Семь смертных объятий

Утро было туманным, серым, будто само небо укутало церковь. В воздухе витал запах ладана. Священник Сато — высокий и сдержанный — пришёл пораньше в церковь, чтобы привести всё в порядок для молитвы.Также он любил тишину храма — это была одна из причин его раннего прихода. Священнику нравилась эта атмосфера: пустые лавки будто ждали душ, которых ещё не коснулось милосердие. Он проходил между ними с тряпкой, вытирая пыль с фигур ангелов, наблюдавших за ним с равнодушным величием. Он не знал, что уже в этот момент за дверями пряталась тень — с тяжёлым дыханием, с пронзительными глазами, следящими за каждым движением. Шин Тсукими. Он давно перестал молиться Богу. Его молитва давно имела имя: Кай Сато.Каждое движение того — как щёлкают пальцы при закрытии Библии, как скользит голос в проповеди — вонзались в Шина, как иглы желания. Он знал расписание Сато до мелочей: когда он чистит алтарь, когда пьёт чай, когда уходит с вечерней службы. Сегодня Шин пришёл с рассветом. Он не хотел упустить ни секунды. — О, Шин? — Кай удивился, подняв взгляд. — Ты с самого утра здесь? — Я… очень ждал этой молитвы, — ответил тот, пряча хитрую улыбку. — Хотел помочь, если можно… Он склонил голову так набожно, что Кай не заметил в его жесте скрытого смысла. Пока они убирались, Шин будто случайно касался его руки, плеча, края рясы. Он объяснял это «жаром души», ведь «от вас, отец Сато, словно исходит свет». Кай не знал, как реагировать: то ли смутиться, то ли принять это как проявление благодарности.Он выбрал первое. Но Шин не спешил останавливаться. Он заметил, как у Кая дрожат пальцы, когда он протирал деревянный крест. И тогда он предложил: — Может, перед молитвой… выкурим немного конопли? Тсс. Это принёс мой приятель. Сказал, помогает… приблизиться к небесам. Кай, уставший и смущённый, кивнул. Это была ошибка. Или, может, единственный верный шаг… Они сидели на каменных ступенях, спиной к церковным вратам. Когда они выжигали каннабис, между ними собрался дым — сладковатый, плотный, почти вязкий. Голова шла кругом. Параллельно с эффектом они болтали по душам, и вдруг Тсукими начал аккуратно намекать на интим с ним. Кай понял намёк. Он закрыл глаза и со вздохом просил оставить это на потом, ибо молящиеся уже собрались в храме и пора начинать молитву. Молитва началась.Шин не мог сосредоточиться — он путался в словах, потому что засматривался на Кая и всё не мог дождаться, когда тот воплотит с ним тот самый грех, о котором Шин так старательно намекал Каю. Во время происходящей молитвы Каю стало плохо. Он прервался на полуслове. Молитвенники тревожно переглянулись. — Простите. Я… Я попрошу, чтобы кто-нибудь заменил меня. Он вышел, шатаясь. Шин увидел в этом возможность — и он по-тихому ушёл со службы. Сато сидел на крыльце. Шин присел рядом. — Священник Сато, вы в порядке? — Тсукими?.. Почему ты не на молитве? — Я заметил, что с вами что-то не так. Я волнуюсь! — После выкуренного косяка Бог наказал меня плохим самочувствием. Я переживаю, что не могу нормально провести молитву… А ведь преданные люди пришли сюда из-за неё. — Священник Сато, не переживайте. Сейчас вы отдохнёте и вернётесь на службу. — На самом деле я пришёл сюда не только из-за того, что волнуюсь за вас, а потому что моя молитва — это вы. Кай не ответил. Он чувствовал себя осквернённым и желанным одновременно. Он был священником, но впервые в жизни— человеком. — Ты когда-нибудь чувствовал, будто Бог говорит с тобой… не словами, а руками других людей? — вдруг спросил Шин, будто невзначай. — Что ты имеешь в виду? — Сато кашлянул, чувствуя, как разум наполняется не молитвами, а чем-то туманным. — Я имею в виду… — Шин придвинулся ближе, — что, может, Бог и есть в прикосновении. В взгляде. В том, как сердце стучит, когда рядом кто-то… важный. Тсукими взял Кая за руку и посмотрел в его божьи глаза. Шин притянул его к себе, чтобы тот не отодвинулся, держа длинноволосого за талию.Свободной рукой он убрал прядь волос с лица Кая, дабы полностью увидеть лицо своего объекта обожания. Кай ни чуть не пытался отстраниться, а наоборот — он хотел этого. Тсукими манила близкая связь Сато с Богом. Их тела дрожали, сердце било так сильно, что, казалось, его можно было услышать. Кай не знал, что делать — продолжить или отстраниться, ведь всё зашло дальше обычного разговора. Пока он витал в раздумьях, смелый Шин приблизился к его лицу и нежно поцеловал его в лоб. Это было олицетворением первого смертного греха — гордыни. Следом за поцелуем в лоб Шин поцеловал Кая в губы — похоть, в шею — зависть, в грудь — чревоугодие, чуть ниже — алчность, в запястье — гнев, в саму душу — лень. Он словно сделал глоток святой воды — этого было достаточно, чтобы внутри всё вспыхнуло. Шин невзначай напомнил Каю про его обещание об интиме. Кай смутился от такого, но Шин напомнил, что не сдержать обещание — это грех. Будто Бог повелел — и он согласился на эту авантюру. — Что, прям здесь? — спросил Кай. — Почему ты решил заняться этим на самом видном месте — на крыльце? — У нас мало времени до того, как молитва закончится. Мы успеем, если начнём сейчас, — ответил голубоволосый грешник. Доски под ногами скрипнули, когда Кай прижал грешного Шина к колонне. Воздух наполнился ароматом церковных свечей, вперемешку со сладким запахом конопли, коим пропахла их одежда. Шин немного нервничал, но его успокаивала лишь одна мысль — что он станет ближе к Богу и к своему объекту любви. По его телу пронеслись мурашки, когда Кай проскользнул пальцами под его рваную рясу, оголяя живот и бёдра. Они не срывали одежду — они раскрывали души. Наконец, когда всё нужное было снято с тела Шина, Кай достал свой длинный, как крест, член. В глазах Тсукими он сиял ярче, чем любые бриллианты. Кай поднял Шина на руки, держа его за ляжки. Он нежно вошёл в так называемый «ад» — анус Шина, — чтобы осветить его своим светом. Шин пытался сдерживать стоны — ведь они были на крыльце, да и рядом шла молитва. Но у Шина плохо получалось молчать — из его рта проскальзывали стоны. Он пренебрёг тем, чтобы называть Сато священником, и обошёлся милым: — Каюшка… — Каюшка, быстрее… Осталось две минуты до окончания службы! Сато прибавил темп, и в небесном объятии они достигли оргазма. Они сидели, обнявшись, под тенью церковной арки. Шин курил остаток косяка и гладил пальцами запястье Кая. — Мне стыдно… — пробормотал тот. — Я грешен. — Ты жив. Вот и всё. Бог дал тебе душу не для того, чтобы ты её прятал под рясой. — А если всё, что мы сделали — ошибка? — Тогда это была самая красивая ошибка в моей жизни, — улыбнулся Шин. — Надеюсь, теперь ты доволен… — Я очень доволен, что ты наполнил меня своим светом изнутри… Теперь я стал ближе к Богу благодаря тебе, — радостно воскликнул Шин. — Разве не это твоё искупление перед Богом? То, что ты излечил мою грешную душу? — Хммм… Ну, в таком случае, думаю, я и вправду искупил свой грех, — едва договорил он, как Шин потянулся к нему за поцелуем. С этого дня Кай стал молиться иначе. Он говорил не только Богу, но и Шину. Он прекратил быть идеальным. Он начал быть настоящим. И каждый вечер они встречались вновь — в храме, в тени, среди запаха ладана и дыма. Семь смертных объятий… стали их обетом. После всего произошедшего они стали не просто наставниками — они стали воплощением любви.