Игра в Коноху

Отступление было постыдным. Не тактический отход, а поспешное бегство под безжалостным полуденным солнцем, которое одинаково беспристрастно освещало и победителей, и проигравших. Баки, джоунин Деревни Песка, чувствовал горечь поражения как песок на зубах. Его люди двигались молча, измотанные и униженные. Они пришли в Коноху как завоеватели, а уходили как обманутые марионетки. Именно тогда он уловил этот запах. Не запах свежей крови или пыли. Это был тяжёлый, сладковатый запах гнили, который ни один шиноби не мог спутать ни с чем другим. Он висел в неподвижном воздухе, густой и неправильный. Несколько его людей тоже поморщились. «Слишком близко к дороге, — подумал Баки, его рука инстинктивно легла на рукоять оружия. — Слишком небрежно». Он подал знак, и отряд беззвучно разошёлся по сторонам, двигаясь к источнику запаха. Они нашли их в небольшой лощине, всего в паре десятков метров от тропы. Два тела в форме телохранителей Казекаге. И одно — в церемониальном белом одеянии, которое теперь было испачкано землёй и тёмными пятнами. Лицо Четвёртого Казекаге выглядело как восковая маска, начавшая плавиться на солнце. Баки не нужно было подходить ближе, чтобы понять — они мертвы уже давно. Гораздо дольше, чем длилось вторжение. Один из шиноби опустился на колено, его голос был глухим от шока. «Баки-сама... Это невозможно. Мы видели Лорда Казекаге на арене...» Но Баки уже видел. Видел неестественно быстрое разложение — почерк одной из техник Орочимару. Видел тонкую рану от куная в спине. Видел всю картину целиком. Истина обрушилась на него не как озарение, а как удар молота, выбивающий воздух из лёгких. — Молчать, — прошипел он, и его голос был твёрд, как камень. — Мы были слепы. Нас использовали. Весь их план, вся их ярость, все их жертвы — всё это было построено на лжи. Они сражались и умирали за призрака, в то время как настоящий кукловод дёргал за ниточки. Имя этого кукловода эхом отдавалось в его сознании, полное яда и предательства. Орочимару... В это же время, глубоко под землёй, в сыром и тёмном убежище, где пахло землёй и несбывшимися амбициями, этот самый кукловод был в ярости. Свиток с техниками выпал из его рук, потому что сами руки больше не слушались. Они висели вдоль тела, бледные и бесполезные, покрытые мёртвой, фиолетовой кожей. Боль была невыносимой, но она была ничем по сравнению с унизительным бессилием. Он, Орочимару, один из Легендарных Саннинов, не мог сложить даже простейшей печати. — Орочимару-сама, вам нужно успокоиться, — голос Кабуто был ровным и почтительным, но Орочимару уловил в нём тень жалости. И это бесило ещё больше. — Заткнись! — прошипел он, и звук сорвался с губ, как шипение змеи. Ярость на мгновение утихла, сменившись чем-то иным. Холодной, расчётливой одержимостью. — Сарутоби... Я заставлю его пожалеть! Я заставлю ИХ ВСЕХ пожалеть! Его взгляд расфокусировался, устремившись в воспоминание. Вспышка боли. Невозможная техника. И мальчишка... — Этот мальчишка... Рен. Он не просто помешал. Он выжил. Я чувствую это... — Орочимару медленно поднял искалеченную руку, словно мог дотронуться до невидимой нити. — Моя метка всё ещё на нём, живая и... другая. — Но, Орочимару-сама, — осторожно начал Кабуто, — вы сами сказали, что он использовал Шики Фуджин. Он должен быть мёртв. Орочимару рассмеялся. Смех был сухим и скрипучим, как шелест змеиной кожи. — Нет... Он жив. И эта аномалия, эта невозможная живучесть... — его золотые глаза блеснули змеиным предвкушением. — Он должен стать моим! Лучший сосуд, который я когда-либо мог желать! В Конохе, в кабинете Хокаге, тоже говорили о будущем, но голоса здесь были лишены триумфа. Пустое кресло за столом давило на всех присутствующих сильнее, чем любой враг. — Его состояние стабильно, но он в коме, — закончил доклад  один из старейшин. — Даже если он очнётся, он больше не сможет исполнять обязанности Хокаге. Деревня не может оставаться без лидера. Джирайя, стоявший у окна, не обернулся. Его обычная бравада исчезла, оставив после себя лишь тяжёлую усталость. — Я не стану Пятым, — сказал он, предвосхищая их предложение. — Есть кандидат получше. Кохару, одна из старейшин, поджала губы. — Ты говоришь о Цунаде. Она покинула деревню много лет назад. Нет гарантии, что мы её найдём. Или что она согласится. — Я найду её, — голос Джирайи был твёрд. — И я заставлю её согласиться. Но у меня есть условие. Он наконец повернулся, и его взгляд был серьёзным, как никогда. — Я возьму с собой Наруто. Он следующая цель Акацуки. Рядом со мной он будет в большей безопасности. К тому же, этому парню пора увидеть мир и научиться чему-то новому. Старейшины переглянулись. Это было нарушением протокола, но сейчас у них не было выбора. Они кивнули. Поиски начинались немедленно. Коридоры госпиталя Конохи жили своей тихой, размеренной жизнью, полной запахов антисептика и сдержанной боли. Здесь, вдали от интриг Каге и планов нукенинов, реальность была простой и жестокой. Здесь были раны, которые нужно было лечить, и жизни, которые нужно было спасать. Рен лежал в своей палате, глядя в безликий белый потолок. Он был не просто ранен. Он был опустошён. Техника Бога Смерти не просто забрала его силы; она выжгла в нём что-то, оставив после себя не пустоту, а тяжёлое, гулкое осознание. Осознание того, что он заглянул за грань смерти и заключил с ней сделку. Миссия «Точка Опоры» была не спасательным кругом, а вторым приговором. Шанс на жизнь, цена которого — стать чем-то большим, чем просто человек. Стать легендой, богом, семьёй... Он не знал, что из этого пугало его больше. Он был не сломанным инструментом, ждущим утилизации. Он был игроком, которому только что объяснили правила финального раунда, и эти правила были написаны кровью. И в этой гнетущей тишине он заметил то, что нарушало хрупкий порядок его дней. Какаши не пришёл. Это было неправильно. С того самого дня на крыше Рен привык к его присутствию. Какаши приходил каждый день. Иногда они говорили — короткие, колючие фразы, полные невысказанного. Иногда молчали, и это молчание было тяжелее любого разговора. Но он был здесь. Постоянный, как боль в его проклятой метке. Его отсутствие ощущалось не как облегчение, а как оборвавшаяся нить. Как тишина в доме, где только что остановились часы. Тревога была тихой, но настойчивой. Рен попытался отмахнуться от неё, списать на паранойю, на привычку ждать удара. Но чувство не проходило. Оно вползало под кожу, холодное и липкое. Теперь Какаши был не просто надзирателем. Он был частью миссии. Ключевой частью. «Система, — мысленно позвал он, почти боясь услышать ответ. — Что происходит? Почему такое чувство... будто что-то не так?» Ответ пришёл с той невыносимой, будничной лёгкостью, которая была страшнее любой тревоги. «О, ничего особенного. Просто в деревню зашли два нукенина S-ранга из Акацуки. Итачи Учиха решил навестить старых друзей. Вероятно, твой надзиратель сейчас наслаждается его обществом». Мир на мгновение замер. Имя «Итачи» ударило как разряд молнии. В голове Рена, словно на старой плёнке, пронеслись кадры канона. Бой у реки. Асума. Куренай. И Какаши... Он не умрёт. Рен знал это. Логика канона была холодным, бесполезным утешением. Какаши не умрёт, но Итачи использует на нём `Цукуёми`. Семьдесят два часа ментальных пыток, сжатые в одну секунду. Для человека, чья душа и так состояла из шрамов, это было хуже смерти. Рен видел эти шрамы. Видел ту хрупкость, что Какаши так отчаянно прятал за маской лени и долга. Он не мог этого допустить. Не после того объятия. Не после того, как его выживание стало напрямую зависеть от их связи. Боль от заживающих ран вспыхнула с новой силой, когда он рывком сел на кровати. «И что ты сделаешь, герой? — прошипел голос Системы у него в голове, полный ядовитого веселья. — Ты едва стоишь на ногах. Собираешься броситься на Итачи с подушкой?» Он не ответил. Он сорвал с руки капельницу, игнорируя острую боль. Сорвал с себя больничную рубашку. Дрожащими руками натянул свою форму. Дверь в палату скрипнула. В проёме показалась медсестра с подносом. Её глаза расширились от удивления, когда она увидела своего пациента на ногах. — Рен-сан! Вам нельзя вставать! Но Рен её уже не слышал. Он пересёк комнату в три шага и, не раздумывая, выпрыгнул в открытое окно. Крик медсестры потонул в шуме улицы. Рен приземлился на крышу соседнего здания, и боль в рёбрах заставила его согнуться пополам. Но он выпрямился. Ведомый адреналином и отчаянной, иррациональной решимостью, он понёсся по крышам, превратившись в размытую тень. Он больше не был инструментом, выполняющим миссию. Он был человеком, который бежал спасать другого. Ночная Коноха дышала прохладой воды и камня. Свет летних фонарей дрожал на реке, и в этих золотистых кругах, словно угли на дне, плясали красные отражения. Рен летел по карнизам, перемахивая через переулки, и без раздумий спрыгнул на набережную. Пятки обожгло болью, в боку кольнуло, но он даже не сбавил шаг. Он бежал на звук боя — лязг металла, чей-то резкий вдох и сдавленный выдох. За поворотом всё стало ясно. Куренай на одном колене, с тонкой струйкой крови на губе. Асуму отбросило назад, и он, тяжело дыша, снова поднял свои светящиеся синей чакрой клинки. А над водой повисла мертвая, глянцевая тишина. И в центре этой тишины — один-единственный взгляд. Тот самый, о котором шептались в страхе. Итачи. Он стоял у самой воды, а его алый глаз вращался, как маленький водоворот. Прямо напротив него на колене застыл Какаши. Его рука беспомощно повисла в воздухе, а взгляд стекленел — он больше не мог даже моргнуть. «Еще мгновение, и он пропадет», — мелькнуло в голове у Рена. Думать было некогда. Действовать нужно было сейчас. Он рванулся к воде и ударил по ней ладонью, как по барабану. Чакра послушно хлынула в руку — тонкая, яркая молния. Она змеей расползлась по реке от берега до берега. Тело пронзила боль, словно от удара током, свело пальцы, но он держал, вжимая ладонь в воду, пока по коже не побежали мурашки. Итачи моргнул. Этого хватило. Воздух будто треснул. Какаши дернулся, словно его выдернули из кошмара, и рухнул вперед. Куренай успела подхватить его, смягчая падение. Асума, прикрыв их, коротко кивнул Рену. «Вовремя», — читалось в его взгляде. Рен выпрямился, с трудом отнимая ладонь от воды, и вдохнул через зубы. Он поднял глаза. Итачи уже убрал Шаринган. Его лицо было пустой маской, но взгляд — изучающим. По воде, отразившись в фонарях, прошла тяжёлая рябь. Вперёд большим шагом вышел Кисаме, меч на плече, плечи чуть поданы вперёд, глаза блестят хищным весельем. В висках стучало, ребро горело огнём, локтевой сустав ныл — удар по воде дался слишком дорогой ценой. Рен быстро оценил ситуацию. На двух — у него нет ни сил, ни дури. На одного — может быть. Если очень повезёт. Но это «если» было слишком тонким. Он шагнул вперёд, становясь между Акацуки и ранеными шиноби Конохи. В его руке вспыхнул и затрещал Клинок Молнии. — Кажется, в Конохе гости? — начал он, и голос прозвучал до странности ровно. — Надеюсь, вы простите меня за мою негостеприимность? Лицо Рена исказила ухмылка. Протокол личности скрывал за ней страх, раздражение и физическую усталость. Итачи посмотрел на него без гнева, но с холодным аналитическим интересом. — Так ты и есть тот самый Рен? — его голос был тихим, почти безразличным. — Слухи не преувеличивали твою... интересность Кисаме улыбнулся, обнажая острые зубы. Улыбка показалась волчьей. — Поиграем? — он поднял Самехаду. Рен не шелохнулся. В висках стучало, ребро горело огнём. Он не ответил — лишь крепче сжал кулак. Он был готов. Готов к боли. К поражению. Но не к отступлению. — Нет. Голос разрезал пространство между ними, как вспышка. Точно, чётко и быстро, как прыжок из тени, на набережной появился Гай — в зелени, с сияющими глазами, с руками, поставленными по всем правилам. Он не улыбался. Лицо было серьёзным, в нём — ни грамма паясничества, одна только прямолинейная боеготовность. Итачи вздохнул. По-настоящему — как человек, у которого сорвали привычный, заранее просчитанный темп. — Уходим, — бросил он. — Что? — Кисаме метнул в его сторону непонимающий взгляд. — Мы же только… — У нас нет на это времени, — в голосе Итачи не было ни раздражения, ни просьбы. Просто факт. Он обернулся к Рену — взгляд, в котором сквозило некое странное любопытство, будто в музее увидел артефакт, про который хочется почитать. — Надеюсь, мы ещё увидимся. И исчез. Кисаме, стиснув зубы, отступил с неохотным всхрапом. Через секунду набережная опустела. — Живой? — голос Асумы вернул Рена в реальность. Он кивнул, чувствуя, как ноги становятся ватными. Адреналин отступал, оставляя после себя боль и пустоту. Какаши лежал на земле с закрытыми глазами, его дыхание было ровным, но слишком глубоким — так дышит человек на пределе сил. — Его нужно уносить, — сказала Куренай, поправляя ему повязку. — Я понесу, — Гай без лишних слов осторожно поднял Какаши на руки. Он коротко взглянул на Рена и кивнул. Простое, мужское «спасибо», без лишних слов. Рен отвернулся, делая вид, что разглядывает переулок. Он не был готов к таким взглядам. Позже он найдет, как отшутиться, но не сейчас. — Дальше мы сами, — сказал Асума. — Уходим. Не время для разговоров. Они слаженно двинулись прочь. Рен остался один у воды. Фонари дрожали в реке, и казалось, кто-то водит пальцем по отражениям. «Ты сделал всё, что мог», — прозвучало у него в голове. Боль в ребре была тому подтверждением. Он посмотрел на свои все еще дрожащие пальцы. Навалилась дикая усталость, хотелось просто упасть и уснуть. Но он лишь раз глубоко вздохнул, развернулся и полез на стену — обратно, туда, где его ждали. В госпитале пахло спокойствием, и на этот раз этот запах не бесил. Опираясь на перила, он впервые за день позволил себе не думать о планах врагов и грядущих битвах. Он думал лишь о том, что сегодня один человек не провалился в бездну. И этого пока было достаточно.