Полевой цветок (моё обещание, данное тебе)

В каструме Кремносе тише, чем когда-либо за долгое время — гул чёрного течения угас за завесой вечной ночи, пусть лишь и на краткий миг посреди бесконечной битвы. В этой редкой тишине Мидеймос наконец-то расслабляется впервые, кажется, за всю свою бессмертную жизнь и прикрывает глаза. Он вздыхает, медленно и ровно, чувствуя, как в воздухе разливается приятный аромат знакомого масла. Словно согревающее, накинутое на поляну одеяло, где горячий янтарь поднимается над землей и металлом, тончайшие цветочные ноты наполняют воздух, а то, что безошибочно можно назвать ванилью, придает свою сладость останкам когда-то королевских садов. Титан Раздора не нуждается в подобной изысканной жизни, особенно когда в изобилии несгибаемый металл и твёрдый камень; кубки с багровой кровью, поднесенные его Клинку Ярости, и гимны, исполняемые над стенаниями жертвоприношений в честь могущества Никадора. Или так гласят сказания. Немногие знают правду — о полевых цветах, что в обилии благоухают вдали от посторонних глаз, о фрагменте того человека, которым Никадор — Гнеус — однажды был. Сад жизни, рожденный из славы раздора, где когда-то проходили встречи с самыми близкими его сердцу людьми, а смех и пустая болтовня оживляли эти каменные стены и разбавляли бесконечные сражения. В конце концов, всё сосуществует в равновесии. И даже великий Страж Амфореуса не лишен человечности. На самом деле, ради защиты человечества, возможно, именно ему пришлось стать самым человечным из всех; принять на себя ту самую борьбу, что разжигает пламя жизни. Мидей обнаружил это место совершенно случайно, как и многое другое среди того, что когда-то называлось его домом. Но кто мог винить его за долгие блуждания по бесконечным залам некогда великой крепости во время затишья между натисками чёрного течения? Только-только вернувшись домой, Мидей последовал за невидимой нитью по пустынному коридору, почти не тронутому руинами, что в конце концов привела его в сад настолько великолепный, насколько это вообще возможно в тени «Вечной ночи» — воля полевых цветов, до сих пор цветущих несмотря на все обстоятельства, достойна похвалы. Большую часть времени Мидей проводил в этом саду и возвращался при любой возможности. Он старался привести его в максимально презентабельный вид, выпалывая сорняки и собирая раскрошившийся мрамор. Теперь же он разделяет это место с ещё одним человеком, кидая свой взор на тень Кефала и весь остальной мир. Чужая рука проводит по волосам Мидея, вскоре за этим жестом следует тупой нажим зубцов гребня — мерная ласка с намеком на нерешительность — тем сильнее, чем дальше они продвигаются по огненным прядям. Словно в удивлении, одна из прядок выбивается, медленно проскальзывая между пальцами. — В чем дело, Спаситель? Неужели не помнишь, как заплетать чужие волосы после стольких лет? — слова легко слетают с губ Мидея, смягченные сладостью гранатового сока, бутылка которого наполовину наполнена рядом с ними. Одно из многочисленных подношений, принесенных мужчиной во время импровизированного визита — Фаенон вошёл через парадную дверь каструма Кремноса словно в Мраморный дворец с сумкой наперевес, поднял свой двуручный меч и занял место рядом с Мидеем, чтобы присоединиться к танцу и покончить с творениями чёрного течения. Гранатовый сок, ломоть хлеба, душистые масла… Те самые вещи, преподносимые в дар его имени каждый раз, когда воровская звезда проплывала по небу, связывая далеко не молитвы — обыденные мелочи одного дня. Теперь эти же дары вновь предстали перед ним. Вместе с тем самым человеком, чей голос доносился до него каждый день, не переставая. — Конечно, нет! Просто… — Фаенон шуршит тканью, теплое дыханием овевает чужую щеку, а Мидей, сорвавшись на усмешку, точно уверен: если он сейчас соизволит взглянуть на собеседника, ярко-голубые глаза встретят его собственные безжалостной искрой негодования. Но Мидей не оборачивается, ожидая, пока Фаенон продолжит, хотя и так знает, о чём тот думает. Мозолистый палец продолжает свой путь по позвоночнику Мидея, а пряди волос, которым Фаенон позволил выскользнуть из хватки, свободно ложатся на место. Прикосновение к коже распространяется мягким теплом с каждым пройденным позвонком, с каждой нежной лаской по телу, которое уже давно не испытывало подобных ощущений. — …У тебя так волосы отросли, — в голосе Фаенона, который ещё несколько минут назад уверенно рассказывал об одном из отрядов кремносцев в Охеме, и так гордо звучал, когда объяснял причину своего прихода к Мидею под звон клинка о камень, появляется тоска. Путешествие Преследующих пламя скоро подойдет к концу. В ближайший час Спаситель Амфореуса отправится возвращать ядро пламени Кефала. Фаенон восхищается длиной волос Мидея; проводит по ним пальцами, словно слишком любопытная химера. В груди Мидея же бурлит веселье, грозя вырваться наружу сквозь трещины улыбки, беспомощно кривящей его губы. — Оскверненное отпрысками титанов лезвие едва ли способно помочь в уходе за внешностью. Фаенон, не отвлекаясь от задачи, заливается ярким и чистым смехом, а руки его гладят бока Мидея вдоль кроваво-красных татуировок. — Наверное, да… Хорошо, что я пришёл! Внешний вид — последнее, о чём стоит беспокоиться на поле боя, а Мидеймос не по наслышке знаком с подобными условиями… Или мастерством, которое требует приспособленности к этим условиям. Но легкость, вернувшаяся в голос собеседника, утешает, даже если Мидей отчасти шутил. Отчасти лишь потому, что когда-то, много лет назад, его юное «я» пыталось проделать что-то подобное с волосами, когда длина стала слишком мешать в бою, запутывая пряди и ослепляя; когда инстинкт и желание выжить были всем, на что он полагался. Так продолжалось до тех пор, пока Гефестион не нашел и не предложил более подходящую и, конечно, менее грубую альтернативу, хотя сам он ни разу не прикоснулся к волосам Мидея. «Волосы — святое для кремносцев. То, чего ни при каких обстоятельствах не должны небрежно касаться другие. Словно львиная грива, они должны сиять славой; словно корона, они должны украшать голову. Подобное интимное действие, как расчесывание волос, — то, что дозволяется только супругу и бережётся для него», — так учил Мидея шепот души его матери среди вечно текущих приливов в Стиксии, её пальцы перебирали его неопрятные космы и укладывали на место. «Я верю, что твой будущий супруг будет хорошо заботиться о тебе, мой возлюбленный сын. Пусть его сердце горит тем же огнем, что и твоё, а клинок пронзает насквозь в битве за твое сердце. Пусть глаза его увидят твою истинную сущность, а руки крепко обнимут тебя на веки вечные», — бессвязные слова раздробленной души, плывущей по течению, но даже в смерти Горго держала его за руку и снова и снова направляла к вратам жизни, подкрепляя желание держаться. Ради самого себя. Возможно, это стоит принять во внимание. Ибо Мидей редко позволяет себе расслабиться в перерывах между бесконечными боями. Но в качестве исключения… — Ты едва ли «помогаешь», — фырчет Мидей, нахмурив брови, когда слышит, как Фаенон снова сдвигается с места, как мнётся трава и звенит стекло о камень. Кажется, это бутыль с маслом. — Терпение, Мидей, — Фаенон возвращается, устраиваясь позади, и к его дразнящему тону, несомненно, присоединяется улыбка, столь же очаровательная, как у геозавра. Смутно мысли Мидея уносятся к Кокобо III, он вспоминает, как в разгар боя к нему пришли молитвы Фаенона. С почти уморительным драматизмом, из-за которого красный кристалл не попал в отпрыска титана, Фаенон рассказывал о своих попытках сработаться с Кокобо III и о том, как гордый геозавр вцепился в волосы златиуса и оспаривал его слова твердым топотом. Успокоился, только когда Фаенон, в конце концов, нашел с ним общий язык, заговорив о самом Мидеймосе, и предложил чашу гранатового сока, смешанного с сыром. Проходит совсем немного времени и след от гребня вновь соединяется с пальцами Фаенона, расчесывая волосы и разделяя их на пробор; тихий напев мелодии заполняет тишину, когда рука, обнимающая Мидея за грудь, заставляет его ещё больше откинуться назад. — Не думаю, что такая поза поможет тебе справиться с задачей. — Поверь мне, я знаю, что делаю. Просто посиди и отдохни, — ещё один легкий толчок, пальцы перебирают пряди, заканчивающиеся у подбородка, а чужие губы прижимаются к уху, — позволь мне позаботиться о тебе. Что же ответить, если это далеко не первый подобный случай? И вот в обволакивающем тепле Фаенона Мидей позволяет себе растаять, прижимаясь спиной к твердой груди, что мерно движется с каждым вздохом, а сердце стучит в ровном ритме. Фаенон горячий, приятный, и Мидей, несмотря ни на что, очень этому рад. И действительно, это далеко не первый раз, когда Фаенон подобным образом играл с его волосами и сердцем. Первый раз, по-настоящему первый, был в самом конце их битвы друг с другом, что длилась десять дней и ночей, захватив приличную территорию даже далеко за стенами Охемы. Покрытый золотом Фаенон стоял тогда перед ним на коленях. — П-погоди, Мидей. Твои волосы… — говорил он между хриплыми вдохами, и Мидей мог бы поддразнить его, если бы Фаенон резко не потянулся вперед. Рука в перчатке пробежала по огненным прядям, которые, казалось, светились в свете Кефала, несмотря на то что были покрыты грязью и ихором, и до Мидея донесся металлический звон — та самая вещица, чем бы она ни была (или, скорее, должна была быть), мелькнула перед глазами. Мидею действительно было совершенно безразлично, что там подобрал Фаенон, хотя он и догадывался что именно по тому, как чужая рука почти виновато поправляла распущенные пряди его косы. — Клянусь, я не хотел! — пробормотал Фаенон, наблюдая, как лицо Мидея стремительно краснеет, оттеняя волосы, и, к сожалению, не понимая, что он натворил. Между ними повисло молчание, напряжение натянулось, само пламя бурлило под кожей. В течение последующих десяти дней после их возвращения в Охему, хоть Фаенон ни разу не видел Мидея, он определенно ощущал его присутствие в фиолетово-серой бурлящей смеси чего-то не совсем твердого и не совсем жидкого, что встречала его каждый раз во время еды. «Драгоценные украшения, которые носят кремносцы, являются данью уважения их предкам, каждое золотое изделие передается по наследству. Такая заколка, в частности, обычно имеет особое значение». Так объяснил ему Мидей, протягивая руку, — Фаенон улыбался, сидя на земле, весь покрытый золотой кровью, а вокруг стелилась разрушенная тренировочная площадка. В голубых глазах промелькнуло чувство вины, и если бы у Фаенона были уши и хвост химеры, то они бы точно печально опустились. Поэтому он со вздохом заверил Фаенона, что всё в порядке, что эти обломки не так уж и много значат и всего лишь были подобраны в реке душ. И что, возможно, в любом случае лучше было бы её сломать. Но если Фаенон так настаивал на том, чтобы восполнить потерю… Ухватившись за протянутую руку, Фаенон обнадёжил его от всей своей души и засиял словно само солнце: — Я сделаю тебе новую, обещаю! Заявление, вызвавшее бы скандал, услышь его кто-нибудь из других кремносцев. Но Мидей обнаружил, что совсем не возражает… Не тогда, когда их связь уже настолько укрепилась. Собственное разрешение на эту выходку было, конечно, неуместно. Хотя в каком-то смысле битву за его руку можно считать в достаточной мере завершенной за эти десять дней и ночей. В достоинствах Фаенона нет никаких сомнений, это неоспоримо. Воспоминания вызывают у Мидея слабую улыбку. Тогда всё было проще или, по крайней мере, насколько это вообще возможно для тех, в чьих жилах течёт золотая кровь, а на плечах лежит тяжесть пророчества Амфореуса с того момента, как роковая звезда пересекла небосвод и назвала их имена. Руки Фаенона массируют кожу головы, дыхание замирает, когда они спускаются по изгибу шеи, проходят по линии плеч и надавливают на напряженные мышцы. Масло позволяет гладко скользить по коже, аромат обволакивает и побуждает расслабиться, не давая сосредоточиться ни на чем другом, кроме маленького мира вокруг них — две тоскующие души в саду встреч, воссоединений, любви. Быть может, то, что Фаенон не видит лицо Мидея с такого ракурса, — благословение, потому что краснота его щек, несомненно, могла бы соперничать с той, что была ещё в старые времена. Пламя сильнее разгорается от близости и знания, которое шепчет в глубине его сознания о древних традициях Кремноса, и Мидей благодарен открытости пространства: ледяной ветер омывает его и успокаивает пылающее сердце. Фаенон по доброте душевной не произносит ни слова в ответ на странный звук, который он определенно услышал, если судить по легкой запинке. Он просто продолжает свои ласки, совершая знакомые движения, пока тело Мидея не поддается прикосновениям. Но молчание никогда не было характерно для Фаенона. — Твое бессмертное тело — нечто, мои руки будто проходят ещё одну тренировку, — бормочет Фаенон, голос урчит в груди. Мидей ощущает его кожей — настолько близко они сидят. — Хотя приятно видеть, что ты всё тот же спустя столько времени. «Я скучал по тебе» витает в воздухе слишком ощутимо. И с дрожащим вздохом Мидей рассеивает это чувство, прогоняет прочь, но прижимает ещё крепче к сердцу. Сказать вслух — значит разрушить ту тонкую грань, по которой они ступают. Дать трещину в решимости, которую они оба так твердо оберегают. — Мало что может случиться со мной здесь. Что бы ни придумывал твой глупый ум: ничего из этого. Мидей знает, что Фаенон видит потемневшие линии на его коже, залитые золотом трещины на теле, неизбежный износ доспехов, и не упускает из виду вторую часть своей фразы, когда точным ударом заносит локоть назад — чётко в живот Фаенона. Чёрное течение ещё не забрало его. Даже если тело Мидея откажет, его воля — нет. Ведь столько лет он снова и снова вырывался из рук Танатос. Но самое главное — он должен выполнить обещание. — Оу… Ты чего?! — Фаенон вскрикивает, пошатнувшись. — Перестань так много думать. — Но… Ай… — ещё один толчок, и Мидей сдерживает желание окинуть собеседника взглядом. Возможно, ещё один спарринг, пока есть возможность, пойдет на пользу им обоим, выпустит пар и уладит блуждающие мысли Спасителя. — Столько времени прошло, а ты всё тот же. Побереги свои мысли для битвы. Где-то между всем этим Фаенон неловко обнимает Мидея, скрестив руки на груди и положив свою голову поверх чужой, когда Мидей пытается подняться, чтобы избежать «нападения». На губах, вечно болтающих всякую чушь, застывает гримаса — слишком уж очаровательная, — и Мидей твердо решает не оглядываться. Ни разу. Даже когда его рука тянется вверх, чтобы погладить Фаенона по макушке. — А теперь посмотри, что ты… — начинает Фаенон почти хныча, поскольку его голос заглушают волосы Мидея. Но тут Мидей чуть поворачивает голову, приподнимая бровь, и этого оказывается достаточно, чтобы не дать закончить фразу. — Ладно, понял. — Что-то сомневаюсь. — Тогда я докажу тебе это. После того как закончу с твоими волосами, — словно в подтверждение слов, в тусклом свете поблескивает заколка, которую Фаенон держит в руке с такой нежностью, будто всего несколько мгновений назад они не подшучивали друг над другом. Изящно вырезанный голубой драгоценный камень сверкает в центре тисненого золота, извивающиеся узоры и древние письмена изысканно украшают заколку. В мирной обстановке сада жизни, уже после часа занавеса, Фаенон преподносит ему подарок, знаменующий второй раз. При вечном свете Кефала, что был их свидетелем, Фаенон демонстрирует Мидею заколку для волос в шкатулке, слишком уж богато украшенной для подобных целей. На бархате лежат ещё несколько украшений в тех же мотивах, и предательское сердце Мидея замирает, прежде чем он успевает ещё раз напомнить себе, что это всего лишь подарок. Даже если всё намекает на обратное. Даже если его сердце отчаянно желает думать, что за таким подарком скрывается нечто большее. — Думаю, сейчас самое подходящее время, чтобы подарить тебе это, — взгляд Фаенона светится и улыбка, настоящая улыбка, которую так редко можно увидеть, появляется на его губах. — Прими это как исполнение моего обещания, данного тебе в прошлом. Как и всегда: в присутствии Фаенона Мидей теряет дар речи. Переводит свой взгляд с заколки на переполненные надеждами глаза Фаенона, будто это не может быть реальностью. Но это она. И как бы Мидей ни пытался выкрутиться из сложившейся ситуации, это определенно привело бы к словно побитой химере Фаенону — поистине неуместное зрелище, учитывая, как одно из упомянутых существ с любопытством разглядывает коробку, лежавшую у Мидея на коленях. Хотя не похоже, чтобы Мидей когда-нибудь сказал «нет». И так Мидей принимает заколку, по ощущениям весившую намного больше, чем есть на самом деле, прежде чем вернуть её Фаенону. — Поможешь надеть? — эти слова помогли частично расстроившемуся Фаенону снова вспыхнуть, не уступая даже свету Кефала, и, отложив коробку в сторону, сократить оставшееся между ними расстояние. Его тепло обжигает — так идеально обжигает, — когда он занимает своё место перед Мидеем. Фаенон распускает косу, не торопясь расчесывать пряди. Высовывает язык, очерчивая покрасневшие от гранатового сока губы, и каждую прядку с усердием укладывает, расчесывает и снова разделяет на три аккуратные части. Пальцы снова и снова проводят по изгибу скул Мидея, по его челюсти, шее, следуя по линии косы до того места, где огненно-рыжий цвет переходил в золотой. И именно в этом месте, у ключицы, Фаенон закрепляет заколку — голубой драгоценный камень ярко сияет в свете Кефала, резко выделяясь на фоне красного; совсем неуместно, если спросить Мидея. (Что касается третьего раза, когда Фаенон посягнул на его честь…) Таким же образом Фаенон снова расчесывает Мидея, перекладывая его волосы на другое плечо и заплетая пряди в косу. Поза вряд ли самая удобная для подобного, но Мидей не находит в себе сил жаловаться, отдыхая в объятиях Фаенона, и на кратчайшие мгновения они словно снова оказываются в саду жизни — две души, просто наслаждающиеся присутствием друг друга как только могут, беззаботно и искренне. Эти руки, что так отважно сражаются, теперь держат его волосы словно тончайший, самый драгоценный шелк; созерцают пылающие пряди словно самое редкое сокровище, распустив их во всю длину. Огрубевшие костяшки пальцев танцуют порхающей бабочкой по коже, заплетая косу с выработанной грацией несмотря на прошедшее время. Они задерживаются дольше, чем нужно, каждая прядь косы плетётся медленно, бережно, совершенно не заботясь о времени — его у них более чем достаточно в этот момент. Нет необходимости торопиться. Нет желания торопиться. Момент, который они смакуют и тянут до тех пор, пока рука Фаенона не опускается к его животу, обхватывая и удерживая конец косички, когда тянется за заколкой для волос. Долгий вздох, улыбка на изгибе плеча, и Фаенон заканчивает свою работу. Ещё раз помечая Мидея так, как умеет только он. — Готово, — губы прижимаются к обнаженному затылку, когда заколка закрепляется в нужном месте, её вес оседает на конце косы, теперь уже более длинной, чем раньше, и именно тогда Мидей наконец решает развернуться как следует. Он поднимает руку и проводит большим пальцем по щеке Фаенона, обводя линию его челюсти, как это делал сам Фаенон. Проходит по чужой шее, задерживаясь около золотого солнца, а затем опускается ниже и проводит ладонью по груди в том месте, где бьётся сердце. Как тогда, так и сейчас. И здесь, на родине Мидея, в тех самых садах, за которыми он ухаживал… Их связь была скреплена ещё раз. Возможно, однажды он расскажет Фаенону о значении его поступков. Предложит ему в ответ гораздо более великий дар, достойный равного ему. Пусть его сердце выпрыгнет наружу и охватит пламенем их обоих. А пока Мидей просто наклоняется ближе, забавно улыбаясь затаенному дыханию Фаенона, и наконец позволяет их губам соприкоснуться, зарываясь рукой в чужие волосы. Фаенон в свою очередь отвечает, направляя танец их поцелуя с отчаянным голодом, который грозит разорвать последние нити самоконтроля Мидея. И они целуются. Это сладкое, нежное чувство, которое слишком долго сдерживалось. Ласковый подарок и успокаивающий обмен словами без слов. Обещание за гранью языков и традиций. Когда они наконец отстраняются, ни один не отводит взгляда. Они обмениваются улыбками, что говорят больше, чем слова, а руки переплетаются. И ещё на мгновение они замирают в таком положении. Сидят в лучах света друг друга, пока не спадет жара. — Мне… Пора идти, — в голосе Фаенона слышится неуверенность. Мидей допивает остатки гранатового сока, его губы подкрашены красным. Голова и плечи Фаенона слегка опущены, хотя рука продолжает лежать на талии Мидей, а пальцы впиваются в твердые мышцы; перчатки валяются в стороне. — Фаенон, — начинает Мидей, потому что, конечно же, Фаенон подразумевает далеко не то, что говорит. Одного упоминания имени достаточно, чтобы снова привлечь внимание Фаенона, и он замирает в ожидании дальнейших слов. — Останься. Час занавеса давно прошёл, твоё возвращение в Охему может подождать… Я не могу допустить, чтобы Спаситель этого мира свалился где-нибудь на обочине, не выполнив своей миссии. Это чистая правда. В конце концов, дороги наиболее опасны в то время, когда звезда Загрея ещё не взошла на небосклоне. Не то чтобы Мидей сомневался в силе Фаенона. — Неужели ты настолько не веришь в меня, Мидеймос? — всё равно спрашивает Фаенон. Если бы я не верил в тебя… На мне не было бы твоей метки. Я бы не носил украшения, которые ты сделал для меня своими руками. Я бы уже давно сломал тебе руки за то, что ты украл то самое человеческое сердце, которое всё ещё бьется в моей груди в этот самый момент. Глупый Спаситель, если бы я не верил в тебя… Я бы не влюбился. — В твоё понимание моды? Да. Не могу отрицать: на тебе лежит проклятие Мнестии — какой-то дурак решил, что синие украшения подойдут к преимущественно красному гардеробу, — вместо этого отвечает Мидей, проводя пальцем по кожаному ремешку на шее Фаенона. Ухмыльнувшись, Фаенон опирается на острый кончик металлического когтя. — И это говорит тот, кто явно не снимает мои собственноручно сделанные украшения. — Невежливо отказываться от подарка. — Если ты хочешь, чтобы я остался, просто скажи. Но Мидей не делает ничего подобного. Вместо этого он срывает одинокий полевой цветок, самый-самый яркий — ярко-красный, как ткань его королевского одеяния, — и украшает им волосы Фаенона. Собрав несколько прядей у шеи, Мидей накладывает их друг на друга, заплетая в тонкую косу, насколько это возможно. Оборачивает стебель дикого цветка вокруг волос, закрепляя, и его ярко-красный цвет резко выделяется на белоснежном фоне. Что ж, на данный момент придется обойтись этим.

- ✧ -

Волосы — святое для кремносцев. То, чего ни при каких обстоятельствах не должны небрежно касаться другие. Словно львиная грива, они должны сиять славой; словно корона, они должны украшать голову. Подобное интимное действие, как расчесывание волос, — то, что дозволяется только супругу и бережётся для него.

…Драгоценные украшения, которые носят кремносцы, являются данью уважения их предкам, каждое золотое изделие передается по наследству. А подобная заколка, в частности, обычно имеет особое значение.

Ибо когда две души скрепляют узы меж собой, ища благословения Мнестии, пара обменивается заколками собственного изготовления. Этой церемонией они отмечают друг друга как равных — слово, обозначающее на языке Кремноса самую тесную связь, какая только может возникнуть.