Катарсис

«Уважаемый господин Ли!

Меня зовут Чон Сонхо, я являюсь менеджером известного современного художника Хан Джисона, чьи работы представлены в ведущих галереях страны и за рубежом. В настоящее время художник работает над новой серией произведений, и мы были бы чрезвычайно признательны, если бы Вы согласились принять участие в проекте в качестве модели.» Одержимость. Сущность, не чуждая природе Минхо, совсем не противоестественная и не пугающая в своей иррациональности. Она давно проникла в его сознание голодным паразитом, внедрилась в каждый уголок разума и тела, заставляла изнывать каждый раз, как его имя срывалось с губ, как его лицо показывалось на билбордах в центре города, как его руки, грязные и худые, занимали разворот модных журналов, держащие измазанную акрилом кисть. Одержимость. В ушах она воет подобно бездомной собаке, потерявшей хозяина, ее вой резонирует с собственной болью, превращая слух в орудие пытки. В костях она гудит, как рой металлических ос, застрявших в пустотах скелета, заставляя все тело вибрировать в унисон адской мелодии. Стоны, тот самый вой, отскакивают от стен, от потолка, вылетают в окно. Рука движется ритмично, скользкая ладонь кругом гуляет у пульсирующей головки. Таз безвольно поднимается, толкается в воздух, хочет касаний. «Хан Джисон известен своим уникальным подходом к изображению человеческой натуры и способностью передавать тончайшие эмоциональные состояния. Ваша естественная красота и грация идеально подходят для задуманной серии работ, где особое внимание уделяется гармонии линий и пластике человеческого тела.» Одержимость. Глубоко за глазами она пищит электрическими разрядами, тысячами крошечных молний разрывает нервные окончания, превращая зрение в калейдоскоп боли и искр. В голове она стонет сотней разных голосов, каждый из которых шепчет свои ужасные тайны, сливаясь в единый хор безумия. Колени держат нижнюю часть тела над матрасом. Предательница-рука дразнит щелочку уретры, большой палец гладит чувствительную уздечку. Рот не закрывается, под веками ядерные бомбы разрушают понимание реальности. Одержимость. Она скрипит, как старые ржавые пружины сломанной кровати, которая вот-вот развалится под тяжестью неудовлетворенного тела, раздирая пространство между ребрами. Из солнечного сплетения она рвется наружу душераздирающим воем, выворачивая внутренности наизнанку, разрывая связь между телом и душой. В чистой руке зажат телефон с открытым эмейлом. Ее нет в физическом мире — она существует только в глубинах его подсознания, в темных и жадных уголках души, в тех местах, куда Минхо порой боится заглянуть сам, но куда с удовольствием окунается, рисуя в сознании образ обнаженного художника. И в то же время она везде: в каждом вдохе отравленного обожанием воздуха, в каждой фантомной тени, ползущей по стенам, в каждом шорохе простыней, доносящемся из-под мокрой спины. С яичек капает налитая без скупости смазка, пропитывает шелковые лиловые простыни. «Сессия пройдет в приватной студии художника в центре города. Мы гарантируем полную конфиденциальность и профессиональный подход к организации процесса. За съемку будет выплачено достойное вознаграждение, размер которого мы готовы обсудить с Вашим представителем. Если Вас заинтересовало наше предложение, пожалуйста, свяжитесь с нами по телефону или электронной почте. Я с удовольствием отвечу на все Ваши вопросы. С уважением и надеждой на сотрудничество, Чон Сонхо.» Она, одержимость человеком, — пустота, заполняющая собой все пространство его существования. Она — небытие, пожирающее его реальность. Она — эхо собственных отголосков, которое никогда не затихнет, претворяясь постыдными стонами самоудовлетворения. И самое страшное — она навсегда, потому что то, чего нет, невозможно уничтожить. Пальцы бросают член, растягивают тонкую нитку смазку, протягивают ее чуть ниже, поглаживают трепещущие яички. Они нежные и мягкие, перекатываются под подушечками, поджимаются от ночной прохлады, приятно провисают вниз под естественной силой гравитации, когда Минхо заносит их выше, тянет к головке, массирует ими ствол и отпускает. Он замирает, не дыша, позволяя удовольствию медленно топить его опьяневшее сознание, которым погружается на дно океана, где время течет иначе. Как же отчаянно он жаждет этого ощущения — той самой нирваны в определенном голосе, что могла бы разорвать оковы реальности своим участливым шепотом. Но пальцы разрывают нитки смазки, скользят ниже, обводят ободок. Не толкаются. Мышцы расслаблены, но с каждым вдохом сжимаются, засасывают в себя темную кожу, норовят захватить кончики пальцев. Тело Минхо движется само, пока разум снова и снова перечитывает строки. Заложенными, словно ватой наполненными ушами, он улавливает лишь едва различимый шепот среди скулящих стонов — тот самый звук, что навсегда отпечатывает в глубинах памяти прописанные строки. Джисон, несущий свой исковерканный бред устами обезумевшего художника, чьи слова царапают душу точно ржавые гвозди по стеклу. Внутри мягко и влажно. Большое давление, теснота. Кажется, что палец вот-вот взорвется. В пузырящемся воздухе, колышущемся перед глазами, Минхо различает измазанные краской руки — они настойчиво тянутся к нему, пытаются проникнуть в рот. Так легко поддаться этому наваждению, медленно размыкая губы в приглашении. Палец гладит стенки изнутри. Надавливает вверх, больно упирается ногтем в мягкую слизистую. Бедра дергаются, телефон выпадет из руки, уголком больно ударяет ключицу и скатывается на шелковую простынь. Безобразие, которое несут эфемерные руки у лица, осязаемо — оно пульсирует в воздухе, вибрирует на коже щек, танцует потоком ветерка на раззявленных в зазыве губах. И Минхо чувствует, как с каждым мгновением сопротивляться становится все труднее, как соблазн поддаться этому безумию становится почти непреодолимым. Размыкая губы шире, он ощущает, как краска начинает заполнять рот сладковатым привкусом, едким жжением. Она проникает глубже, в горло, в легкие, заполняя собой все пространство внутри, превращая его в живую палитру, на которой одержимость рисует свои узоры. Хан Джисон возьмет его в руки, и вся она вытечет через отверстия, яркие цвета эмоций смешаются в уродливую бурую массу. Палец наконец бьет по простате. Бедра дергаются, толкаясь в воздух, вторая рука шарит по постели. Экран телефона потемнел. Эмеил отпечатанной на сетчатке картинкой транслирует приглашение, на которое Минхо дрочит так отчаянно, как никогда. Хан Джисон чувствует его одержимость, делится своей. Он истошно зовет на помощь, раздирая горло своим надрывным стоном. Кричит в бессильной ярости, выплевывая слова, словно проклятия, в пустоту. Молит Джисона о спасении, но мольбы его тонут в густом воздухе, не находя выхода. Во рту сухо настолько, что язык прилипает к небу, превратившись в сухой пергамент. Надрывные стоны царапают воспаленное горло, пальцы царапают слизистую внутри, пытаются играть роль члена одного конкретного художника, и пока Минхо держит в голове его приглашение, фикция остается нераскрытой. Слюна превращается в вязкую патоку. Сфинктер натягивается до треска. Минхо слышит его, оглушающий и совершенно не пугающий, намеренно раздвигает пальцы в себе лишь шире, доставляя удовольствие через боль. Второй рукой крепко сжимает погасший телефон. «Ты — мое вдохновение!» Минхо зажмуривается. Под веками тут же рисуется обманчиво милое лицо. «Мое вдохновение!» Слова звучат с неестественно широкой улыбкой, растянувшей губы Джисона до предела. Мертвенные глаза смотрят не моргая, словно два бездонных колодца, затягивающих в свою холодную бездну. «Ты!» Почти черные радужки, будто выточенные из непробиваемой толщи обсидиана, скрывают в себе бескрайнюю жадность. В глубине круговоротов зрачков покоится тьма, мерцающая зловещими искрами чистой страсти, словно звездное небо в преисподней. Минхо боится собственной фантазии. Дрожит от тревоги. Член дергается при каждом касании простаты, жадный сфинктер засасывает пальцы, поглощает три без труда, издает чавкающие звуки в насмешке. Тело бьет мелкой дрожью, словно тысячи невидимых пальцев пробегают по коже. Мурашки, острые и колючие, покрывают каждый сантиметр тела, превращая кожу в живой оголенный нерв. Образ художника, безумный и сводящий с ума, разрывает сознание на части, заставляя разум метаться в поисках спасения. Минхо горит — нестерпимым, всепоглощающим пламенем, которое расплавляет кости и превращает мысли в жидкий огонь. Тонет в черном омуте похоти и желания, где каждая волна пропитана его фантомным присутствием, каждым вздохом, каждым движением руки, загоняющей три пальца внутрь. Мизинец, оттопыренный и холодный, упирается в гладкую паховую кожу, царапает ту ноготком, ноет. Минхо прижимает его к ладошке, укладывает рядом со сморщенными на подушечках от влажности пальцами и пропихивает внутрь, раскрывая там, словно лепестки цветка распускаются на рассвете. Изнутри ноет, щекочет, член неистово течет и дергается. Джисон под веками нахально улыбается, раскрывает пухлые маленькие губки и плюет прямо в раззявленный рот. Но тот остается таким же сухим, как и до этого, и Минхо хрипит от разочарования, от скребущейся по ребрам изнутри злости. Слепящая тьма перетекает в его рот из фантомной слюны, превращая кровь в кипящую лаву, проносясь по венам с бешеной скоростью. Тело содрогается от мощного импульса, который пронзает его насквозь, заставляя выгнуться дугой. Рука бросает трещащий телефон и накрывает член, размазывает натекшую на кожу живота смазку по тонкой сухой коже головки, чуть дольше положенного массирует уязвимую уздечку, пальцы обхватывают кожу у основания и тянут вверх, закрывают маленькую щелочку, словно накрывают капюшоном, чтобы в следующий миг раскрыть, подставить под поток ночного летнего ветерка из распахнутого окна. Нога соскальзывает, и тело падает на матрас. Член выскальзывает из кулака, сухо трется о ладошку, пока вторая рука глубже загоняется внутрь. Еще немного и кисть целиком войдет в жадную задницу. От глубины проникновения, от движения внутри Минхо чувствует, как теряет контроль над собой, как растворяется в этом потоке ощущений, становясь частью чего-то большего, чем просто человек, одержимый художником, который рисует его обнаженное тело и выставляет в галереях по миру, который наивно полагает, что Минхо его не раскусил. Каждая клеточка тела пульсирует в унисон рваным толчкам, безумию, каждая мышца дрожит от напряжения, каждый нерв звенит от переполняющей энергии. Минхо на мгновение замирает, сильнее надавливая на сфинктер. Костяшки пальцев медленно поглощаются им, словно пуля в замедленной съемке, попавшая в густое масло. Сустав болит от постоянного неудобного положения, бедра вновь отрывают зад от липких шелковых простыней, двигают таз навстречу таранящей руке. Мышцы трещат, но пропускают внутрь руку вплоть до суставной окружности. Мизинец другой руки тычется в раскрытую уретру. Под веками взгляд зависимого, обезумевшего. Минхо толкает руку внутрь, пальцами поглаживает стеночки изнутри и хочет руку на горле. Хочет отдать кадык в плен давящей ладони, захлебнуться обильно текущей слюной, которую нет возможности сглотнуть. Но в раскрытом рту сухо, язык безвольным куском ваты не может найти положение, чтобы не провалиться в глотку и не задушить. Рука выныривает и вновь всасывается обратно, простата пульсирует в такт побагровевшей головке. Минхо чувствует, как морщится кожа от смазки внутри, как быстро сохнет член, впитывая предъэякулят. Касаться его становится больно, но вот-вот на горизонте маячит экстаз. Он сильный и неотвратимый. У него почти черные глаза, пухлые маленькие губки и измазанные акрилом тонкие пальцы. Минхо перестает двигать рукой, почти не вытаскивает кисть, лишь глубже загоняет ее, позволяя естественному сопротивлению мышц выталкивать конечность на жалкие миллиметры. Минхо представляет, как Джисон глубоко зарылся своим красивым членом внутрь. Как не выходит, лишь толкается, без конца массируя простату. Представляет его член, красивый и ровный, такой, какой он однажды увидел в выпуске журнала для девушек до того, как Джисон стал рисовать обнаженное тело известной модели. Это был конец его личности. Рука затекла, мышцы забились, локоть ноет в суставе из-за бесконечного движения в неудобном положении, но осталось немного, еще чуть-чуть, пока Минхо представляет молодого художника, позирующего обнаженным перед камерой. Он дорисовывает момент перед съемкой, под закрытыми веками видит тонкие пальцы, ласкающие член, приводящие его в твердость. Минхо хочет быть на месте фотографа. Хочет вернуться на десяток лет назад и лично снимать обнаженного Джисона для жалкого журнала. Еще чуть-чуть. Мощнее. Не так быстро, но резко. От первой волны экстаза шея выгибается до хруста. Полые кости заполняются лавой, сперма кипятком поднимается по уретре, выплескивается мощными струями из раскрытой дырочки, попадает на лицо, скатывается по щеке в уголок глаза, затекает в сухой рот, падает на шелковую простынь и остается желейным бесформенным нечто, белеющим внутри темно-лиливого мокрого пятна. Правая рука перестает ощущаться. Сфинктер так сильно сжимает запястье, что не имеет возможности проходить дальше, отчего пальцы немеют, плотно зажатые ритмично пульсирующими в экстазе стеночками. От оргазма пропадает зрение, даже нарисованные под закрытыми веками образы исчезают, испаряются сизым туманом. Пальцы ног вибрируют, колени слабнут и расслабляются. Задница Минхо вновь падает на матрас, разгоряченная кожа соприкасается с остывшими липкими простынями, от давления запястье вдавливается глубже, пальцы упираются в бархатные стеночки. Становится неприятно и больно. Минхо вытаскивает руку. Она выталкивается мышцами, за ней выливается мутная смазка, пузырится и неприятно хлюпает, вспенившаяся и взбитая резкими толчками. Растянутый сфинктер пульсирует, медленно сокращаются мышцы. Тело остывает, разум тоже. Чистой рукой Минхо вытирает капельку холодной спермы из уголка глаза, заталкивает палец в рот и облизывает, после чего пытается нашарить телефон. Он размазывает остывшее семя, дышит тяжело, пытается сомкнуть мышцы ануса. Пальцы нащупывают гаджет, обхватывают его и подносят к лицу. Тут же срабатывает Face ID, экран блокировки сменяется открытыми письмом, пересланным от менеджера двадцатью минутами ранее. И лежа в луже смазки и спермы, с растянутой до страшного задницей, обмякшим измученным членом и пускающей по венам корни одержимостью, Минхо пишет, что согласен.