Игра в Коноху

Первым было ощущение холода. Не прохлада простыней, а холод сырого, мёртвого камня, впивающийся в спину сквозь тонкую ткань. Вторым — тишина. Густая, удушающая, в которой собственное дыхание казалось слишком громким. Наруто пришёл в себя резко и беспорядочно, словно его вырвали из кошмара. Он проснулся не на мягкой кровати гостиницы, а на сером бетонном полу. Вокруг была почти абсолютная тьма, лишь тонкая полоска света пробивалась из-под тяжёлой металлической двери. — Эй! — голос сорвался, глухой и чужой в этой давящей тишине. — Меня кто-нибудь слышит?! Где я, чёрт возьми, даттебаё?! Где бабуля Цунаде и Старик-извращенец?! Ответа не было. Паника, холодная и липкая, начала подступать к горлу. Он был один. В запертом помещении. Его похитили. Наруто, может, и был не самым сообразительным, но он точно не был дураком. В его голове была лишь одна фигура, достаточно коварная и безжалостная для такого хода. — Орочимару! — крикнул он, вскакивая на ноги и колотя кулаком в дверь. — Если ты слышишь, покажись! Будь мужиком, давай сразимся! Дверь не поддалась. Она была холодной и неподвижной, как могильная плита. Ярость вспыхнула, вытесняя страх. — Нужно что-то придумать! Он сложил печати. Комнату заполнили оранжевые вспышки — десяток теневых клонов, которые с яростным рёвом обрушились на дверь. Удары сыпались градом, но металл даже не дрогнул. — Тогда так! Настоящий Наруто отскочил назад, в его ладони начал скручиваться вихрь воющей чакры. Расенган! Он с диким криком врезался в дверь. Бум. Удар был глухим, разочаровывающим. Техника, способная пробить скалу, оставила на двери лишь едва заметную вмятину, окружённую потрескивающими символами печати. Тюрьма была построена с учётом его силы. Клоны исчезли. Наруто тяжело дышал, опираясь руками о колени. Сотня разных попыток. Нулевой результат. Он осел на пол, чувствуя, как бессилие снова уступает место страху. В этот момент раздался сухой щелчок замка. Дверь приоткрылась, и в проёме, залитый светом коридора, стоял Кабуто. Он держал в руках поднос с дымящейся миской рамена. Его улыбка была вежливой, а взгляд за стёклами очков — абсолютно пустым. — И чего ты расшумелся? — его голос был ровным, почти скучающим. — Ешь и не кричи. Уши болят от твоих бессмысленных воплей. — Ах ты, ублюдок! Наруто взорвался. Он рванулся вперёд, но Кабуто даже не сдвинулся с места. Он просто выставил руку, схватил Наруто за запястье и с ленивой лёгкостью отшвырнул его обратно к стене. — Ешь, — повторил он, ставя миску на пол. — И не действуй на нервы. Наруто вскочил на ноги, игнорируя боль. — Зачем вы это делаете?! Это поступок труса! Если хочешь драться, дерись честно, а не используй грязные трюки! Кабуто устало вздохнул, поправляя очки. — Наруто-кун, твои детские представления о чести наводят тоску. Как только твои дружки приведут нам Рена, Орочимару-сама непременно тебя отпустит. А пока — изволь не доставлять проблем. Наруто замер. Слова Кабуто доходили до него медленно, словно пробиваясь сквозь вату. Рена? Обменяв его... на меня? — Что?! — он подался вперёд, его голос сорвался от возмущения. — Вы хотите получить Рена в обмен на меня?! Да ничего у вас не получится! Какаши-сенсей, Старик-извращенец и бабуля Цунаде ни за что на такое не пойдут! Кабуто рассмеялся. Не громко, а тихо, почти про себя, и от этого смех казался ещё более ядовитым. — Как наивно, — сказал он, глядя на Наруто как на любопытное, но глупое насекомое. — Ты действительно думаешь, что один шиноби, пусть и немного особенный, имеет для деревни большее значение, чем джинчуурики Девятихвостого? Ты наивный идиот, Наруто-кун. Вот увидишь. Твоя драгоценная деревня продаст Рена, не колеблясь ни секунды. Он закрыл дверь, больше ничего не сказав. Наруто стоял, сжав кулаки. Его переполняла злость и ледяное, удушающее чувство несправедливости. Он не мог согласиться ни с выводами Кабуто, ни с их методами. Но самое страшное… где-то в глубине души, в том тёмном уголке, где жили его детские страхи, шевельнулся червячок сомнения. Что, если… что, если этот очкастый ублюдок прав? Он с силой тряхнул головой, отгоняя эту мысль. — Ну держись, ублюдок, — процедил Наруто сквозь зубы, глядя на нетронутую миску рамена. — Клянусь, когда я выберусь отсюда, я хорошенько начищу твою рожу.

***

Какаши вышел из палаты, дверь за ним тихо закрылась, и щелчок замка прочертил финальную черту между ними. Он прислонился к холодной стене коридора, на мгновение прикрыв глаз. Ярость и отчаяние Рена всё ещё звенели в ушах, смешиваясь с эхом его собственного, беспомощного приказа. Он не успел сделать и шага. Две фигуры, до этого стоявшие в тени дальше по коридору, отделились от стены и преградили ему путь. Сакура и Саске. Они ждали. — Нет, — сказал Какаши, прежде чем они успели открыть рот. Голос был глухим, лишённым всякой интонации. — Просто нет. — Но, Какаши-сенсей! — в голосе Сакуры не было привычной робости. Была сталь. — Как мы можем оставаться в стороне?! Наруто... его похитили! Какаши устало вздохнул. Он должен был догадаться. В Конохе секреты и трагедии распространялись быстрее, чем лесной пожар. Его взгляд скользнул мимо Сакуры и нашёл Саске. Тот стоял, скрестив руки на груди, его лицо было непроницаемой маской, но в том, как напряглись его плечи, читалась вся буря, бушевавшая внутри. — Ты тоже хочешь пойти? — тихо спросил Какаши. — Значит, тебя всё же волнует спасение Наруто. Саске отвернулся, его взгляд впился в стену. — Мне всё равно, что с ним будет. — Слова были холодными, как лёд, но он не смог остановиться. — Орочимару с самого начала был нацелен на меня. Значит, это моя битва. Я не могу не участвовать. Он сделал паузу, и следующее признание вырвалось из него с таким трудом, словно он выплёвывал осколки стекла. — К тому же... этот идиот Рен. Он спас меня. Дважды. Слово «спас» Саске произнёс с неприкрытой злостью, с раздражением на самого себя. — Так что я не могу оставаться у него в долгу. — Мы ведь команда! — Сакура сделала шаг вперёд, её кулаки сжались. — Вы ведь сами нас учили! «Те, кто бросают друзей — мусор»! Мы не можем сидеть в Конохе, пока кто-то из нашей команды в опасности! — она упрямо уставилась на Какаши, и в её глазах не было слёз, только отчаянная решимость. — И дело не только в Наруто! Рен — он тоже стал частью нашей команды. Это были не просто слова. Это было его собственное кредо, превращённое в оружие и направленное ему прямо в сердце. Какаши устало, обречённо вздохнул. Они победили. Он посмотрел на них — по-настоящему посмотрел. На Сакуру, которая больше не была наивной влюблённой девочкой, а стала шиноби, готовым сражаться за своих. На Саске, который, прячась за стеной гордости и мести, всё же не мог бросить тех, кто стал ему близок. И отчасти, он знал, в этом была и заслуга Рена. Того самого Рена, который сейчас лежал в палате за его спиной, сломленный и одинокий. Он понял, что они не отступят. Лучше взять их с собой, под присмотром, чем оставить здесь, зная, что они всё равно пойдут следом, ослушавшись приказа и навлекая на себя ещё больше проблем. — Хорошо, — выдохнул он, и это слово прозвучало как признание поражения. — Но вы будете держаться позади. И будете строго подчиняться всему, что вам говорят. Ясно? Сакура с благодарностью кивнула, её плечи наконец расслабились. — Спасибо, сенсей. Мы не подведём. Саске лишь молчаливо, коротко кивнул, но в его глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на уважение. «Они действительно выросли», — подумал Какаши, чувствуя, как на его плечи ложится ещё больший, почти невыносимый груз. «Именно поэтому, — мысленно добавил он, и эта мысль стала его безмолвной клятвой, — я не могу подвергать опасности ни их, ни Рена».

***

Тишина в палате не казалась спасением. Она была вязкой, удушающей, пропитанной запахом антисептиков и невысказанных слов. Рен сидел на краю кровати, глядя на свои руки. Они больше не дрожали. Тело, благодаря лечению Цунаде и его собственной аномальной регенерации, почти полностью восстановилось. Но внутри… внутри всё ещё гудел холодный, тревожный гул. Он думал о Какаши. О той стене, что снова выросла между ними, холодной и непробиваемой. О пустом, мёртвом взгляде, которым тот проводил его вчера. О приказе, брошенном с такой ледяной отстранённостью. Он пытался найти логику, оправдание, но разум упирался в глухую стену чужой боли, которую он не мог ни понять, ни измерить. «Что с ним происходит?» — мысль была навязчивой, как зуд под кожей. — «Сначала тот странный сон… потом эта стена… Он ведёт себя так, будто я… будто я уже мёртв для него». — Итак, признавайся, в чём дело? — не выдержав, прошептал Рен в пустоту палаты, обращаясь к единственному собеседнику, который всегда был рядом. — С ним что-то не так! Ты же всё видишь. Ответ Системы был обманчиво-беззаботным, словно она листала журнал, пока мир вокруг горел. [СИСТЕМА]: «Мм? Мне кажется, всё как обычно. Эмоциональные качели, скрытые травмы, стоическое молчание… Классический Хатаке. Может, тебе просто показалось?» — Не ври! — мысленно закричал Рен, сжимая кулаки. — Я чувствую это! Что-то изменилось! После того сна… он другой! [СИСТЕМА]: «Ох, какая проницательность. Возможно. А возможно, тебе просто стоит меньше рефлексировать и больше думать о деле», — голос Системы мгновенно стал холодным, деловым. — «Сейчас это совершенно не то, о чём ты должен переживать. У тебя впереди увлекательная встреча с твоим не очень дружелюбным и не особо адекватным фанатом, жаждущим заполучить твоё тело в качестве первоклассного сосуда. Странное поведение Какаши — это проблема десятого порядка важности по сравнению с перспективой стать марионеткой Орочимару». Рен устало закатил глаза. Система, как всегда, была безжалостно права. У него не было времени на лишние размышления, на попытки разгадать очередную загадку в душе Какаши. Впереди маячила реальная, смертельная угроза. Он решительно поднялся с кровати. Тело слушалось почти идеально — эликсир и лечение Цунаде сделали своё дело. Чакра тоже была почти в норме. Ментальное состояние… оно всё ещё напоминало минное поле, готовое взорваться от любого неосторожного шага. Но с этим уже ничего не поделаешь. Он начал разминать мышцы — плавно, методично, возвращая телу забытое ощущение готовности. Каждый выпад, каждый блок был не просто движением, а безмолвной клятвой: он не сдастся.

***

Какаши стоял на ветке дерева напротив госпитального окна, скрытый густой листвой. Он видел, как Рен двигается в палате — резкие, отточенные движения, полные сдерживаемой энергии. «Вечно куда-то спешит. Вечно к чему-то готовится», — пронеслось в его голове с горькой усмешкой. Чужие воспоминания, чужая боль, чужая смерть — всё это теперь жило в нём, переплетаясь с его собственными призраками. Он видел ту решимость, с которой Рен бросился под удар, предназначенный ему. И это знание было невыносимо. «Как же мне тебя защищать, если ты так отчаянно сопротивляешься самой идее быть защищённым? Как уберечь тебя от смерти, если ты сам её не боишься?» — Что такое? Волнуешься? Голос за спиной был тихим, но Какаши всё равно вздрогнул. Он обернулся. На соседней ветке, скрестив руки на груди, стоял Джирайя. Его лицо было серьёзным, лишённым обычной маски весёлого отшельника. — А, Джирайя-сама, это вы, — Какаши вернул на лицо привычное безразличие. — Просто… наблюдаю. Чувствую себя тревожно перед миссией. Орочимару… — он запнулся, подбирая слова. — Почему он так одержим Реном? Что в нём такого особенного? Джирайя усмехнулся, но смех вышел безрадостным. — Орочимару всегда привлекали сосуды с потенциалом. Сильные, необычные, способные вместить его амбиции. А Рен… — Саннин посмотрел на окно палаты, его взгляд стал задумчивым. — Он определённо такой. Выжил после Шики Фуджин, носит метку, сражается как демон… Он — аномалия. Идеальная добыча для змея. Какаши устало вздохнул, проводя рукой по волосам. Каждое слово Джирайи лишь подтверждало его худшие опасения. Саннин хлопнул его по плечу — жест был дружеским, но тяжёлым, как напоминание об общей ноше. — Тебе стоит отдохнуть, Какаши. Завтра отправляемся в путь. Нам понадобятся все силы. Какаши молча кивнул, глядя на окно, за которым двигалась тень человека, ставшего его главной тревогой.

***

Утро было холодным, несмотря на восходящее солнце. У главных ворот Конохи собралась напряжённая группа. Джирайя, Какаши, Рен… и рядом с ними, молчаливые, но решительные, стояли Сакура и Саске. Их присутствие было не просто знаком поддержки — оно было заявлением. Они были командой, и они не собирались оставаться в стороне, когда двоих из них отправляли в пасть змея. Перед ними, прямая и несгибаемая, стояла Цунаде. Ноша Пятой Хокаге уже легла на её плечи невидимым, но тяжёлым грузом. Её взгляд нашёл Рена. — Пацан, — её голос был твёрд, как сталь, но в нём слышалось нечто большее, чем просто приказ. Уважение? Надежда? — Ты выжил после Шики Фуджин. Ты пережил метку Орочимару. Выживи и в этот раз. Это приказ. Как твоего Пятого Хокаге. Рен встретил её взгляд прямо. На его губах появилась кривая, усталая усмешка. — Постараюсь не разочаровать вас… Хокаге-сама. Какаши шагнул вперёд. В его руке был стандартный подсумок шиноби, наполненный оружием — кунаи, сюрикены, взрывные печати. Он молча протянул его Рену. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Холодная кожа перчатки Какаши и тёплая, живая кожа Рена. Электрический разряд — не от техники, а от чего-то иного — пробежал между ними. Они оба резко отдёрнули руки, так и не подняв глаз друг на друга. Сакура, стоявшая рядом, невольно сжала кулаки, её сердце пропустило удар от этой странной, почти интимной неловкости между двумя джоунинами. Саске же лишь едва заметно сузил глаза, его взгляд стал ещё холоднее, словно он увидел в этом мимолётном касании очередное подтверждение той слабости, которую презирал. Но в этом простом, неуклюжем жесте был целый безмолвный диалог. Какаши передавал не просто оружие. Он передавал ответственность, которую больше не мог нести один. Рен, принимая подсумок, чувствуя его знакомый вес на поясе, принимал и эту ношу. Бремя чужого страха и своей собственной, невозможной миссии. — Пора, — глухо сказал Джирайя, прерывая затянувшуюся тишину. Группа развернулась. Пять фигур — легендарный Саннин, гениальный Копирующий ниндзя, мальчишка-аномалия и двое его упрямых, повзрослевших учеников — шагнули за ворота, навстречу неизвестности. Цунаде осталась стоять одна, глядя им вслед. Она подняла голову к небу, где уже разгорался новый день. «Орочимару… — подумала она, и её губы сжались в тонкую, безжалостную линию. — Ты снова проиграешь. И эти дети… они снова станут причиной твоего падения».