла и Джона — резко, грубо, но они все понимают. Ландо просто нужно немного времени наедине — пока эта тяжесть не сожрет его целиком и он не рухнет в истерике прямо там, в самом центре зоны гостеприимства.
Он чувствует себя странно. Мысли так заполонили голову, что, когда он тянется за телефоном, движения кажутся роботизированными. Пальцы онемевшие, будто деревянные. Он роется в поисках AirPods и плюхается на маленький диван. Плейлист с грустными треками уже готов — стоит только нажать «воспроизведение».
На секунду он задумывается, что замерз. Что непривычно носить оба наушника. Если бы все было как раньше, если бы между ними ничего не изменилось, Оскар был бы здесь. Прижался бы к нему, слушая музыку, которая ему вообще не нравится, лишь бы быть рядом.
А что теперь? После такой гонки есть ли шанс, что они вернутся к этому? Ландо укладывается на спину, пытаясь унять щемящее чувство в груди, которое раскачивает его изнутри.
Кажется, что он парит где-то на грани, теряет равновесие, когда доносится звук шагов за дверью и приглушенный голос Джона, прогоняющего желающую его видеть команду. Просто дает ему немного пространства.
Эта забота кажется искренней, такой нежной — слишком нежной для того хаоса, который он сам же и создал. И тут начинает играть песня — мягкая, акустическая мелодия, обнимающая его, пока первая слеза медленно скатывается по щеке.
А потом они уже не останавливаются. Не истерическое рыдание — такого плача у него не было с самого детства, — но это что-то вроде процессии маленьких солдатиков, которые маршируют по нему, оставляя следы на щеках. Ландо даже не пытается вытереть их — просто позволяет слезам течь, пока ощущения собственного тела медленно возвращается к нему.
Он чувствует себя побитым, сломанным, но даже не понимает, что больнее — последствия аварии или эмоции, которые ее сопровождают. Если бы он любил мифологию, то наверняка задумался бы: так ли чувствовал себя Икар, когда его крылья сгорели от солнца и он рухнул в море? Подумал бы, как Дедал смотрел бы на его провал, как злился бы на разрушение великой машины, которую так тщательно построили для него.
Как бы Аполлон смотрел на него, падающего под его колесницей во время погони? Как сильно расстроился бы его возлюбленный из-за того, что чуть не уничтожил их обоих в порыве детской беззаботности?
Но Ландо не тот, кто любит мифы и старые истории про глупость. Так что он просто сидит и плачет, как ребенок, пока мысли тянут его ко дну ледяными волнами.
Счет времени теряется. Секунды кажутся вечностью, часы растворяются в пустоте, а он до сих пор плывет по океану собственных ошибок, которые разливаются перед ним, как лужи грязи. Но в какой-то момент до него доносятся громкие голоса за дверью — Джон с кем-то что-то горячо обсуждает, но явно безуспешно, потому что дверь вдруг с треском распахивается.
Это Оскар. Кто бы это еще мог быть? На мгновение в голове всплывают картины прошлого: мягкие моменты, проведенные в уютной тишине их номера, редкие взгляды, полные тепла, которые предназначались только им двоим.
Но Ландо сразу понимает — сейчас все иначе. Это видно по тому, как лицо Оскара пылает ярко-розовым, как его дыхание становится прерывистым, а руки сжимаются в кулаки по бокам. И этот резкий, злой выдох:
— Твою мать, о чем ты вообще думал?
Это не пощечина, но боль будто бы такая. Ландо просто не может заставить себя посмотреть на Оскара и просто подтягивает колени к груди, чтобы хоть как-то защититься.
— Прости… Черт, мне так жаль, — вырывается у него сорванным голосом. Дверь захлопывается, и сердце заходится как сумасшедшее. Слышится вдох Оскара — глубокий, тяжелый, — и в нем чувствуется что-то такое… будто тигр припал к земле, готовый вот-вот прыгнуть.
Ландо просто не выдерживает мысли о том, что сейчас начнется: весь этот поток слов, который уже крутится в его голове, словно ждет своей очереди, чтобы сорваться с губ Оскара.
Но вместо этого… ничего. Только две руки, которые мягко обнимают его, и кудрявая голова Оскара зарывается в его шею, будто пытаясь сказать все без слов.
Ландо замирает на мгновение, чувствуя, как бьется пульс Оскара прямо под его пальцами.
— Черт, Ландо. Ты мог серьезно пострадать, — произносит Оскар таким тихим, но в то же время напряженным голосом, что Ландо кажется — каждое слово режет его изнутри, как осколки разбитого стекла.
Он не находит слов для ответа. Вместо этого он чуть расправляется и поднимает руки, чтобы крепко прижать к себе Оскара. Прижать так близко, чтобы тепло его тела растопило холод внутри него, превратило его во что-то менее ужасное. Менее разочаровывающее.
Оскар не отпускает, просто зарывается носом ему в шею, и обжигает губами кожу.
— Я даже не представляю, что бы я делал, если бы ты пострадал из-за меня.
— Но это была моя вина, — срывается хриплым шепотом у Ландо. Оскар чуть отстраняется от его шеи, и оба поворачиваются друг к другу, почти касаясь лицами, на расстоянии миллиметров.
— Мне все равно. Главное — ты в порядке, — произносит Оскар, его огромные карие глаза полны уязвимости. Ландо сам не понимает, как это произошло, но в какой-то момент их объятия поменялись: сначала Оскар держал его, а теперь уже он держит Оскара, будто они слеплены вместе. Морская пена и солнечный свет разъедают их восковые крылья.
— Я в порядке. Прости, — снова выдыхает Ландо, слова вылетают торопливо, как будто спешат покинуть его. На мгновение его мысли затихают, словно он наконец нашел опору в бесконечном океане вины. Что-то вроде прощения. Может, не совсем прощения, но все же облегчения.
— Поцелуешь меня?
И Оскар целует, ловя его, когда они вместе падают в океан чувств. Мягко, тепло и настолько невероятно, что Ландо остается только прижаться к нему и держаться за него, как за последнюю надежду.
Это не идеально, даже не близко. Но его сердце начинает собираться по кусочкам, склеиваясь чем-то вроде клея и скотча. Смешно, как такая хрупкая штука, как сердце, может быть так быстро восстановлена, чтобы снова вернуться в работе, когда они наконец отстраняются.
Измененные и все же неизменные.
