Игра в Коноху

Рен проснулся не от боли, а от тишины. Это была неправильная, больничная тишина, сотканная из редкого писка приборов и шелеста простыней. Она давила, заставляя прислушиваться к чужому ровному дыханию где-то рядом. Тело, впервые за долгое время, не кричало. Жжение проклятой печати стихло до тлеющих углей, а раны под бинтами лишь глухо ныли, напоминая о себе теплом заживающей плоти. Но покой, который он должен был чувствовать, так и не наступил. Потому что тишина была лживой. Он медленно повернул голову. Какаши лежал на соседней койке, всего в паре метров от него. Он лежал неподвижно, лицом к потолку, но Рен знал, что он не спит. В этой напряжённой неподвижности было слишком много силы воли. Это была поза человека, который отчаянно пытается удержать вместе осколки собственного разума. Он не стал спрашивать, как Рен себя чувствует. Он не повернул головы. Вместо этого он задал тот самый вопрос, от которого Рен отчаянно надеялся укрыться в тумане лекарств и усталости. — Рен. — Голос Какаши был хриплым, до неузнаваемости усталым, но в мёртвой тишине палаты он прозвучал как треск льда под ногами. — Техника Бога Смерти всегда забирает душу в качестве платы. Шинигами не заключает сделок. Но ты здесь. Живой. Что на самом деле произошло на той крыше? Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Рен сглотнул. Он хотел солгать. Хотел выдать заученную, холодную усмешку, бросить очередную колкость. Но они были одни. И проклятый протокол «Душевной Уязвимости» с безжалостной точностью хирурга вскрыл его оборону, обнажив дрожащие, кровоточащие нервы. — Я… — он отвёл взгляд в сторону, уставившись на безликую белую стену, — я не помню. Правда. Был всплеск чакры… а потом я очнулся здесь. Голос дрожал. Ложь была жалкой, неубедительной, и он сам это понимал. Какаши долго молчал. Так долго, что тишина стала почти физически ощутимой, тяжёлой, как могильная плита. Когда он заговорил снова, его голос был холодным и до боли усталым. — ...Понятно. И в этом единственном слове было столько разочарования, столько выстраданной горечи, что она казалась острее любого куная. Это было не обвинение. Это был вердикт. Звук того, как последняя хрупкая нить доверия, натянувшаяся между ними, с тихим звоном лопнула. Дверь палаты распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В проёме, задыхаясь, стояла Сакура. Её волосы были в беспорядке, а в глазах плескалась паника. — Сенсей! Рен-сан! Саске... он услышал про Итачи! Он побежал за ними! Воздух в комнате будто застыл. Хрупкая, болезненная откровенность, повисшая между двумя койками, разбилась вдребезги. Протокол «Душевной Уязвимости» схлопнулся. Рен почувствовал, как что-то тёплое и живое внутри него снова покрывается коркой льда. Какаши дёрнулся, пытаясь рывком сесть, но тело его не послушалось. Последствия  Гендзюцу ударили с новой силой. Он лишь смог приподняться на локтях, прежде чем бессильно рухнуть обратно на подушку. Его кулак с глухим стуком ударился о матрас. Беспомощность исказила его черты гримасой ярости. В этот момент Рен перестал думать. Он просто действовал. Игнорируя протестующий стон мышц, он рывком сел на кровати. Тепло эликсира вспыхнуло в венах, на несколько часов даруя ему украденную силу. Он поднялся на ноги и повернулся к Какаши. Их взгляды встретились. В сером глазу джоунина больше не было ни подозрений, ни разочарования. Лишь чистая, животная тревога. Страх. Не за себя. — Не волнуйся, сенсей, — голос Рена снова стал холодным и колючим, привычная броня с лязгом встала на место. Он бросил на Сакуру быстрый, ухмыляющийся взгляд. — Я присмотрю за твоей ... проблемой. Не могу же я позволить ему умереть до того, как он вернёт мне долг за Лес Смерти. Слова были жестокими, расчётливыми и абсолютно лживыми. Но действие было правдой. Не дожидаясь ответа, он выпрыгнул в открытое окно, исчезая в лабиринте городских крыш. Ему вслед, с соседней койки, донёсся отчаянный, сорвавшийся крик Какаши — уже не приказ, а почти мольба. — Идиот! Вернись сейчас же! Он кричал не вслед циничному джоунину. Он кричал вслед тому сломленному человеку, которого видел всего минуту назад. Но тот уже снова спрятался за своей маской. Секунду Какаши лежал неподвижно, глядя в потолок. Его дыхание сбилось, грудь жгло. Чёрт… я снова не успел. Если он сломается окончательно, я себе этого не прощу . Он резко повернул голову к Сакуре. Голос был резкий, почти сорвавшийся: — Найди Гая. Срочно. Передай — пусть отправляется за Реном. Немедленно. Сакура, бледная, но собранная, кивнула и выскочила в коридор. Дверь хлопнула. Какаши закрыл глаз, сжав кулак на груди. Не дай ему погибнуть, Гай. Я сам ещё не готов потерять его. Воздух свистел в ушах. Крыши Конохи превратились в размытый, серый поток под ногами. Рен не бежал — он летел, ведомый украденной силой. Эликсир, купленный за кровь и отчаяние, горел в его венах, превращая боль в тупое, далёкое эхо. Это было обманчивое тепло, ложь, которую тело приняло за правду. Он знал, что каждая секунда этого временного исцеления будет оплачена с процентами, когда счёт предъявят. Но сейчас это не имело значения. В его голове был хаос. Не паника, а холодный, звенящий гул работающего на пределе механизма. Он бежал не просто за Саске. Он бежал навстречу человеку, который одним взглядом сломал Какаши. Человеку, чей Шаринган был не просто инструментом, а фундаментальным законом природы, искажающим саму реальность. Он не мог победить. Он мог лишь вмешаться. И для этого ему нужно было оружие, способное выстоять против бога. «Система», — мысль была не просьбой, а приказом, высеченным из чистого отчаяния. — «Мне нужно что-то против шарингана. Против гендзюцу. Немедленно». Тишина в ответ длилась ровно столько, чтобы нервы натянулись до предела. А затем в его разуме раздался знакомый, ядовито-весёлый голос, полный неприкрытого наслаждения его беспомощностью. [СИСТЕМА]: «О, какой сообразительный. Думаешь, я раздаю защиту от божественных техник, как конфеты на празднике? Есть один вариант. Но он дорогой. И с побочными эффектами, которые тебе очень не понравятся». Рен стиснул зубы, перепрыгивая через широкий пролёт между зданиями. «Показывай». Интерфейс вспыхнул перед его внутренним взором, холодный и клинический. [ПРОТОКОЛ «ОТЛОЖЕННАЯ БОЛЬ»] --------------------------------- Стоимость: 500 Очков Выживаемости Описание: Блокирует внешнее ментальное воздействие класса S на период 10 минут. Создаёт временный ментальный барьер, непроницаемый для техник, основанных на иллюзии и контроле разума. ВНИМАНИЕ: После окончания действия протокола, весь полученный и заблокированный ментальный урон будет нанесён пользователю единовременно. РИСК: Необратимое повреждение психики. Каскадный сбой личности. Кома. --- Пятьсот очков. Половина всего, что он заработал, рискуя жизнью на той проклятой крыше. Десять минут отсрочки. И цена — возможно, собственный разум. «Цена за обещание», — пронеслось в его голове. Он не колебался ни секунды. «Покупаю». [СИСТЕМА]: «Принято. Ах да, чуть не забыла. Они в старой гостинице “Тихий Пруд” на окраине соседнего города. Считай это бесплатным бонусом. Не люблю, когда мои игрушки ломаются раньше времени». Рен почувствовал, как в его разуме что-то щёлкнуло. Это был не прилив силы, а наоборот — будто что-то тёплое и живое отгородили ледяной стеной. В голове воцарился чужеродный, неестественный покой. Он больше не чувствовал страха. Только холодный, безжалостный расчёт и тиканье невидимого таймера, отсчитывающего десять минут до расплаты. Он изменил направление, превратившись в тень, скользящую к точке  назначения. К гостинице, где брат пришёл судить брата. Старая гостиница пахла сырым деревом и дождём, который так и не пошёл. Тишина в длинном, тускло освещённом коридоре была неправильной, плотной, как вода на большой глубине. Она глушила звуки шагов, впитывала дыхание. Они были там, в конце коридора, застывшие в жуткой, безмолвной сцене. Кисаме, с мечом Самехада на плече, был похож на скалу, перегородившую проход. Он не двигался, но сама его масса, казалось, искривляла пространство. Перед ним, сдерживая рвущегося вперёд Наруто, стоял Джирайя. Его лицо, обычно скрытое за маской весёлого извращенца, было твёрдым и серьёзным, как у человека, смотрящего в лицо старым врагам. Но Рен едва замечал их. Его взгляд был прикован к тому, что происходило дальше. Итачи Учиха прижимал своего брата к стене. Он не прилагал усилий; Саске просто висел в его хватке, беспомощный, как сломанная кукла. Его лицо было искажено смесью ненависти, страха и какой-то ужасной, извращённой надежды. А в глазах Итачи, алых и бездонных, медленно вращались три томоэ, собираясь в новый, смертоносный узор. Время замедлилось, превратилось в густой, тягучий сироп. Рен видел, как губы Итачи беззвучно шевелятся, формируя одно-единственное слово. Одно слово, способное разрушить разум. «Обещаю. Он не пострадает». Слово, данное другому раненому человеку в тишине больничной палаты, эхом пронеслось в его голове. Это было глупо. Нелогично. Самоубийственно. В тот момент, когда Итачи должен был погрузить его в иллюзию кошмара, Рен сорвался с места. Он не был молнией. Он был просто отчаянием. Пространство коридора он преодолел в один рваный, отчаянный рывок. В его руке, потрескивая вспыхнуло Лезвие Молнии. Он не целился в сердце. Не целился в горло. Его удар был точным, как укол хирурга, и направлен не на Итачи, а на ту руку, что держала Саске за горло. Итачи среагировал мгновенно. Глаза гения Учиха видели всё. Он мог бы уклониться. Мог бы контратаковать. Но он выбрал третье — он отпустил Саске, отдёргивая руку за долю секунды до того, как синяя молния вспорола воздух. Раздался сухой треск и шипение горящей плоти. Рен промахнулся, но его атака всё же достигла цели. На предплечье Итачи остался глубокий, дымящийся порез, опаливший край его плаща. Саске мешком рухнул на пол, его глаза были пустыми, лишёнными сознания. — Рен! — выкрикнул Наруто, его голос был смесью шока и облегчения. Но облегчение было преждевременным. Итачи медленно повернул голову. На его лице не было ни боли, ни удивления. Лишь холодный, аналитический интерес. Он посмотрел на свою раненую руку, затем на Рена. — Ты становишься утомительным, — сказал он, и его голос был тихим, почти безразличным. Он двинулся вперёд. Не быстро. Не угрожающе. Просто неотвратимо. Рен не успел отступить, как оказался прижат к стене. Хватка на его горле была лёгкой, но железной. Алые глаза заглянули ему прямо в душу. — Тебе, гляжу, надоело жить. Рен почувствовал, как чужая воля пытается проникнуть в его разум. Мир начал искажаться, цвета поплыли, звуки утонули в вязком, белом шуме. Это было похоже на падение в бездну. Но дна не было. Холодная, искусственная стена, возведённая Системой, выдержала. Протокол «Отложенная Боль» работал. На губах Рена расцвела кривая, ядовитая усмешка. — Что такое, гений клана Учиха? — прохрипел он, чувствуя, как нехватка воздуха смешивается с эйфорией отчаянного блефа. — Не можешь справиться с простым гендзюцу? Какая жалость. Впервые за всё это время маска Итачи дрогнула. Его глаза на долю секунды расширились от чистого, незамутнённого изумления. Он посмотрел внимательнее. И увидел. На шее Рена, под его пальцами, пульсировала знакомая, тёмная вязь Проклятой Печати. — Значит, слухи правдивы, — прошептал Итачи, его голос был уже не безразличным, а полным хищного любопытства. — Ты тот, кто получил метку Орочимару вместо Саске. Тот, кто выжил после техники Бога Смерти. И вот ты снова здесь, рискуешь жизнью ради него. Что это? Безрассудство? Или что-то ещё? — Нет, — фыркнул Рен, наслаждаясь этим крошечным, невозможным мгновением, когда он смог сбить с толку самого Итачи Учиху. — Всё гораздо проще. Мною движет чистый эгоизм и желание жить. Он наклонился чуть ближе, насколько позволяла хватка, его шёпот был предназначен только для ушей Итачи, острый и ядовитый, как игла. — Знаешь, Учиха, каких людей я презираю больше всего? Тех самоувереннных ублюдков, что ломают жизни близких, прикрываясь “благими намерениями”. Они думают, что спасают, но на деле лишь погружают их в ещё больший ад. Очень... наивно. Маска Итачи треснула. Всего на мгновение, но Рен это увидел. В его глазах промелькнула неподдельная, глубокая боль. Слова, брошенные чужаком, попали точно в цель, в ту самую рану, которую он так тщательно прятал от всего мира. Это мгновение, хрупкое, как стекло, было разбито без предупреждения. Зелёная тень сорвалась с потолка, приземлившись между ними с такой силой, что пыль поднялась столбом. Майто Гай. Он не улыбался. Не кричал о силе юности. Он просто стоял в боевой стойке, его тело было напряжено, как сжатая пружина, а взгляд — твёрдым и холодным, как сталь. Он прибыл по зову, который никто не произносил вслух, посланный человеком, который не мог прийти сам. Итачи вздохнул. Не раздражённо, а скорее устало, как человек, чей тщательно выстроенный план окончательно пошёл прахом. Он отпустил Рена, отступая на шаг назад. Атмосфера в коридоре изменилась. Это больше не было личной дуэлью. Это была черта, которую Акацуки не могли пересечь без боя, на который у них не было ни времени, ни приказа. — Уходим, — бросил Итачи через плечо Кисаме, который уже начинал нетерпеливо скалиться, предвкушая схватку. — Что? Снова уйдём просто так? — Кисаме метнул в его сторону непонимающий взгляд. — Мы же только начали веселиться… — У нас нет на это времени, — в голосе Итачи не было ни раздражения, ни просьбы. Он повернулся к Рену, и его взгляд был долгим и сложным. В нём было уже не просто любопытство, а что-то похожее на неохотное уважение, смешанное с холодным анализом. Словно он увидел на доске новую, непредсказуемую фигуру, которая одним ходом спутала всю партию. — Ты очень интересен, Рен-сан, — его голос был тихим, почти гипнотическим. — До встречи. Я уверен, она наступит очень быстро. Он бросил последний, мимолётный взгляд на лежащего без сознания Саске. — Заботься о нём лучше. В следующий раз я не буду так милостив. Он исчез оставив лишь эхо сказанных слов. Кисаме, стиснув зубы от досады, с неохотным рычанием последовал за ним. Через секунду коридор опустел. Тишина, которая наступила, была оглушительной. — Ты снова всех спас, пацан, — Джирайя подошёл к Рену, его голос был непривычно тихим. — Но ты играешь с огнём, который может сжечь тебя дотла. Будь осторожен. Рен лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Адреналин отступал, уступая место нарастающему гулу в голове. Десять минут почти истекли. Джирайя отвернулся от Рена и кивнул Гаю, который уже поддерживал бессознательного Саске. Его голос снова стал твёрдым, как у командира, не терпящим возражений. — Забери их в госпиталь. Нам не стоит надолго задерживаться. Гай коротко кивнул в ответ, его лицо было необычайно серьёзным. Джирайя взвалил на плечо всё ещё ошорашенного  Наруто. — Нам пора. Наруто словно придя в себя посмотрел на бессознательное тело Саске, потом на Рена, который едва держался на ногах, опираясь о стену. Его лицо, обычно такое живое и шумное, стало серьёзным. В его глазах мелькнула та самая решимость, что Рен видел уже не раз. Он молча, одними глазами, дал клятву — стать сильнее. Чтобы больше никогда не быть беспомощным зрителем. Они ушли. Гай остался один с двумя шиноби, лежащими на полу коридора. Он тяжело вздохнул и, с лёгкостью, которая не вязалась с его массивной фигурой, взвалил их на плечи. «Ты должен набраться сил, Рен, — подумал он, глядя на бледное лицо парня. — Потому что, когда ты очнёшься, боюсь, Какаши тебе этого так просто не простит». Мир для Рена исчез не сразу. Сначала он поплыл, превращаясь в акварельный рисунок, размытый дождём. Тепло эликсира испарилось, словно его никогда и не было. Боль от ран, которые он так отчаянно игнорировал, вернулась с удвоенной, карающей силой. Рёбра горели огнём, плечо пронзила острая, ледяная боль. А затем рухнула ментальная плотина. Протокол «Отложенная Боль» перестал действовать. Волна чистого, концентрированного отчаяния — эхо гендзюцу Итачи — обрушилась на его разум. Это была не иллюзия. Это была тьма, которая не просто поглощала свет, а выжигала саму возможность его существования. Сознание треснуло. И сквозь трещины хлынули воспоминания. Вспышка. Он сидит на крыше. Тёплый вечерний ветер. Рядом — Какаши, без маски, с редкой, усталой улыбкой. Рука джоунина мягко опускается ему на голову, взъерошивая волосы. В этом простом жесте — столько спокойствия, столько доверия. Столько... дома. Мир рвётся. Деревня Дождя. Холодные, безжалостные капли. Джирайя лежит на земле, его дыхание — хриплый, прерывистый звук. Рен стоит рядом, парализованный ужасом, бессильный, неспособный сделать ни шагу, пока жизнь саннина угасает. Он ничего не смог сделать. Мир горит. Поле боя, выжженное дотла. Вспышка света от атаки Десятихвостого. Деревянные шипы, летящие прямо в Какаши, который уже не успевает увернуться. Собственное тело, движущееся без приказа, без мысли. Рывок вперёд. Ослепляющая, разрывающая боль, когда шипы пронзают его грудь. И последнее, что он видит, — это единственный, расширенный от ужаса глаз Какаши. Последнее, что он почувствовал, прежде чем сознание окончательно рассыпалось в прах, — это не боль. Это была цена обещания, которое он уже однажды выполнил. Дверь палаты распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и стерильный покой госпиталя был разорван в клочья. Майто Гай, больше похожий на зелёное стихийное бедствие, чем на человека, ворвался внутрь, неся на плечах два безвольных тела. — Медика! — его голос был не привычно-громким, а низким и полным сдерживаемой ярости. Внутрь тут же забежала медсестра, её лицо побледнело при виде новой картины разрушения. Её профессиональное негодование обрушилось на единственного пациента, который был в сознании. — Как вы вообще позволили ему уйти! — крикнула она, подбегая к Какаши. — Вам же было велено… Ах! А что с этим мальчишкой?! Она осеклась, увидев Саске и Рена, которых Гай уже осторожно укладывал на свободные койки. Она тут же бросилась к ним, её руки замелькали, проверяя пульс, дыхание, оценивая ущерб. Какаши, игнорируя её слова, попытался приподняться на локтях, его тело дрожало от напряжения. Но медсестра, разъярённая и напуганная одновременно, преградила ему путь. — Лежите! — приказала она. — Только попробуйте двинуться! Я позову врача! Она выскочила в коридор, оставив в палате густую, тяжёлую тишину. Какаши бессильно откинулся на подушку. Он сжал руки в кулаки так, что побелели костяшки, и с трудом выдохнул. Взгляд его скользнул по неподвижной фигуре Саске, затем задержался на Рене, и только потом он посмотрел на Гая. — Что произошло? — спросил он, и голос был хриплым от подавленных эмоций. Гай нахмурился, его лицо было непривычно серьёзным. — Когда я пришёл, всё уже закончилось. Саске ранен. У него сломана рука, трещины в рёбрах… но это всё. Рен успел вовремя. Саске не попал под его гендзюцу. Он сделал паузу, подбирая слова. — Однако сам Рен… я не знаю, как он вообще дошёл до гостиницы. Секунду назад он выглядел просто ослабленным, а потом… его раны словно открылись заново. Он рухнул, как подкошенный. — Гай потёр затылок, его взгляд стал задумчивым. — Но самое странное… Итачи смотрел на него. И Рен не выглядел так, будто погружён в иллюзию. Он даже отвечал ему. Последствия словно накрыли его с опозданием. Какаши закрыл глаз, отгораживаясь от сцены, от слов, от правды, которая была слишком болезненной. Он заставил свой разум, свой холодный, аналитический ум работать. Но логика разбивалась о глухую, иррациональную тревогу. «Что же ты натворил, Рен? Что ты такое скрываешь, что заставляет тебя снова и снова бросаться на клинок, предназначенный другому?» Врач, вошедший в палату, прервал его мысли. Он быстро и деловито склонился сначала над Саске, затем над Реном. — Хах, — выдохнул он, выпрямляясь. — Что ж, мальчишка Учиха будет в порядке. Все травмы внешние, мы их вылечим. Придётся ему какое-то время побыть на больничном, но ничего страшного. А вот ваш друг… — он посмотрел на Рена, и его лицо стало озабоченным. — Зажившие раны снова раскрылись, но у него поразительная регенерация, так что это излечимо. Однако его ментальное состояние… он подвергся мощнейшему гендзюцу. Скорее всего, он будет в коме какое-то время. Слова врача упали в тишину, как камни. Какаши посмотрел на Саске — физически сломленного, но спасённого. Потом на Рена — ментально разрушенного, но исполнившего своё обещание. Он вспомнил тот момент в палате. Циничные, почти жестокие слова Рена: «Не волнуйтесь, сенсей. Я присмотрю за вашей... проблемой. Не могу же я позволить ему умереть…» Обещание, данное не как клятва, а как раздражающая обязанность. Обещание, которое он выполнил ценой собственного разума. «Ты сдержал его, — пронеслось в голове Какаши, и мысль эта была острой, как осколок стекла. — Но почему, идиот, ты никогда не можешь пообещать мне, что сам тоже не пострадаешь?»