DENIAL IS A RIVER

«The sun rises at nine departs at five Ain't doing overtime no more»

/Солнце встает в девять и сматывается в пять

Не утруждая себя переработками/

/Phonique — Feel What You Want/

Лейла, темноволосая колоритная иранка лет сорока, растерявшая блеск в глазах после смерти своего сына, служившего в «миротворцах» ООН, все это время, что отряды «Хранителей» базировались в Бендер-Абассе, носила им ящиками инжиры и виноград. Джон всегда стеснялся прогонять ее — женщина в солдатах, хоть и не в голубых, но касках, видела тень своего ребенка, и если общение с парнями возраста ее сына помогало ей справиться с потерей, то кто он такой, чтобы запрещать ей делать это? Сам фрукты он никогда не брал — но не из брезгливости; как-то однажды в курилке он пересекся с делового вида мужчиной в аравийской полевой форме, который стрельнул у него сигарету, а взамен дал совет — никогда не ешь еду, которую дают местные. Ни «немножко», ни «кусочек», ни даже водички, чтобы смочить горло. В поле — питайся сухпайками, на базе — давись местной палаточной кухней. И однажды Лейла снова принесла ящик с нектаринами. Джон вырос в Англии, где даже самые дорогие органические фрукты, лежащие на полках премиальных супермаркетов, были отчасти пластиковыми, а нектарины — были его большой любовью с самого детства. Персики, сливы, нектарины, абрикосы — он любил сочетание упругой бархатной шкурки и сочной плоти фрукта. На вкус они напоминали солнце, сладость перемешивалась с остротой, а большую косточку всегда можно было воткнуть в землю, чтобы посмотреть, что даже спустя десятилетие — из нее ничего не вырастет. Таких больших нектаринов, какие принесла Лейла, Джон не видел никогда — но все равно не притронулся к ним. Вечером они ужинали с ребятами. Отряды «Хранителей» были чем-то вроде военизированных пограничников, их перевозили с одного места на другое, будь то спорная и конфликтная граница между двумя государствами-союзниками, горячая точка внутри страны с большой буферной зоной, потребность в охране делегации или колонны техники. Тогда, в Бендер-Абассе, после ракетного удара по южной провинции, было много гуманитарной помощи, нужно было проверять документы и содержание каждой, они застряли в Иране на несколько месяцев — и тогда же к ним начала ходить Лейла. В тот вечер МакТавиш открыл свой сухпаек, нашел там все то же самое, что находил последние месяцы — холодную консервированную пасту с тунцом, деревянную несоленую паэлью, рассыпающуюся во рту словно старое овсяное печенье, сморщенную крошечную свиную сосиску с холодными бобами. Несмотря на обещанное разнообразие в рационе, никому в отряде уже очень долгое время не попадалось ничего, кроме этих трех блюд. Парни кидали в топку отвратительные засахаренные джемы и твердые галеты, которые сухпаек пехоты Британской Армии предлагал в качестве десерта — и баловались нектаринами. Со спелых фруктов тек сок, пачкал рукава формы — это была еще одна причина не есть их, ведь запасной формы не привозили уже несколько недель, а возможности искупаться и постирать ношенную пока что не было. Джон, неровно загоревший от работы на раскаленном солнце последние полгода, похудевший от недоедания, недосыпа и нервов, молчаливый, хрустел галетами с черничным джемом, смотрел на закатывающееся солнце. На пригород дул морской соленый ветер, по склонам холмов виделись поля и виноградники. Здесь, несмотря на постоянный страх ракетного удара или террористической атаки, было неимоверно красиво. Ели «хранители» сидя на своих же брезентовых палатках, спали там же, поднимая палаточный лагерь каждый вечер. Джон всегда был в палатке с одним и тем же парнем — его звали Льюис, темнокожий сын мигрантов с Ямайки, улыбчивый мелкорослый задохлик, в детстве переболевший какой-то чумой, что оставила на его лице лунки, как при подростковых акне. Перед сном они, как обычно, поболтали о прошедшем дне — Джон рассказывал о том, сколько контрабанды пыталось пробраться под видом гуманитарной помощи ООН, Льюис — о том, как много пропусков и временных паспортов они сегодня выписали, сидя на гражданском пропускном пункте. Это был типичный вечер, и когда Джон закрыл глаза, то не думал, что через шесть часов, на рассвете, проснется от криков своего лейтенанта, который тряс его, лежащего в спальном мешке, за плечи. Льюис к тому моменту был уже мертв. В нектаринах было соединение, используемое в местном крысином яде. Лейла наколола им фрукты, вымазала шкурку и даже ручку корзины. До этого она несколько месяцев носила им фрукты, втираясь в доверие. Рассказывала про сына, которого не существовало. А они, глупые солдатики, считали ее просто опечаленной матерью, которая не приносила никакого вреда; в итоге она оказалась и не Лейлой вовсе — Азаде работала на Корпус стражей исламской революции и таким образом выдворяла из страны солдат недружественных стран. В то утро Джон вместо сна и пресного завтрака, едва проснувшись, помогал носить тела своих сослуживцев — от рук диверсии погибло двадцать два его товарища. Персидский залив, окрашенный золотом рассвета, Джон в тот день видел последний раз. С тех пор его перевели работать под Тегеран — в составе все тех же «хранителей» он в горных регионах недалеко от столицы обосновался на временном КПП «Панагаах» и работал семь дней в неделю. Отсутствие выходных стало для него панацеей — не оставалось времени на странные мысли, которые все чаще забирались в его голову. НАТО мягко присутствовало во всех регионах Ближнего Востока в роли наблюдателя — в послевоенное время странам требовалась гуманитарная помощь, предоставляемая все тем же Альянсом, и несмотря на старые терки, ООН требовала мирного вмешательства. Именно так Джон МакТавиш в составе пятого пехотного полка третьей армии Великобритании оказался за тысячи километров от дома вместо с сотнями таких же серых посредственных лиц в черно-зеленых касках. Джон был здесь уже два года и считался почетным старожилом, дослужился до сержанта, однако, что-то отрывало его от общей массы, делало его белой вороной — то, что Джон рвался сюда сам. В отличие от всех остальных парней, которые не только не желали ехать в период обязательной службы в тотальную пизду далеко от дома, Джон первый попросился как можно дальше. И в итоге остался еще на год, подписав краткосрочный контракт с армией. Сначала он был в Турции, помогал в пострадавших от землетрясений регионах, затем перебрался в Иран, где долго служил на юге, последние шесть месяцев после жуткого происшествия, которого можно было избежать — находился здесь, на невысоком хребте Аташин, был руководителем отряда из пяти человек, три англичанина, два ирландца, где каждый день помимо одних и тех же лиц, катающихся по работе в Тегеран и обратно, выкорчевывал ростки межнациональной розни. Тегеран был сильно холоднее южных портовых регионов, периодически приходилось утепляться пуховой стеганной курткой и шапкой. Палатки тоже ушли в прошлое, сменились небольшой старой военной базой, оставленной предыдущим правящим режимом, у Джона была своя комната, в которой помимо железной койки и тонкого матраса был простенький телевизор и телевизионная приставка. Жизнь и работа были скромными, тяжелыми, частенько приходилось выслушивать брань в свою сторону и переживать несправедливость, частенько приходилось оставаться без света и связи, частенько приходилось довольствоваться очень малым. Некоторым в армии приходилось еще сложнее, а Джон в какой-то степени еще был везунчиком. — Что везешь? — фуры, обтянутые полотнами старых рыночных навесов, проезжали каждое нечетное число месяца, Джон принимал документы, отмечал водителя, осматривал машину на предмет нелегальных пассажиров — людям, занимающимся пассажирскими перевозками, нужно было проследовать на другой КПП — и отпускал его в пункт радио-досмотра, где его сослуживцы с портативными сканерами уже просматривали содержимое мешков и ящиков; Джон заглянул в окно старого грузовичка «Мерседес», за рулем которого был местный фермер — Мохаммед, несмотря на дороговизну сертификации, у него всегда с собой были нужные бумаги ровно в той комплектации, что была необходима. — Бахча зацвела всеми красками, — Мохаммед протянул документы, и Джон пролистал его паспорт. — Дыни и арбузы, командир, — он говорил с Джоном на фарси, потому что МакТавиш за время службы подтянул знание языка и мог бегло разговаривать в городе с местными на простенькие темы. — На рынок на все выходные? — Джон записывал данные паспорта и номера машины в свою книжку — доступа к новым технологиям у них здесь не было, приходилось делать все по старинке; однако некоторые машины Джон видел уже не один десяток раз и помнил все цифры их данных наизусть. — Да, думаю потом детишек вывезти в аквапарк в городе, — Мохаммед забрал свой паспорт. — Как обычно, налево? — Да, где синий флаг, — МакТавиш махнул рукой в нужную сторону. — Хорошего дня, дружище. — И тебе, приятель, — иранец кивнул, заводя двигатель и стартуя со стоп-линии на дальнейший осмотр. Непыльная и простая работенка, самое непростое — целый день стоять на воздухе, иногда на жаре, иногда на ветру. Приходилось одеваться в закрытую одежду, а сверху необходимостью были бронежилет, каска, плотные штаны, перчатки. Столько лет спустя ношение формы было чем-то рядовым, но иногда погода совсем жестоко обходилась с ними, и на базу они возвращались мокрыми, обгоревшими или обветренными. Что же, после этого обычно хорошо спалось. Джон опустил шлагбаум после того, как фургончик отъехал, посмотрел вниз на дорогу — обычно в жаркий полдень на посту очередей не было. Склон украшала бирюзовая испарина, спускающаяся плотными облаками с гор, цепью окружающих долину, в которой полз хребет, рассекающий ее на несколько практически равнобедренных треугольников. Красиво смотрелось с самолета, ведь еще немножко — и огнями, флагами и рядами ароматных улиц сиял Тегеран. Несмотря на свою политическую нестабильность, Иран казался Джону таким спокойным местом. Тегеран, несмотря на то, что был столицей, не вызывал истерики интроверта, а окраины и вовсе были погружены в вечную дремоту. Усыпанные дымкой песка широкие улицы постепенно сужались до переулочков, в которых было тяжело разминуться двум людям одновременно. Рынки сияли пестрыми приправами и роскошными тканями. Постаревшие вывески соседствовали с вырвиглазным неоном. Кудрявые иранки с подведенными глазами пили кофе за одними столиками с покрытыми с ног до головы соотечественницами. Молитвенные часы с поющим муллой переплетались с бизнес-ланчами. Арабская бязь змейкой ползла по фасадам зданий, приводя то к культурным памятникам, то спальным районам. Джон не остался бы тут жить; но сейчас у него не было никаких сожалений о том, что он находился здесь. Вне работы он мог общаться с людьми другой культуры — когда они слышали, что он хоть немного, но говорит на их языке, то радовались его успехам, как малые дети. Он мог пробовать еду в маленьких лавочках в центре города, мог познавать новый мир через текстуры, молитвы, книги, слова, мог видеть совсем иное небо, иное отношение к жизни, иные ценности, иных людей, которые были словно на другой планете — настолько сильно менталитет людей здесь отличался от менталитета людей в Иране. Великобритания делала их всех одинаковыми, даже тех же самых иранцев, что переезжали в Англию — черт возьми, настолько ужасной была глобализация, стирающая даже самые глубокие культурные морщинки с их уставших от ритма королевства лиц. Джон любил свой дом. Дети осознают себя в разном возрасте, Джон помнил себя с четырех-пяти лет — потом прочитал где-то, что это означало, что в раннем возрасте родителям было наплевать на него и никто не занимался тем, чтобы привести его в чувство. Не было никаких колыбельных, разговоров, сказок — ему позволяли с юного возраста собирать пыль по коврам в Данморе, разрешая трогать даже дорогущие антикварные безделушки. Это привило Джону несколько качеств, которые он прибрал к рукам и развивал по сей день — любовь к исследованию окружающего его мира и тотальное самовоспитание, нигилизм, отвращение к установленному авторитету, поиск ответов на вопросы самостоятельно. Но не все устанавливалось сразу — Джон не был социопатом, отвергающим любые социальные нормы. Джон обжигался об этот костер постепенно, с каждым новым разом новый лоскут кожи на руках грубел от прикосновения пламени. Сначала — положенная ему любовь отдавалась братьям и сестре, а все, что доставалось Джону — это быть свидетелем постоянных ссор отца и матери. Отец редко покидал дом, целыми днями валялся у камина, рыбачил, катался на лошадях, пил виски, смотрел телевизор, играл в приставку, когда напивался — бил маму, бил Джона, дрался с дедушкой и дворецким. Не один раз у ворот Данмора появлялась машина с тонированными стеклами, из которой выходил грузный мужчина с тяжелым лбом, скручивал руки отца за его спиной, заталкивал в машину и увозил — бывало, отца не было дома по две-три недели. Он возвращался, какое-то время все было нормально, потом начиналось снова. Джону попадало за все. За разбросанные игрушки, нахождение в неположенном месте, украденные со стола сладости. Отец бил его за то, что тот трусил подойти к краю пристани, за то, что тот боялся влезть на его дикого вороного коня. Однажды Стюарт взял четырехлетнего Джона на охоту — специально для него дедушка выпускал в рощу вокруг дома кроликов, уток, перепелок, и Стюарт с друзьями и собаками мог поохотиться на простую добычу. Джон зажимал уши, слыша выстрелы, зубастые собаки пугали его, а тушка серого зайца, брошенная у его ног, и вовсе заставила замереть. Заяц был еще жив. Крошечное сердечко в маленькой грудной клетке билось так, что было готов выскочить. Черные глаза-пуговки смотрели на Джона умоляюще, как человеческие. Слабые лапы растеряли стамину и не могли противостоять обидчику. Зайцу грозила смерть, неважно, от зубов собаки — долгая, или от ножа — быстрая; Стюарт повернул зайца, взяв его за уши, дал четырехлетнему ребенку нож и предложил разрезать шею животного. Заяц был настолько напуган, что не мог даже пищать. Окровавленным ножом уже убили нескольких зверей, разводы крови до конца не могла убрать чистая влажная тряпка. Джонни плохо помнил этот момент — помнил, что зайца он не тронул, бросил нож себе под ноги, помнил, что отец назвал его «соской» и «девчонкой», помнил, что долго не мог успокоиться. Джон всегда думал, какими бы были их отношения, если бы он не погиб. Но у него не было варианта узнать это никак иначе, кроме как по книжкам и фильмам. В один день быт поменялся на сто восемьдесят градусов. У Джона все также была его детская, которую он не делил с братьями и сестрой, на втором этаже — но теперь за стенкой не слышалась утренняя ругань родителей, теперь — каждое утро к нему стучался мистер Хэмильтон, помогал ему умыться, одеться, отправлял его вниз, где его ждал водитель, отвозивший его в школу. Джон все-также ходил в школу — но теперь каждые несколько дней его отправляли в кабинет психолога, где он рисовал снящиеся ему образы, делал тесты и разговаривал с педагогом о потере своих родителей. Джон все также возвращался домой — но вместо привычной суеты, беготни гувернанток, криков братьев и сестры — было тихо, потому что дедушке нужно было время на смирение с этой трагедией. Данмор-холл тогда погрузился в тишину и, кажется, больше никогда не выныривал из нее. Джон хотел бы больше разговаривать с дедушкой, больше проводить с ним времени и знать его больше — но Кирк МакТавиш хоть и любил своих внуков, но держался от них на расстоянии. Джону самому пришлось учиться плавать в океане, где каждый желал откусить что-то от его плотного бока. О классовых различиях, несправедливостях, о том, что у его семьи есть деньги, но даже эти большие деньги для кого-то — это не деньги вовсе, о том, что он, шотландец, чужак на английской земле, о том, что он сирота, и только поэтому с ним не круто дружить — он узнавал постепенно, методом проб и ошибок боролся с травлей в свой адрес и в какой-то момент захлопнулся от всех, не желая падать ни в одну из возможных крайностей. Он всегда хотел быть просто нормальным парнем. Он не мог нормально общаться со своими одноклассниками — с детьми дворян он не мог найти общий язык, они все подвергались влиянию своих родителей и считали, что изъяны семьи Джона — это и его изъяны, а с детьми политиков, экономистов и бизнесменов он не мог задружиться потому, что у него не было столько карманных бабок, он не начал красть машину у своего водителя в юном возрасте, курить травку, продавать травку, трахать девок из соседней школы, пропадать на тусовках до утра. Тогда он сменил круг общения — пошел в футбольную секцию, где играл в академии Челси до семнадцати лет и даже получал приглашение на молодежную Лигу Чемпионов в составе «Челси». Пока не узнал, что это все потому что дедушка отдавал за пол года обучения в академии несколько десятков тысяч фунтов при том, что остальные его одноклубники были на полном пансионе. Конечно, можно было сложить этот паззл — пока его одноклубники жили в общаге при стадионе, его на тренировку каждый раз привозил свеженький Jaguar, но Джон тогда как будто не понимал, что, черт возьми, не у каждого есть возможность иметь водителя на новеньком лупатом седане за круглую сумму, он чувствовал, что с ним общаются натянуто, сквозь зубы, потому что он «золотой мальчик», потому что он из богатой семьи, потому что никто не занимался тем, чтобы скрыть корни его семьи — все были горды этим. Но не Джон. В его голове «нормальность», к которой он так стремился», расходилась с тем, что на стене его дома висел клановый герб, шерстяной тартан и фамильное древо, а количество акров участка поместья переваливало за десятки. Джону пришлось бросить футбол, когда ему запретили ездить на тренировки на велосипеде и оставаться в общаге с ребятами — тогда он понял, что единственная возможность коснуться реальности — это свалить из Данмор-холла нахуй. Следующий план касался получения образования и поиска себя на поприще карьеры. Джон поступил в Кэмбридж на экономиста — потому что не знал, что существуют сантехники, летчики, продавцы, водители. В его голове даже это — были не профессии, а призвание. Он не мог договориться сам с собой, признаться себе в том, что если он действительно хочет свободы — ради нее придется попотеть, он правда думал, что тех лишений, что у него были тогда — достаточно для того, чтобы освободить себя от оков, спутанных на ногах еще в детстве. Но и это удовлетворило его ненадолго. Вопросы о его экзаменах решались за его спиной, квартира, крошечная лондонская конура, которую он снимал на время учебы, была в самом центре города. В университет он ездил на предпоследнем Dodge, который ему подарили на восемнадцатилетие — и он правда думал, что он лучше всех тех, чьи машины были круче, чьи квартиры были больше. В его системе ценностей, от которой он пытался отвязаться, все по прежнему измерялось в денежном эквиваленте — он не знал другого. С пятью годами футбольной академии «Челси» за спиной, дипломом Кэмбриджа на руках Джон обнаружил себя не просто приближенным к своей цели — он нашел себя глубоко закопанным в собственной лжи. Лобная доля сформировалась одним туманным утром, Джон обнаружил себя совсем взрослым за завтраком со всей семьей — они собирались вместе только по большим праздникам, этот день выпал на двадцать шестое декабря. Несмотря на постоянные закуси друг с другом, они положили друг другу подарки под елку, по телевизору, который смотрел дедушка, шел анонс матча «Манчестер Юнайтед — Арсенал», Джон мазал на холодный тост клюквенную подливку из-под рождественской свинины, как вдруг все болтики в голове, до этого гуляющие, как небрежно брошенные в болтающемся сундучке мастера по ремонту, встали на свои места. Раньше мысли были спутанными, были важны цвета, звуки, запахи, чувства, а сейчас — мысли заканчивались ровными, как экономические инфографики, пучками возможных последствий, к каждому из которых была проложена ровная дорожка из последовательных четких шагов. Все, что делал Джон до этого — это пытался сыграть влегкую. Пытался выдать желаемое за действительное. Пытался выдать свою жизнь за «нормальную» жизнь. Пытался скучать по подонку-отцу и незаинтересованной матери, что оставили после себя только непаханое поле проблем. Пытался ненавидеть дедушку, который положил всю свою жизнь на то, чтобы у младших МакТавишей было все, чего пожелает их душа. Пытался терпеть своих братьев и сестру, хотя всегда чувствовал, что несмотря на кровное родство они чужие друг другу люди. Пытался заглушить вину за привилегированность и поставить себя рядом с людьми, которые добились всего сами. Пытался отбросить эти привилегии, пытался отказаться от них, хотя мог заставить их сыграть себе на руку. Рождественские каникулы, конец декабря и первую половину января, Джон провел дома. У него все также была его комната — в нее никто не мог зайти без небольшого фигурного позолоченного ключика, а такой важной эта комната была потому, что сначала она принадлежала Кирку, затем в ней родился Стюарт, потом и Джон. У него все также был доступ к семейному автопарку — иногда он прыгал в любимый дедушкин черный RR и катался по королевской деревушке, рассматривая «сиротские» дома, доезжал до самого Виндзорского дворца, вспоминал рассказы дедушки о том, как его отец — Роланд МакТавиш — работал при королевском дворе и был в этой сфере важным человеком. Джон все также проводил время с родственниками, которых осталось хуй да нихуя — Дональд, Диана и Дуглас. Еще одну ебанутость родителей, которую Джон персонально бы им никогда не простил — назвать всех детей на одну букву алфавита. Черт, если у Джонни появятся свои дети — он никогда не будет страдать этим. Дональд был его погодкой, и это мгновенно отвернуло от Джона все внимание родителей. В редкие моменты радости за персональные свершения карапуза — например, сделал первый шаг или сходил на горшок, родители ворковали с Дональдом. Его люлька, в отличие от кроватки Джона, до приличного возраста была приставлена к кровати родителей, в то время как боявшийся темноты или грозы Джон был вынужден идти к няне — это при условии, что его не запирали в его детской с другой стороны. «Дональд раньше заговорил», «Дональд раньше взял вилку», «Дональд раньше поднял голову», Дональд то, Дональд это — та сама причина, по которой в коротком детстве Джона не было света. «Ну, Джонни, вода, яйцо и картофель варятся в одной воде, но яйцо твердеет, а картофель становится мягким» — так Кирк объяснял ему, почему Дональду можно было все, а Джону — ничего. Это дало свои плоды. К тому моменту, как Джон закончил университет, его обожаемый всей семьей братец разожрался до ста тридцати килограмм на алкоголе и травке, уже перенес кучу половых инфекций и не собирался ничего делать со своей жизнью, торча в лондонской студии и собственном авто-шопе, который работал в убыток со времен открытия — детейлингом, светом, звуком и мойкой машин там никто явно даже не собирался заниматься. Это раздражало Джона — почему пока он, Джон, мучается в попытках обрести внутреннее спокойствие, ищет свое предназначение в жизни, пытается общаться с правильными людьми и соблюсти баланс во всем, кто-то может просто встать с утра, почесать задницу, затянуться косяком и провести весь день на диване, смотря «Южный парк»? Нужно ли говорить, что столько лет спустя общий язык они так и не нашли. Диана была точной копией их матери. В юном возрасте из несуразной школьницы она превратилась в тот самый портрет со стены их дома — стала худой, всячески подчеркивая длинные ноги и узкую талию соответствующей одеждой, носила медно-каштановые волосы в длинных косах, отращивала длинные вечно ломающиеся ногти. Ее скуластое лицо сохранило их общие семейные черты, но выбивалось яркими румянами и губами, налитыми филлерами. Джон знал, что ее назвали в честь леди Ди, но ничего в его сестре не напоминало принцессу Диану — ни скромности, ни изящества, ни улыбчивости, ни манер, ни обаяния в ней не было. Ди крутилась в иных кругах, нежели Джон и Дональд, своих братьев она считала стыдными и противными — Диану интересовали симпатичные парни при бабках на хороших машинах, за рулем и на капотах которых она могла делать фотографии и выкладывать в свой IG. Джон потерял момент, когда ему стало наплевать на нее — наверное, когда не сбылась его мечта о возможности защищать младшую сестренку от хулиганов. Дуглас пропадал из дома с того момента, как ему исполнилось шестнадцать — в первый раз он просто ушел и не возвращался на протяжении пяти недель. Дедушка объявил его в розыск, Дугласа нашли, обдолбанного, на какой-то квартире в стремном районе, и после этого случая Дуглас попал в нескончаемые круговорот рехабов, периодов трезвости, периодов просветления, темноты, снова рехабов. Наверное потому что Дуги едва исполнился год, когда погибли родители, и он не получил даже крупинки их внимания — он был самым проблемным их всех детей семьи МакТавиш. Однако это все еще было очень далеко от Джона. Если бы он хотел почитать Дугласу лекции — то не смог бы найти ни одной точки соприкосновения с ним. Три года назад январь был ветренным и суровым, влажная зима делала дороги смертельной опасностью. Джонни зашел в кабинет дедушки, где Кирк, как обычно, после обеда читал книгу, положил ключи от своей комнаты и своей машины на стол и сказал, что он уходит в армию. А в следующий раз объявился тогда, когда получил звание капрала. Между этими событиями прошло где-то шесть семь- месяцев. Джон пришел в пункт отбора с сумкой, в которой была пачка чистых трусов, чистых носков, бритва, несколько футболок и запасные штаны. Его отглаженный воротничок не остался без насмешек, на чистом бланке поставили жирное «годен для службы» и без лишних вопросов отправили по распределению в Манчестер, где он прошел курс молодого бойца в центре подготовки имени Дэвида Стирлинга. Вполне почетно, но наконец ощущалось как полная случайность. Было тяжело двигаться после ежедневных тренировок, было тяжело существовать на отвратительной постной пригоревшей еде, было страшно соседствовать с натуральными психопатами и головорезами в тесных казармах. Джон каждый день просыпался огромной душной вонючей сырой комнате, поспав от силы несколько часов, потому что большую часть ночи случал или чьи-то разговоры, или чей-то храп, или чью-то дрочку — спасибо, что хоть не видел; завтракал стаканом технической воды, после которой оставалась горечь в глотке, не чистя зубы и не вытирая глаза, брал автомат и бежал по полосе препятствий снова, снова, снова, изо дня в день, снова, прыгал, подтягивался, отжимался, стрелял, получал по голове прикладом своего же оружия за то, что плохо стрелял, почти плакал от обиды, но если бы заплакал — то навсегда был бы окрещен «соской» или «девчонкой». Он похудел, обозлился, стал острым, как лезвие — на язык, на привычки, на дела. Если раньше лишением он считал однокомнатную студию с ванной для двоих в Лондоне, то теперь роскошью было чистое постельное белье раз в месяц и отсутствие храпа под ухом хотя бы час ночью. Лишением была американская тачка, пока у всех были «Ламбо» — теперь роскошью были две прямоходящие ноги после вчерашней тренировки. Лишением были твердые яблоки и говядина не-вагю на столе — теперь роскошью были несоленая пшенная каша с песком и гарью. Граница, прочерченная в голове Джона, стерлась навсегда, эта школа жизни — это именно то, что ему было нужно, чтобы стать «нормальным». Его происхождение быстро спалили. Сначала Джон толком не смог объяснить, откуда он — а парням, попавшим с ним в один полк, было важно знать, были ли среди новых лиц «свои», чтобы поскорее сбиться в стайки по интересам. Затем Джон при работе в бухгалтерии засветил корочку выпускника Кэмбриджского университета, надежда была на то, что дрилл-сержант никому об этом не расскажет, но сержант Джерри Левинсон рассказал всем, черт возьми, что Джон — явно не простяк с «окраины Лондона», каким представлялся. Пришлось рассказать и про семью, и про причины нахождения здесь, и про принадлежность к английской знати. На удивление, парни приняли это тепло — и даже практически не травили его. Да, называли «белоручкой», «аристократом», «слизняком», но Джон относился к этому с насмешкой — к парням, с которыми они служили уже продолжительное время, он прислушивался и многих из них считал своими хорошими друзьями. Через неделю после того, как Джонни получил звание капрала регулярной армии и сходил в давно заслуженный трехдневный отгул, чтобы повидаться с дедушкой и услышать от него долгожданное «я тобой горжусь», МакТавиш был приглашен в кабинет их дрилл-сержанта Левинсона, который несколько месяцев как был помещен в административный отпуск, занимаясь бумажной работой из-за драки на рабочем месте. — Два предложения, — Левинсон протянул ему два листа бумаги, напечатанные слова на которых складывались в два неподписанных приказа. — Что выберешь? Первым было назначение Джона МакТавиша караульным королевской гвардии. Это было не просто престижно — это было выше любых возможностей, которые мог получить солдат-первогодка. Солдаты королевской гвардии считались нарядной элитой армии, были всегда сыты, в спокойствии, в тишине, без дедовщины, тяжелых тренировок, работы. Джон внимательно посмотрел на назначение — очевидно, это был подарок дедушки; вот только Джон не просил его, он не просил помогать ему, он, черт возьми, столько шел к тому, чтобы обрести самостоятельность — и теперь он отправится куда-то потому что дедушка замолвил за него словечко? Ну уж нет. Вторым приказом был набор солдат на службу за рубежом. В нескольких словах описывалось включение в состав армии, которая будет отправлена в соответствии с соглашением НАТО в ряд стран Ближнего Востока для урегулирования конфликтов и восстановления мирного режима. Джон взял ручку и занес ее для подписи, но Левинсон остановил его. — У меня будут проблемы с тобой? — отстраненно спросил Джерри, и это было похоже на то, что здесь уже отметился дедушка Кирк. — Вы задаете этот вопрос другим солдатам? — МакТавиш вскинул бровь. — Ты прекрасно знаешь, почему я задаю тебе этот вопрос, — Левинсон стиснул зубы — тут он был такой же пешкой, как сам Джонни, хотел он или не хотел — ему нужно было отчитаться о решении юного МакТавиша. — Относитесь ко мне, как к остальным солдатам, — Джон расписался у своей фамилии в приказе о формировании юнита для отправки на Ближний Восток, — и я буду вести себя, как все остальные солдаты. После этого в толстой книжке поисков себя появилась еще одна глава, которую Джон продолжал писать по сей день. Вдали от дома и влияния дедушки, вдали от братьев, сестры, поместья, старых странных знакомых — Джон наконец почувствовал себя свободным. Он подписал контракт на год после регулярной службы, потом еще на год, получил звание сержанта. Он был уверен в том, что это — часть его жизненного призвания и что он хочет дальше выполнять свой скромный долг, деля его с другими такими же солдатами в типовой натовской форме. Да, тяжело, тоскливо, местами бессмысленно, но МакТавиш хотел думать, что ощущать это — это тот самый резак по камню, что изваяет из него того человека, которым он хотел бы стать. Отпустив на досмотр еще несколько машин, Джон услышал треск рации. Дежурный постовой звал Джона на пост, не уточняя ни код происшествия, ни имя желающего его видеть, что выпадало из протокола. Они не всегда следовали ему, но это все равно не понравилось МакТавишу. У пункта радиологического досмотра он нашел капрала Смита, которому передал свои обязанности, направил к нему переводчика и отправился в сердце их КПП. К неприятному удивлению он обнаружил там посыльного, капрала Ричарда Смола — он приезжал с запечатанной почтой и военной корреспонденцией, иногда — приезжал чтобы выполнить приказ, забрав кого-то с поста для перераспределения на другой, и тогда Джону приходилось выкручиваться при андер-стаффе, что было нервным и небезопасным для них всех. Смол пил чай, сидя за небольшим столом, когда вошел МакТавиш, отсалютовал ему. В палатке было душно, Джон буквально задыхался. — Я за тобой, — огорошил Джона Ричард. — Чего? — опешил МакТавиш. — Что за приколы? Я не могу пост покинуть. — Капитан Фэйрчайлд распорядился, — Смол отхлебнул чая, закусывая дешевой ореховой конфетой. — Иди глянь, на холме стоит наш черный «Хаммер». Тебе туда. Там сидит Левинсон. Я подойду через пять минут, тогда же и отъезжаем. Разговаривать загадками у них было не принято, видимо, Смол действительно понятия не имел, зачем Джону нужно было уехать с поста. Капитан Фэйрчайлд был руководителем базы и координировал все перемещения солдат, выписывал пропуски, командовал военной полицией, работающей на местности. Постовой, слишком занятый ровным счетом ничем, даже не обратил на него внимание, Джон вышел из палатки и направился вверх по дороге, чтобы увидеть то, что он вовсе не ожидал увидеть — серебристый свежий тонированный Maybach на иранских номерах, который стоял прямо за их побитым местными дорогами «Хаммером». Внутри Джона все сразу стянулось в тугой холодный узел, рот наполнился слюной, но сжавшаяся от волнения глотка не позволяла сглотнуть ее. Это был «привет» от дедушки Кирка. Водительское стекло опустилось, и Джона издалека поприветствовал молчаливым кивком семейный адвокат — Джеймс Кэмпбелл, толстый мужчина со свинячьими глазками и необъятной выбритой шеей, уголки его губ навечно опустились вниз из-за тянущихся к земле заплывших щек. Он был адвокатом дедушки так долго, что, кажется, Джон видел его в их дома еще совсем маленьким — и с тех пор мистер Кэмпбелл совсем не изменился. Его появление, особенно в таком месте, означало, что сейчас Джону предстоит тяжелый разговор, который кончится одним — возвращением домой. Несмотря на пригласительный кивок адвоката, Джон прошел мимо его автомобиля и забрался в «Хаммер» громко хлопая дверью. На переднем пассажирском сидел уже лейтенант Левинсон, перебирая пасьянс в телефоне. На недовольном лице лейтенанта проскользнуло только больше раздражения, когда Джонни сел в машину. — Кто-то умер? — Джон чувствовал, как кровь отливала от его лица. — Понятия не имею, МакТавиш, — Левинсон говорил с ним так, словно наконец наступили те самые «проблемы», избегания которых Джон пообещал перед подписанием приказа. — Но блинномордый приехал со всеми нужными бумажками и просит тебя. Не сверяясь с часами, в тачку прыгнул Смол, они завелись и рванули в Тегеран. «Майбах» постоянно терялся в ямах на побитой дороге, тормозил и сильно отставал, в то время как «Хаммер» пробоин не замечал и мог спокойно разгоняться до сотки на пустых дорогах. Напряженная атмосфера разбивалась разговором Левинсона и Смола о футболе, Джон чувствовал себя лишним и не влезал в него, откинувшись на спинку жесткого кресла и прикрыв глаза. Обмундирование внезапно давило на отекшее тело, не хватало воздуха, а не расстегнутые пуговицы в свободном доступе кончились, чтобы достать до оставшихся, нужно было расстегивать бронежилет. Лишний раз шевелиться и попадаться на глаза Левинсона — до безумия не хотелось. Однако, просто сделав выбор между двух машин, Джон заработал много очков уважения — несмотря на то, что у МакТавиша была возможность сесть в нарядный «мерседес» и провести остаток дороги до столицы с комфортом, он, задрав нос, прошел мимо и прыгнул в «Хаммер», в котором даже кондиционера не было. Джон за время службы в Иране не раз показал что Левинсону, что ребятам, с которыми он служил — обвинить его в оторванности от реальности было нельзя, Джон не гнушался сложной и опасной работы, не относился к ним свысока, наоборот — тянулся к ним. Джон представлял, как сейчас бесился Кэмпбелл, которому наверняка именно дедушка сказал так эффектно появиться перед Джоном. Хотя — почему Кэмпбелл появился вот так вот без предупреждения? Его можно было сравнить с Каладрием, вестником плохих событий — он появлялся для того, чтобы сообщить юридическую волю божью, сообщить о начавшемся судебном процессе или передать повестку; а что заставило его так экстренно приехать за Джоном? Он каждый день после работы активировал британскую симку и заглядывал в свои сообщения, раз в пять-шесть месяцев писал кто-то из братишек, раз в месяц звонил дедушка — и Джон не почуял, что кто-то из них собирался умирать. Конечно, дедушка был уже в возрасте — и до конца дороги Джон пытался задавить в себе неугасающее чувство тревоги. Как назло, в пригороде Тегерана они попали на несколько проверок на блокпостах, что заставило их тормозиться несколько раз для того, чтобы дождаться «Майбах». База в такое время суток пустовала, в окнах торчала охрана и лазарет, все время бегающие на перекур. «Хаммер» затормозил около двухэтажного административного корпуса, «мерс» круто встал следом за ним. Джон вылез из машины, закидывая автомат на предохранителе за плечо. Кэмпбелл шел ему на встречу, рукопожатия не предлагал, тянулся за тонкой сигаретой в железном корпусе. В Тегеранском высокогорье ему было тяжело дышать, штаны уже почти не сходились на необъятном животе, лысина сияла на жадном белом солнце. — Господин МакТавиш, — Джеймс предложил ему сигаретку, и Джон стиснул зубы — из «Хаммера» повылезали Смол и Левинсон, теперь подслушивали разговор — и потом будут смеяться над ним до конца его службы. — Мистер Кэмпбелл, — от сигареты Джон отказался. — Очень неприятный сюрприз, — он кивнул в сторону здания. — Чем не угодила иномарка премиум класса? — Кэпмбелл передвигался тяжело, но для человека без возможности защитить себя он разговаривал поразительно дерзко — сразу же прочувствовал слабость и давил на нее. — Искал ее по всей столице. — Во время долгой поездки предпочитаю приятную компанию, — МакТавиш придержал ему хлипкую пластиковую дверь, сдерживая желание ускорить адвоката пинком под зад. Переговорная на втором этаже отлично подошла для приватного разговора, Джон закрыл за собой дверь, смотря, как Кэмпбелл по-хозяйски рассаживается за столом. Пустой необставленный кабинет только недавно перестал быть архивом, еще пахло краской, не было навалено бумаг и канцелярии. Джеймс оглянулся по сторонам, вытащил из пачки бумаги для принтера чистый лист, из стакана — достал ручку. Все это сложил по своей внутреннее линеечке и протянул Джону по столу. МакТавиш снял автомат с плеча и повесил его на гвоздик для верхней одежды — он и без этого смотрелся полным глупцом, всюду таская оружие. На листе действительно ничего не было. — Не понимаю, чего мы сидим, по правде говоря, — Кэмпбелл пыхнул сигаретой, не доставая ее изо рта. — Нам пора собираться. — Я на службе, — Джон сел за стол. — Но, я так понимаю, этот вопрос вы уже решили, остался один — мое письменное согласие. — Ты всегда был смышленее остальных МакТавишей, — кивнул головой Джеймс. — Причины? — МакТавиш все еще оставался в смятении. — Ты нужен дома, — такое отстраненное объяснение из слов всегда прямолинейного адвоката спокойствия не давало. — И что случилось на этот раз? — терпение Джона лопалось — прямо сейчас на глазах людей, доверие которых он долго пытался заслужить, его выставляли полным придурком, и в отличие от придурков из его семьи, Джону еще возвращаться работать сюда; это не первый раз, когда его пытались выставить виноватым за решение строить свою карьеру в армии за три пизды от дома, но первый, когда кто-то вот так приезжал за ним. — Ди выходит замуж третий раз за два года? Дональд загремел в тюрьму с травкой? Дуглас придумал очередной блестящий бизнес-план и теперь ему нужны деньги из нашего трастового фонда? — Лорд МакТавиш просил тебя приехать, — Кэмпбеллу, благо, игры тоже надоели. — Он сильно болеет последние несколько месяцев, а сейчас — не поднимается с кровати. Он собирает вас, чтобы поговорить, такая спешка потому, что боится не успеть. Дедушка — болеет? За те самые «несколько месяцев» Джон разговаривал с Кирком не один раз — голос дедушки всегда был бодрым и веселым. На вопросы о здоровье он всегда говорил, что «вы не дождетесь», и Джон не мог даже подозревать, что что-то не так. Может, он просто не хотел пугать Джона, поэтому не договаривал? МакТавиш поджал губы, тут же сворачивая кампанию по посыланию Кэмпбелла в Великобританию ни с чем — если дедушка вытерпел столько лет без фокусов, то тот факт, что он хотел видеть его сейчас — действительно что-то да означал. — Что с ним? — спросил Джон. — Сердце, легкие, — видимо, десятки лет ежедневного курения наконец дали о себе знать; дедушка всегда был крепким орешком, наверняка он скрывал от семьи свой недуг. — С такими внуками как вы — неудивительно. — На сколько ты меня отпросил? — что-то в голосе адвоката убедило Джона, что нужно ехать. — Навсегда, — похвастался Джеймс. — В каком смысле? — МакТавиш знал форму заявления об увольнении в запас, которой он пользовались, когда уезжали домой по экстренным обстоятельствам — когда работал в канцелярии, сам выписывал их десятками каждый месяц, главным вопросом был только срок — месяц, полгода, год, бессрочно. — Отныне ты гражданский человек, Джон МакТавиш, — чтобы получить увольнение бессрочно, нужно было получить действительно серьезное ранение, с разрывом действующего контракта здесь никто не шутил, сверху должен был прийти одобренный приказ. — Конечно, если напишешь эту свою бумажку. — Сколько раз я вам говорил не вмешиваться в мои дела? — стиснув зубы, Джон принялся писать от руки по форме заявления — при приказе на бессрочное увольнение нельзя было воспользоваться месяцем отпуска и вернуться обратно, это портило все планы Джона на карьеру, но было поправимо — особенно если речь шла о дедушке. — Я вмешиваюсь туда, — Джеймсу порядком надоело, что Джон разговаривал с ним, как с прилипалой, чем-то обязанной ему, — куда мне говорит вмешиваться мой работодатель, а мой работодатель — это твой дедушка. И я привезу тебя в Великобританию или добровольно, или с мешком на голове. Джон понятия не имел, чем там занимался Кирк в свободное время — но услуги Кэмпбелла были ему частенько нужны. Будучи блестящим специалистом в своей сфере, помимо мозгов он обладал большим количеством связей, поэтому дед платил ему за дела хорошие деньги и держал поближе к себе. Джон понимал, зачем нужны были такие люди, как Джеймс Кэмпбелл — но все равно терпеть его не мог. Жирный, отвратительный, хриплый, вечно недовольный, с грязным чувством юмора и во главу стола ставящий деньги, он не скрывал, что даже при наличии суммы на банковском счету считал семью МакТавишей чудаковатой и лишенной многих привилегий высшего света. Вероятно, отвратительный характер шел в подарок с профессией. После того, как Джон расписался на бумажке, Кэмпбелл дал ему полчаса на сборы — и Джон отправился в свою комнату, чтобы решить, что он оставит ее нетронутой. Он найдет способ вернуться сюда после того, как убедится, что с дедушкой все нормально — ведь Джон до сих пор не верил, что человек, с которым он совсем недавно разговаривал и смеялся по телефону, сейчас не встает с кровати из-за какой-то болезни. Дедушка не стал бы скрывать от него такую важную информацию, он знал, что даже если это что-то изменит в жизни Джона, то он сможет принять правильное взвешенное решение. Джон нашел свой паспорт Великобритании и закрыл комнату на ключ. Жил он один, ничего ценного не хранил, если кто-то позарится на его купленные на местных рынках книжки — то пожалуйста, добро пожаловать в мир культурного образования. Левинсон, кажется, караулил его в коридоре, почему-то не стучался в комнату, и Джону было так стыдно встречаться с ним — но нужно было попрощаться. Именно Левинсон, будучи сам не самым хорошим человеком на земле, увидел, что Джон чист в своих намерениях и является абсолютно нормальным парнем несмотря на то, что в отличие от остальных парней в гарнизоне имел прописку в блядском Виндзоре. Именно Левинсон понимал, что Джона нужно забрать на службу как можно дальше, где он точно сможет почувствовать себя свободным от оков своей фамилии. Именно Левинсон был человеком, к которому Джон пошел в случае нужды поговорить. А теперь Джона вот так вот забирали. Ни у кого из всей армии, отправленной сюда, нет и не будет возможности получить отгул, чтобы «поговорить с дедушкой» — многих не отпускали на похороны детей и родителей, дни рождения, годовщины, семейные разборки, а за Джоном просто приехал представительный дядя на машине за сотню тысяч фунтов и отпросил его домой. Джону натурально было стыдно за это, но вместе с тем — эти привилегия позволяет ему не пропустить что-то действительно важное. — Уезжаешь? — Левинсон не перегораживал ему дорогу, Джон сам выбрал остановиться перед ним. — Вынужден, — кивнул МакТавиш, и ему даже нечем было подтвердить свои слова — ведь он не брал с собой ничего, даже не переодевался их черной рабочей формы, разве что снял каску, бронежилет, сдал под роспись автомат. — Постараюсь поскорее вернуться, — назначать дату и время было равно самоубийству, невыполненные обещания здесь приравнивались к признанию себя не-мужиком. — Не утруждай себя объяснениями, — наверняка Кэмпбелл провел работу над ошибками и здесь, навешав лапши на уши Левинсона. — Занимайся своими делами, парень, не переживай тут о нас. Что-то передать парням? — он говорил про его отряд. — Скажи все, как есть, — Джонни пожал плечами. — Ты уверен? — Левинсон как никто другой знал, на какие вилы МакТавиша поднимут за реальную картину. — Да, мне нечего от них скрывать, — МакТавиш кивнул. — Пусть у них будет повод поиздеваться надо мной. Напомни им, что если я смогу им чем-то помочь, когда они будут в Великобритании, у них есть мой номер. — Великодушно с твоей стороны, — борозда между сведенных в недовольстве бровях Левинсона разгладилась. — Решай свои хреновы королевские делишки и возвращайся поскорее. Они пожали руки, Джон застегнул куртку под горлом и спустился вниз, где его ждал Джеймс в заведенной машине — чувствовал, что Джону не понадобится даже получаса на сборы. МакТавиш запрыгнул на переднее сидение — комфортабельное кресло тут же съело его затекшую спину, возможность протянуть ноги до самого конца и отрегулировать спинку заставила его заминать улыбку удовольствия, тяжелый корпус и мягкая подвеска не шли ни в какое сравнение с табуреткой по кличке «Хаммер», в которой порой из-за качающихся во все стороны каменных сидений приходилось подтягивать колени к ушам, чтобы они не упирались в панель или спинку сидения. Дорога до аэропорта и перелет домой прошли как на автопилоте. Решив, что ему нужно оторваться от своей старой жизни, Джон ушел в армию, но клюнул в другую крайность — теперь дикостью для него были шныряющие туда-сюда туристы, ненужные пассажирские перелеты над не самым безопасным воздушным пространством, отгулы без особой причины и отсутствие работы и расписания — еда в самолете не лезла в глотку, потому что не наступило время ужина, который был у Джона на протяжение нескольких лет в одно и тоже время. Тело и голова перестроились, вошли в непрекращающийся режим выживания, и теперь вот так вот лежать одному на кровати в первом классе — было странно. Неловко, неуютно. Шампанское, дорогие паштеты, мясные вырезки, овощи в сливочном соусе, бельгийский шоколад в десертах — все это было странно, как и маски для сна, чистые носки только из упаковки, фильм на экране встроенного монитора. Кэмпбелл не донимал его разговорами — сам же уточнил, что Джон из всех МакТавишей был наиболее сообразительным, поэтому оставался на соседнем месте в первом классе как сопровождающий, а не как нянька. Полет до Лондона был довольно долгим, но мягким, и, стерев за счет пересечения трех часовых поясов время из полета, в полдень они приземлились в шумном пыльном Хитроу в Лондоне, где Кэмпбелл забрал со стоянки свой черный Rolls-Royce, и они отправились в Виндзор. В центре города, на половине дороги, Джон попросился наружу. — Зачем тебе? — недоверчиво спросил Кэмпбелл — конечно, ему хотелось поскорее разъебаться с поручением и вернуться к своим делам. — Оставь меня у Tesco, я перекушу и приеду домой сам, — МакТавишу просто жизненно необходимо было немножко заземлиться перед тем, как он увидится с родными. — Не придумывай, — фыркнул Джеймс. — Отметишься дома и катись на все четыре стороны. — Интересно, — но не один Кэмпбелл здесь был манипулятором, Джон тоже славился нехорошим характером, — стекло на твой машинке дорогое? — он постучал костяшками пальцев по дверному стеклу со своей стороны; однажды Джон обеими ногами выбил лобовое стекло своему водителю за то, что тот невовремя забрал его с футбольной практики, потому что Диану укусила пчела и она устроила дедушке истерику, что каждый из ее братьев должен находиться с ней в этом момент — и после этого МакТавиша на семейные выяснения отношений особо не звали. — Блять, — прошипел Кэмпбелл, притормаживая рядом с тротуаром. — Без фокусов, МакТавиш. — К вечеру буду дома, — пообещал Джонни, хлопая за собой дверью по старой привычке — на некоторых военных машинах дверь закрывалась только после того, как ударить ею со всего размаха. С Лондоном они не виделись полных два года. Отсюда Джон уезжал капралом, вернулся сержантом. Вернулся тощим, чистым листом, серьезным, совсем взрослым — и Лондон казался таким же. Серые фасады блекли на фоне бесконечного разноцветного неона, редкая зелень концентрировалась в аллеях, сбиваясь не темные свежие островки, каждый угол был увешан гроздями крошечных дели, кофейных окошек и лавок с мороженным. Потрепанная вывеска Tesco на древнем фасаде переулка перед правительственным зданием висела криво, но держалась бодрячком, и Джонни, найдя в кармане пару фунтовых десяток и горстку куидов, зашел в супермаркет за ланчем — стаканчиком горького американо и сэндвичем с копченной курицей, огурцами и горчицей. На базе еще полтора года назад сломался кофейный аппарат, с того момента кофе они видели только тогда, когда получали возможность выбраться в город. Джон получал армейское жалование и не трогал свою карточку — ежемесячно каждый из детей МакТавиш получал некую сумму на карманные расходы, таковым было условие трастового фонда его родителей; поэтому в Тегеране у него была возможность в увольнительных ходить в местные кафе и рестораны. На Востоке кофе варили иначе — там оно было насыщенным, терпким, зубодробительным, дешевые фильтры не отделяли весь кофейный жмых и иногда кофе приходилось жевать. Здесь — капсульный кофе с привкусом пластика и ароматизаторов, вода с каплей эфирных масел, но Джон, сидя на скамейке, понял, что просто пиздец как соскучился. По дождю, который лил с неба чаще, чем с него светило солнце. По толпе, в которой перемешались люди всех слоев населения, всех этносов и рас, всех религий, всех социальных статусов, трезвые и обдолбанные, счастливые и в трауре, спешащие и никуда не торопящиеся. По смогу и гари тысяч и тысяч электронных сигарет. По родной английской брани, по пивным банкам в самом центре города, по протестам под правительственным зданием, по кавер-дэнсам по соседству, а по соседству с ними — по логову наркоманов, что жили у входа в парк в картонных коробках от холодильников, где в десяти метрах от них был припаркован желтый «Корвет» на кастомных дисках. Город оттенков и спектров, приоритеты и ценности которого сменились за то время, что Джона здесь не было. И ему только предстоит освоить все заново. Джону казалось что после того, через что он прошел, пока был в Иране, он заслужил немного отдохнуть — все еще надеялся, что через максимум месяц снова окажется в Тегеране. Сэндвич в итоге он трогать не стал — отдал бездомному, что сидел у Tesco. Допил кофе, швырнул стаканчик в переполненную мусорку и запрыгнул в автобус, что шел в нужную ему сторону — но по длинному маршруту. ***

«If it hurts to breathe, open a window Oh, your mind wants to leave, but you can't go»

/Если тебе тяжело дышать — распахни окошко

Разум хочет свалить — но уйти не получится/

/Weeknd — House of baloons/

Это был не первый раз, когда Джону приходилось перемахивать через наглухо запертые ворота «Данмор-холла» — а на этот раз в теле чувствовалась приобретенная армейская сноровка, которую они отрабатывали каждые выходные в спортзале. Это, пожалуй, был первый раз, когда Джон заподозрил, что никого нет дома — подъезд к дому был не освещен, окна со стороны фасада не горели, ни одно, даже кухонное окно — было закрыто ставнями и не светилось в вечерней полутьме. Около ступеней стояла заглушенная машина Кэмпбелла, других Джонни не увидел. Странно. Неужели он что-то пропустил? Не успел? Молчал хозяйственный дворик. Давно стихли пустые конюшни, уже несколько лет как никто не держал свиней, коров и кур. Столярное дело дедушка забросил уже давно — мастерская была закрыта на амбарный замок. Странно — между зеленой высокой оградой и необлагороженными акрами зеленого луга, что уходил с головой в лес, теперь стоял красный корабельный контейнер для перевозок — но, может, его купили для того, чтобы хранить там садовые инструменты. В гараже практически все машины стояли накрытые брезентом — дедушка не хотел водить и не хотел продавать свой автопарк. Заходить в дом с главного входа МакТавиш не захотел — нырнул в гараж, в темноте увидел парочку новых незнакомых машин, скорее всего принадлежавших братьям и сестре, не запомнил ни номеров, ни марок, скользнул в темную дверь и поднялся на первый этаж по каменной лестнице. Заходить с главного входа — это сразу же, без подготовки, окунуться в темную сырую атмосферу Данмора, сразу же встретиться глазами с живыми портретами почивших родственников, сразу же вляпаться в дорогущие ковры, сразу же почувствовать укол раздражения от массивности и полумрака этого дома, а если подняться через гараж, то первой локацией станет галерея. Это комнату переделали из праздничной столовой в прихожую с растениями и картинами, сюда падало много солнце, больше, чем во все остальные комнаты — как и в дедушкину мастер-спальню на втором этаже. Картины бабушки Роны были натюрмортами с ее любимыми цветами, кусками сыров, мяса, тушами животных, сюжетами с охоты и рыбалки — картины рисовали талантливые рабочие, достраивающие и обслуживающие Данмор еще до рождения Джона, и в них чувствовалась простота, сюжет, желание поделиться не образом, а событием, счастьем. Данмор был старым домом, строился по подобию «Данмор-холла», который находился в Шотландии, и поэтому имел слегка причудливую планировку. Некоторые лестницы никуда не вели, некоторые комнаты были соединены лестницами, которые не имели смысла из-за большой лестнице в атриуме дома. Некоторые комнаты были замурованы, а некоторые — имели слишком много входов и выходом. Это было связано с тем, что их прадед, который и переехал в Виндзор, строил дом по подобию фамильного особняка, который никогда не переставал строиться, расстраивался из небольшого домишки в большое здание. Это было сделано не в связи с нарастающим богатством шотландских МакТавишей, не с увеличением численности семьи — а потому что патриарх оригинальных МакТавишей хотел, чтобы у его людей всегда была работа, за которую он мог достойно заплатить. Плана и кадастра у дома не было, там все время появлялись новые пристройки, свежие сараи, новые комнаты и, в какой-то момент времени — целый этаж. Годы были голодными, много плотников, каменщиков и маляров осталось без работы, целое поколение после войны могло умереть с голоду, и тамошний лорд придумал для них работу — а граф Роланд МакТавиш увез эту идею сюда. А поэтому удивляться одинокой лестнице между галереей на первом этаже и библиотекой дедушки на втором — не было смысла. Джон снял свой черный китель, повесил в шкаф, поправил скомканную на животе майку, поднялся наверх, толкая тяжелую дубовую дверь плечом. Увидеть кого-то в библиотеке было бы не удивительно, но здесь были и Дональд, и Дуглас, и Диана — сидели на диванчиках на приличном расстоянии друг от друга, потягивали виски, видимо, разговаривали. Видеться с ними почти три года спустя — как упасть с неба Си-Джеем в стартовой миссии после возрождения — прямо со словами «ah shit, here we go again». Каждая стена комнаты была обнесена шкафами с функциональными полками, простирающимися от пола до потолка, каждая — была забита книгами, художественными альбомами, пыльными статуэтками, за которыми нет смысла было ухаживать, потому что никто не прикасался к этим книгам — и не потому, что это были коллекционные издания. До них просто никому не было дела. Тяжелый неяркий свет не делал внушительной погоды, раскиданные по библиотеке напольные светильники с кудрявыми кружевными салфетками поверх плафонов светили или очень тускло, или перегорели вовсе. Это было показателем того, что дедушка действительно не вставал с постели — без его острого внимания дом пришел в упадок, и никто из сидящих перед ним придурков — менять ситуацию не собирался. По большей части Джону было до пизды, чем по жизни собирались заниматься его родственники. Их итак немного осталось, по хорошему, стоило держаться вместе; но что-то постоянно заставляло черную кошку пробегать между ними. В какой плоскости могли пересечься интересы Дональда, которого интересовали только его винтажные тачки и кокс, Дианы, которую интересовали только подписчики в инстаграме и размер кошелька ее нового бойфренда, Дугласа, которого интересовали пики взлетов и падений на крипторынке, и Джона, которого интересовало его собственное душевное равновесие и тишина? Ответ был простым. Но о нем слегка попозже. Напряженную тишину после появления Джона развеяла Ди, поднявшись на ноги, но не делая шагов навстречу к брату. — Джонни! — она улыбнулась — она была действительно красивая и с возрастом только хорошела, становилась все сильнее похожа на маму в молодости — Сюзи МакТавиш была очень хорошенькой женщиной; но Джон помнил их мать и отмечал их различие — в улыбке, жестах, словах, манерах, речи матери было зашито изящество, воспитанное спокойным детством, созидательными увлечениями и протяженном образовании в «институте благородных девиц», Диану же эта участь обошла, и за лицом симпатичной девушки с маминой улыбкой была уличная хабалка, оторванная от реальности и разбалованная. — Я бы обняла тебя, если бы ты соизволил помыться, — она прикрыла логотип Dior на своем белом свитере руками в испуге, что Джон, видимо, швырнет в ее дизайнерскую штучку ком грязи. — Я только с самолета, — печалиться отсутствию объятий Джон не стал, наоборот — всем своим видом дал понять, что по ним вовсе не соскучился. — Дедушка у себя? — он кивнул на дубовую дверь входа в покои Кирка. — У него сейчас Кэмпбелл, — отозвался Дональд, почесывающий второй подбородок и одновременно с этим делающий глоток виски с болтающейся льдинкой в роксе. — Ждали только тебя, получается. — Что происходит? — обстановка давала понять, что пока что все было более чем спокойно, дедушка был в порядке, торопиться — некуда, и можно присесть на диван и выпить вместе с семьей; так МакТавиш и поступил, приземляясь на край дивана на внушительном расстоянии от того места, что насидела сестренка, наклонился к столу, налил себе старого «клана МакАллана» и едва смог проглотить то, что набрал в рот — отвык от алкоголя и потому что бы в армии, и потому что был в исламской стране. — Кэмпбелл нихуя мне не рассказал. — Сердце, — лаконично сказала Диана. — Дедушка слег месяцев шесть назад. Отменил все семейные собрания, — как будто их так дохуя было, — перестал выбираться в город, — как будто Данмор он покидал с какой-то иной целью, кроме как разгрести чужие проблемы. — Любимый внук — и не знал этого? — вякнул из угла Дуглас. — В Иране у меня нет возможности постоянно быть на связи, — Джон смерил самого младшего брата уничтожающим взглядом — самый свежий из партии, а из-за веществ и недосыпа уже выглядел старше Джона. — Как ты туда вообще загремел? — Диана поджала под себя ноги. — Ты хотя бы в SAS? Я могу говорить подружкам, что мой брат служит в элитном спецназе? Началось. — Конечно, Ди, тебе наплевать, где он служит, лишь бы в предложении было применимо слово «элитный», — Дональд не скрывал издевательскую улыбку. — В чем вообще смысл тащится в армию, Джонни? — но Диану, заслуженную змею, сложно было зацепить лаем шавок, она повернула голову к Джону и продолжила допрос. — Прожигать лучшие годы жизни… где вообще? — Иран, — сухо ответил Джон, делая еще один небольшой глоток виски — оно ему понадобится, чтобы сохранить во время этого разговора остатки рассудка. — Где это? — спросила Диана; Джон слишком хорошо знал ее, чтобы удивляться таким вопросам. — Ближний Восток, — расширил границы поиска Джон. — Понятия не имею, где это, — девушка махнула рукой, словно ее брат нес какую-то околесицу. — Удивительно, — пока Джон стоически держался и не опускался до личностных оскорблений, Дуглас, уже разогретый предыдущим явно пылким разговором, не стеснялся подшучивать над Дианой — если, конечно, его примитивность можно было так назвать. — Что же мелкий из Ллойдов нашел в такой тупой пизде, как ты? — и снова засмеялся, обнажая ряд белоснежных качественных виниров. — Залечи свою гонорею, малолетка, потом будешь рассказывать, кому, с кем и как спать, — фыркнула Диана, явно недовольная тем, что Дуглас заговорил об этом. — Да уж, Джону предстоит слушать и слушать, — усмехнулся Дональд. И Джонни действительно просто сидел и слушал. Время в «Данмор-холле» тянулось иначе, как и во всех тихих громоздких домах, которые стояли посреди огромных, незагрязненных световым шумом полей. В Виндзоре тщательно следили за соблюдением неписанных правил, лендлорды получали постановления на уборку придомовых территорий, им запрещали ставить яркие фонари и баловаться буйной растительностью, запрещали нарушать общественный порядок, громко слушать музыку, ездить на лошадях по общественным улицам, гонять по проспектам на машинах, даже провокационно яркие шмотки — и те могли стать причиной штрафа от королевской гвардии. Безумное местечко по меркам современности. Иными словами — живите в чужом мире и по чужим правилам, ублюдки. По горло подступала тошнота — Джон так бежал от этого, поэтому сейчас сидеть здесь — было испытанием. А насколько тяжело было с ними, черт возьми. Непрекращающееся соперничество за что-то, чего они не видели и не чувствовали — за любовь, уж хоть кого-нибудь в этом доме, в котором они вынуждены были вырасти. Джон и Дональд, будучи погодками, были названы родителями, чтобы их дуэт в будущем предполагающий их нахождение друг с другом двадцать четыре часа в сутки, назывался «Джонни и Донни», но шли годы, и Джон не мог вспомнить ни единого раза, когда они вместе играли в футбол или смотрели мультики. У всех четверых были разные гувернантки, разные классы в школах, разные компании друзей — если они вообще были, разные увлечения, и поэтому они и выросли в четырех разных людей, которые, считай, не имели ничего общего, кроме фамилии. И трастового фонда. Но сейчас снова не о нем. — Ты начала встречаться с Гэвином Ллойдом? — Джон пустым взглядом смотрел куда-то в пол, монотонно болтая в руке рокс с виски. — Мы поженились. В прошлом месяце, — Диана вскинула в воздух руку, на безымянном пальце которой сидело обручальное кольцо — камушек Джон не разглядел, но отблеск в полутьме комнаты говорил о немалом количестве карат; Ллойды до смерти Стюарта и Сюзи дружили с МакТавишами, Джонни помнил их старшего сына Альберта, с которым они несколько раз пересекались на детских днях рождения, видимо, столько лет спустя Ди, для которой это было не первое замужество, решила связать себя узами с другим другом детства. — Поздравляю, — по уровню праздника в голосе получилось тождественно «соболезную». — Уж извини, не смогла тебе об этом сообщить, — зачем-то начала искать отмазки Диана — о плохом самочувствии дедушки-то из-под палки сказал Кэмпбелл, а никто их этих троих за все время не написал Джону… ничего, уж тем более хоть что-то, что связано с дедушкой. — Они сказали, — кто, блять, они? — что тебе нужно прислать какую-то телеграмму, я не умею такое делать. — Диана, — МакТавиш растерял сноровку — она смогла вывести его из себя своей непроходимой тупостью всего за несколько минут, — у меня, конечно, не было телефона на работе, но я работал всего двенадцать часов в день и в остальное время спокойно им пользовался. Мы, нахрен, не в прошлом веке, чтобы пользоваться телеграммами. — Хочешь сказать, что в твоем долбанном Иране был WhatsApp? — девушка поджала губы. — Ди, ты шутишь или нет, я не понимаю, — развел руками Джон. — Ну типа, Ближний Восток, что там? — к сожалению, Диана не шутила. — Они ездят на верблюдах, едят руками, ходят в каких-то тряпках, еще и босиком. Они же там еще и племенами живут. — Господи, — Джон потер переносицу, — я тебя понял, не продолжай. — Я не пойму, чего он так реагирует? — раздраженно отозвалась Диана. — Я разве что-то не так сказала? — и она на полном серьезе начала искать поддержки у прячущихся от ее взгляда Дугласа и Дональда. — Все нормально, Ди, не бери в голову, — как и Джон, Дональд прекрасно знал — если передавить нарратив и слишком затравить Диану, то можно поплатиться за излишнюю игривость истерикой планетарного масштаба — а они тут, кажется, все старались сохранять спокойствие и не мешать Кэмпбеллу, который находился сейчас у Кирка. — И как там в Иране, Джон? — Спокойно, — Джон сделал еще глоток крепкого, начал замечать — не он один держится за хрустальный стакан с взрослым виски, как за спасательный круг. — Служил бы и служил себе дальше. Красивая колоритная страна, приятные люди, много культурных различий, но очень все такое… открытое, несмотря на религию. Кому я объясняю, черт возьми, — разве что не надулся Джонни, увидев, что его никто не слушает — все сидят в своих телефонах. — Конечно, — Дуглас в целом давно сросся со своим айфоном, не переставая рассматривать графики рынков, — зачем метать бисер перед свиньями? — подъебал он Джона. — Именно, — долго удерживать в себе бесконечную обиду на то, что вот так вот странно складывался очень важный вечер в их жизни, Джон не мог — и поэтому изламывал слова, интонации, пытался свернуть все в шутку, — ни один из вас носа из Англии кроме как на курорты в Италии носа не высовывал. Ты за последний год хоть одну книжку прочитал? — он внимательно посмотрел на Дугласа. — Твои брошюрки по саморазвитию не считаются, — уточнил он, видя, как Дуглас набирает полную грудь воздуха, чтобы ответить — и это помогло, выбило из него спесь, оставляя безмолвным. — А ты сам-то хоть что-то прочитал? — пошел в оборону Дуглас. — Что ты там вообще мог прочитать в армии? — Много чего, — свои выходные Джон тратил на изучение местности и ее особенностей. — Массу религиозной литературы, философской, исторические новеллы, сборники восточных сказок. Что-то, что поможет построить свою картину мира, а не смотреть на него чужими глазами, сечешь? — Джону не нравилось, что Дуглас, начитавшись пустой психологии в популистских книжках, превращался в раздражительного лайф-коуча, который пихал чужие переработанные цитаты из книжек к месту и нет. — Думаешь, ты лучше всех, Джонни? — хорошим — да хотя бы уже веселым — старшим братом стать не получилось, Дуглас перенял истеричное состояние Дианы и пошел сразу по всем пунктам, бинго из которых напоминало, почему МакТавиши больше не собирались на семейные праздники в полном составе. — Думаешь, раз ты свинтил в армию и получил корочку в унике, то ты лучше нас всех? Джонни, наверное, не мог этим гордиться, но — да, он думал, что он лучше своих родственников. Ему не нужно было быть лучше своих старых друзей по футболу, лучше одноклассников, лучше одногруппников в университете, лучше сослуживцев в армии — ему нужно было быть лучше всех остальных МакТавишей. Глядя на их чахлые ряды, Джон был уверен, что сможет удерживать лидирующую позицию продолжительное время. Да, отец был ебанутым человеком, а матери не хватало сил на них всех. Гувернантки, гувернеры, воспитатели, няни — этот штат мог быть бесконечным, но никто из этих людей не мог дать Джону той любви, в которой он действительно нуждался, будучи ребенком. Он не понял и не помнил момента ухода родителей из жизни — это была трагедия, которая оборвала все в одну дождливую ночь, не дав никому даже понять, что произошло, оставив только долгую скорбь и тишину в родительской спальне. Дедушка одновременно должен был окрепнуть после смерти сына, но размягчиться для внуков — а ведь он с каждым годом не молодел. Как одного человека, подавленного такой трагедией, могло хватить на четверых орущих детей? Ответ Джон знал — но это знание его не спасало. — А чем лучше ты? — не отставал Джон. — Что там по твоему рынку крипты? А по официальному письму с запросом на средства из траста родителей? — МакТавиши могли ругаться о всяких мелочах бесконечно, но когда речь касалась трастового фонда — то все могло кончиться поножовщиной. Стюарт и Сюзи за год до своей смерти открыли трастовый фонд, оставив распорядителем Кирка. Конечно, никто не планировал, что так получится, у всех троих были равные права на фонд, но в итоге в живых остался только Кирк, а значит траст действовал по определенным правилам, которые предопределялись законом, а не чьим-то желанием. У Сюзи было немного активов, когда она вышла замуж за Стюарта — ее родители умерли, когда ей было шестнадцать лет, оставив ей много земли, которую она впоследствии продала за хорошую сумму, у ее отца была коллекция раритетных автомобилей и бизнес по архитектурной лепнине и ваянию из камня — и от доли в нем Сюзи избавилась. На руках девушки оказалась внушительная сумма, и когда она вступила в брак со Стюартом, она предложила создать траст, чтобы у Джона, а впоследствии и всех остальных детей, не было нужды в деньгах ни при каких обстоятельствах. Траст выплачивал каждому из МакТавишей на протяжении пятнадцати лет — с пятнадцати до тридцати — по пятьдесят тысяч фунтов стерлингов в месяц, предполагал возможность покупки одной единицы недвижимости в Лондоне, оплату двух бакалавриатов в университете и пожизненное содержание в случае инвалидности. Никто из детей наверняка не знал, сколько денег лежит в трасте — Кэмпбелл не обязан был раскрывать эту информацию и не раскрывал. Дедушка добавил в траст некоторые земли, в том числе и дикую собственность вокруг «Данмор-холла», что-то из недвижимости, участки в Бристоле, Ливерпуле, Шотландии — и все это были миллионы и миллионы фунтов, на которые можно было только смотреть, но не потратить. Ровно как тяжело смотреть на губы, которые ты не можешь поцеловать — тяжело смотреть на деньги, которые не можешь потратить. Вытащить бабки с траста можно было только с разрешения всех участников процесса. То есть, например, если кому-то из детей понадобится миллион фунтов стерлингов на решение своих проблем, которые не являются недвижимостью или учебой, то нужно собраться всем — подопечным траста, владельцу траста, адвокату, управляющему трастом, и в письменной форме согласиться с просьбой о безвозвратной выдаче денег. И когда братья с сестрой пронюхали, что так можно делать ради денег на свои карманные расходы, то они попытались заставить систему работать на них, несмотря на предупреждения Кэмпбелла. Из-за иного налогообложения трасты были хранилищем для наследства, которое после смерти владельца передавалось наследникам в соответствии с распределенными долями. Иными словами, придет адвокат, зачитает завещание, начнется процесс вступления в наследство, и если все оно лежит в трасте — то будет возможность заплатить меньше налогов. Многие пользовались этой фишкой, не устанавливая на траст никаких правил кроме тех, что вступят посмертно, но это не касалось трастового фонда для детей МакТавиш — правила в нем были жесткими, а такими жесткими они были потому, что основу для траста делала Сюзи, которая хотела, чтобы в случае развода со Стюартом мужу не досталось ничего, а деньги для детей были в сохранности. Баловаться с рамками трастового фонда — ходить по тонкой грани возбуждения уголовного дела по статье «мошенничество». Кэмпбелл объяснил раз, два и три — но он быстро дал понять, что экономическое и юридическое образование каждого из детей МакТавиш было только в их руках, и он будет приезжать только для того, чтобы собрать подписанные бумажки, а не участвовать в семейных спорах. И тогда за свое взялся Джон — ставил жирный запрет на каждый подобный запрос, делая траст открытым раз в месяц для выдачи ежемесячной выплаты. В итоге — братья и сестра купили себе по квартире, жили обособленно, шикарно, могли позволить себе путешествия, образование, бизнес, но и Дуглас, и Дональд, и Диана выбрали выкидывать бабки на ветер. Дедушка добавлял им кэша то тут, то там, но частенько получалось, что уже в середине месяца кто-то из них был на мели. Джон не мог посоревноваться в транжирстве с ними — из действительно крупных покупок за все это время он раскошелился на квартиру, несколько тачек фирмы Dodge, а остальное — хранил у себя на банковском счете. Время, в которое ему действительно понадобятся деньги, могло наступить в любой момент, и Джон натурально переживал об этом. — Эй, слышишь, если бы не твой дибильный отказ, — оскалился Дуглас, — то мой коин бы окупился, — он отсылался к своему самому финансово болезненному провалу Дуги — вложению в отвязный крипто-коин каких-то блогеров, которые и до этого не славились чистейшей репутацией; Дуглас вложил свои сбережения, взял крупную сумму у дедушки, догонялся и догонялся, кидая деньги в дутую финансовую пирамиду, в итоге пытался уговорить сиблингов распечатать активы трастового фонда — но Джон наложил вето на это решение и обрушил влажные мечты Дугласа озолотиться. — Если бы не мой дибильный отказ, — Джон же в той ситуации был единственным членом семьи, который проконсультировался с Кэмпбеллом — и получил жесткую, но грамотную консультацию, — то ты бы сейчас сидел в тюрьме за мошенничество. — Что за бред? — Дугласу концепция ежемесячных выплат не нравилась — ему хотелось сорвать джек-пот сразу. — Это наши деньги! Зачем родители создавали его? Чтобы мы только смотрели на эти деньги и сосали лапу? — Ты бы не задавал таких идиотских вопросов, если бы получил блядскую университетскую корочку, — Джон в полемику не вступал — необразованному брату что-то доказывать было дороже себе. — Господи, какие вы скучные, — закатила глаза Диана. Наследие родителей во многих семьях составляло три картины, золотой унитазный ершик и алкоголизм; МакТавишам очень повезло за счет умной матери и инертному отца, что у них есть «хоть что-то» — и это «хоть что-то» так-то было годовой зарплатой некоторых англичан в месяц. Джон, ну… был благодарен за это. Многим людям приходилось тратить десятилетия, чтобы добиться этого — а он родился с золотой ложкой во рту. Он не понимал радости своих одноклубников по «Чесли», когда они получали стипендию за игру в клубе — как эти несколько сотен евро могут изменить ситуацию, когда пара хороших бутсов стоит семьдесят фунтов и стирается за месяц тренировок. Он не понимал жалования в армии, не понимал жизни от поступления денег на счет до поступления денег на счет, не знал нужды, не знал тягостей тяжелого труда — и понимал, что это было сделано не его руками. Сегодня он не мог поблагодарить своих родителей за эти возможности — но мог хотя бы с благодарностью относиться к этому наследию, построить на нем что-то большее, чем автошоп, крипто-коин и коллекция сумок Dior. — А что, если дедушка чувствует, что ему недолго осталось, и хочет открыть для нас траст? — окунулся в рассуждения Дональд, почесывая щетинистый подбородок. — У тебя правда хватает совести говорить об этом? — сил и терпения Джона не хватало — приходилось топить концы в храброй воде. — А что? — Донни проблемы в своих словах не видел. — Дедушка уже старый. Не будет же он сидеть на сундуке с золотом и после смерти. — Было бы неплохо, — Дуглас подкинулся в этот крамольный разговор, и у Джона не осталось никакого желания больше пытаться строить из себя хорошего мальчика. — Мне нужно вложиться. — Куда? — звонко засмеялась Диана, поправляя тонкий, выбившийся из прически локон. — В финансовую пирамиду по продаже женских трусиков? — Не твое ебучее дело, Ди, — фыркнул Дуглас, болтая льдиной в стакане. — Я свои деньги хотя бы с умом потрачу. — А чем это я их потрачу не с умом? — Диана агрессивно относилась к оскорблениям в свою сторону. — Дизайнерские сумки и дубленки — это считай акции компании. Они со временем только дорожают. — Хуйню всякую придумываете, — Дональд, как второй по старшинству, отбрасывал Джона как перворожденного и считал себя самым умным. — У меня мой автошоп на подъеме, вложите свои доли — получите реальный доход. — Ты уверен, что мы об одном и том же автошопе? — физический бизнес Дугласу был не интересен, он считал, что реальные большие бабки крутятся в интернете. — Если бы с твоих гаражей хоть раз выехала не развалюха — то я бы не задался вопросом, почему о тебе на Yelp одни плохие отзывы. Но иными словами — лучше сжечь бабки, так хотя бы веселее будет. — У меня есть хоть какое-то физическое представление о том, что я собираюсь развивать, а не просто очередные, ничем не подкрепленные слова, — огрызнулся Дональд; по ощущениям — им уже отдали всю требуемую им сумму и сейчас максимальную долю получит тот, кто докажет другому, что его вариант — лучше. — Лучше бы позаботились о том, чтобы вложиться в себя, как в бренд, — Диана в этом конкурсе, очевидно, проигрывала. — Похудеть, подлечиться, сделать пластику. Вы никому нахуй не понадобитесь стремные после тридцати. — Ты и со своей злоебучей пластикой никому нахуй не нужна, — закатил глаза Дональд. — А ты, нарик, сдохнешь до этого срока, если не прекратишь так долбить, — Диана была готова швырнуть в него стаканом. — Да вы оба в одной могиле окажетесь, а я с такими деньгами окажусь в «Forbes до 30-ти», — усмехнулся Дуглас. Ничего общего с этими коновалами Джон иметь не хотел. Мир по результатам исследования оказался сложным местом, но вместе со сложностями повсюду были перспективы, которыми можно было воспользоваться. Можно было напрячь себя, покорпев над книжками, пройти карьеру с первой ступени до последней, посвятить свою жизнь какому-то делу, найти что-то, что сможет разжечь огонь в сердце и дать этому огню слепо вести себя по жизни. Шорткаты и чит-коды всегда можно было применить, но с ними жизнь становилась пресной. Без сложностей Джон чувствовал, что угасает. Ему нравилось спокойствие, но оно утешало его на несколько недель, а затем — ему снова нужно было напрягать себя. Спокойствие — это про жизнь за плечами, про жизнь дома, спокойно должно быть у любимых и друзей. А младшие хотели чего-то, что не могли объяснить даже сами себе — роскоши, удобства, славы — и хотели достичь этого самым быстрым путем. И если для этого пришлось бы пойти по чьей-то голове — то они пошли бы. Джон не понимал, почему они не были похожи друг на друга в этом вопросе — ему хотелось, чтобы он мог принести эту теплоту домой и разделить ее с семьей. В итоге даже в их узком кругу понимания он находил только у дедушки, у которого он не был одним внуком. Действительно, уйдет Кирк — уйдет и последний человек, что понимал Джона и поддерживал его. Скрипнул дубовый профиль тяжелой темной двери спальни Кирка, из нее вышел Кэмпбелл, перебирая в толстых коротких изнеженных пальцах серебристый коробок для сигарет. Он выглядел уставшим и злым — приезжать в Данмор-холл всегда было испытанием, потому что семейка МакТавишей постоянно придумывала ему тупую потную работу, с которой нужно было разобраться здесь и сейчас, и чаще всего — это была пар-тайм работа в детском саду, где нужно было успокоить и обучить еще неразумных детишек, которые страдали от «почемучества» и не знали, на кого вылить все свои бесконечные «почему?». — Вы вообще охуели? — Джеймс мог себе позволить так разговаривать с молодняком по нескольким причинам — они уже выели ему весь мозг чайной ложечкой, Кэмпбелл работал на МакТавишей задолго до рождения каждого из них четверых и он был хорошим и уважаемым человеком по мнению Кирка — именно поэтому торчал у него на внушительной зарплате, лишая МакТавишей счастья заполнять собственные налоговые декларации, оплачивать автомобильные штрафы и заниматься оформлением недвижимости. — Вы на базаре находитесь? — Кэмпбелл вытащил сигарету, вставил ее между пухлых сухих губ — не собирался читать долгие нотации, хотел поскорее выскочить на улицу. — Вам сколько раз сказано было не орать — тут все слышно. Чайки ебучие, — Кэмпбелл боролся с осязаемым раздражением, — еще раз услышу — выкину на мороз. — Мистер Кэмпбелл, — перечить адвокату было противопоказано, без него все становились коротколапыми, — какие новости? — Дональд по комплекции стремился к Кэмпбеллу — жаль, что только по комплекции. — Я не ведущий новостей, чтобы тебе их рассказывать, — огрызнулся Джеймс, вытаскивая из нагрудного кармана зажигалку и застывая с этим натюрмортом по направлении к выходу из библиотеки. — Значит так, — теперь он говорил скорее с Джоном — смотрел, по крайней мере, только на него, и Джон слушал его. — Лорду МакТавишу нехорошо, у него медсестра и дворецкий. Беспокоить его лишний раз — нельзя. Он хочет с вами поболтать, но вы сами будете заходить к нему — и строго по приглашению Хэмильтона. И съебните нахуй по углам — шумите, как на ебанном концерте. Джонни, — Кэмпбелл кивнул ему. — Иди. Ты первый. Не глядя на сиблингов, Джон, поставив рокс на низкий стол, вышел из библиотеки в приоткрытую дверь спальни дедушки, протиснулся в щель, стараясь не скрипеть ею. Когда соберется уходить Хэмильтон — он плотно закроет ее за собой, а пока — Джон обнимал старого поникшего дворецкого, который за последние несколько лет ссохся и был ниже Джона ростом. Итан тепло поприветствовал его у входа, вперед себя в дверь пропустил средних лет женщину с голубой косынкой на голове — в таких часто ходили сестры милосердия в Королевском Виндзорском госпитале, куда, видимо, и обращался Кирк. С Итаном Джон решил пообщаться позже, а пока — все оставили его наедине с лежащим на кровати дедушкой. Антураж не оставлял внутри теплоты или спокойствия. Усталый молчаливый дедушкин жест, мол, «проваливайте», только усилил тревогу. Под потолком темной спальни не горел свет, единственными источниками были два абажура по углам комнаты, которые лили на пол ярко-желтый горячий мед. Здесь, вокруг небольшой кровати, по стенам были размазаны картины Роны, старые цветы в каменных горшках, обшарпанный ковер, купленный Роной задолго до того, как эта спальня вообще существовала, несколько приставных столиков, большой секретер с маленькими ящичками и письменный стол, на котором вместо книг и канцелярских принадлежностей стояла сумка медсестры, банки физрастворов, лежали упаковки с ампулами, ворохи запечатанных шприцов. В комнате стоял запах самодельного домашнего парфюма — чугунный котелок с цитрусами, специями и эфирными маслами стоял на железной подставке над горящей лампадкой, заглушая и запах сырости, и запах лекарств. Рядом с постелью Кирка было кресло со спинкой, принесенное сюда из библиотеки, капельничная тренога с вставленными в пазы бутылками, свисающая лапша готовой системы. Дедушка действительно выглядел постаревшим, но больным… Джон прищурился, изучая его лицо, пока Кирк смотрел в ответ с улыбкой. — Почему ты ничего не сказал? — спросил Джон, хотя ответ на вопрос у него уже был — в нем ведь текла такая же кровь упрямого самовольного шотландца, который не отворачивался от заданного самому себе курса — пусть даже если он был по чужим головам. — Не хотел, чтобы ты переживал, — Кирк лежал на кровати, укрытый расшитым одеялом, положив руки поверх него вдоль тела — на соседней подушке лежал раскрытый посередине альбом с фотографиями, приставной столик был заставлен коробками от таблеток и графином с водой. — Неизбежного не избежать, а у тебя своя жизнь. — Как ты себя чувствуешь? — Джон сел в кресло. — Нормально, Джонни, нормально, — дедушка отвел глаза в сторону, хотя ему ничего не стоило выдержать даже самый долгий и тяжелый зрительный контакт — но, может, так на его несломимый дух влияет болезнь? — Но просыпаться и засыпать тяжело, ходить, вставать, сидеть — тоже неприятно. Почти нет сил и аппетита, — Кирк поджал губы. — Уже несколько месяцев так. Я чувствую, что мне совсем немного осталось. — Ну как так, дедушка? — Джон закусил губы, стараясь не выругаться — тут же в голове нон-стоп закрутились варианты, в которых этого разговора можно было избежать, например, будь он все это время дома, а не в ебанной армии; болезненное чувство вины укололо его прямо в вершинку сердца, заставляя украдкой сглотнуть набежавшие слезы. — Я мог бы приехать несколько месяцев назад, помогать тебе, просто проводить с тобой время. Я… все ведь еще можно исправить. Дедушка всегда был тяжелым человеком. В детстве он всегда больше любил Дональда; на руках таскал только Диану; Дугласу прощал такую несусветную дичь — а Джон, натвори он тоже самое, был бы выпорот старомодными розгами, что хранились в кабинете дедушки. Может, именно поэтому Джон всегда хотел создать что-то свое — свой дом, свое имя, свою личность, свою карьеру; но все это было очень ценным и очень длительным уроком дедушки Кирка, за который Джонни был ему очень благодарен. Не в ласке, не в нежности и не во внимании был этот урок — а в словах, действиях и отношении. Ребенком Джонни этого не ценил, а сейчас — хотел бы отмотать назад эти годы, чтобы отблагодарить дедушку сполна. Если бы не он, Джон вырос бы той самой «девчонкой», как и окрестил его отец. Пока Дону, Ди и Дуги было позволено расти «девчонками», Джону — нет, и сейчас благодаря этому Кирк, сильный патриарх своего разваливающегося дома, смотрел на него, как на равного. — Помнишь, как ты приходил ко мне во время грозы? — Кирк смотрел в пустоту. — Ты ложился вон там, с другой стороны, — слабая рука махнула на противоположную сторону кровати, — укрывался накидкой. Боялся разбудить меня. Уходил до рассвета, сам просыпался, боялся, что я отругаю тебя. Джон хорошо помнил это. После смерти родителей он еще толком не понимал, что произошло, но погрузившийся в траурную тишину дом был увенчан серостью на высоком лице Кирка, который или не выходил из своего крыла, блуждая между спальней и библиотекой, или мельком проскальзывал по лестнице, чтобы не застать кого-то из детей. Эта тишина — она длилась годами. В этой тишине боялись громко болтать няни и гувернеры, боялась звенеть посудой прислуга, боялись громко включать телевизор, боялись тронуть без спроса иную вещь, боялись без надобности потревожить Кирка. Джонни, отлученный даже от общей с братьями спальни, рвался получить ответ хоть от кого-то в этом доме, потому что тишина — он разрасталась и вызывала привыкание. Дожди часто сопровождались громом. Поглощенный зависимостью от тишины, Джонни ужасно боялся его. Каждый раскат бил по ушным перепонкам, но не помогало ни прятаться под одеялом, ни под кроватью, ни в шкафу. Няни растворялись по ночам, многие двери были заперты, слуги жили в отдельном доме, на лестницах плясали придуманные детским воображением монстры, гроза ломилась через кровлю, и часто Джон пробирался в спальню к дедушке — она всегда была открыта, она была большая, кровать — высокая, и Джон мог пробраться в нее незаметно, лечь на другой стороне, скомкать колючее покрывало, подложить под голову, им же накрыться. Его успокаивало, когда он видел вздымающуюся грудь дедушки, видел, как он дышал, недоступная родная теплота убаюкивала, позволяя ему задремать хотя бы на несколько часов — пока настроенные страхом внутренние часы не будили его до рассвета и не отправляли его обратно к себе, чаще всего — когда гроза давно стихала, оставляя после себя запах разряженного воздуха и барабанящий по стеклу дождь. — Можешь лечь так снова, Джонни? — тихо спросил Кирк. — Я весь грязный, — Джон почти споткнулся об эти слова — настолько неожиданными они были. — Неважно, — едва слышно выругался дедушка. — Не хочу, чтобы ты сидел вот так вот на стуле, будто пришел денег в долг просить. Когда мы еще вот так вот полежим, Джонни? Конечно, Джон не хотел и не стал ему отказывать. В пыльных рабочих шмотках, которые он не менял больше нескольких дней, он завалился на кровать дедушки, лег рядом с ним, но впервые за всю жизнь не с другого края, а положив голову ему на грудь, скрючившись подле него, слушая отдаленное биение горячего сердца в соседней половине грудной клетки. Они никогда даже не сидели вот так вот близко — а сейчас лежали. Джон смотрел на медовый абажур в углу комнаты, лежал в большой холодной кровати, в которой тайком провел нескончаемое количество ночей, будучи маленьким ребенком, рядом с последним родным человеком в его жизни — и понимал, что там, где он приобрел что-то, там же и упустил. Время неумолимо обошлось с ним — оно разлучало его хоть и с жестким, но любимым дедом. Слезы накатывались сами по себе, но Джонни давно отучил себя плакать — просто лежал вот так вот на груди Кирка, чувствуя, как тот перебирает сухими слабыми пальцами ежик его коротких волос. — После смерти ваших родителей я практически не спал, — Кирк вздохнул, голос его тоже дрожал. — И только то, что ты приходил ко мне — как-то усыпляло меня, — забавно, Джон думал, что дедушка действительно никогда не заставал его за этой слабостью. — Я бы не пережил этого тогда — но я понимал, что у меня есть вы и мне нельзя расклеиваться. И я продержался очень много лет — хватит. — Никогда не «хватит», — Джон быстро-быстро моргал. — Это время придет к нам всем, — заверил его Кирк. — Главное — встретить его без сожаления. Попрощаться с любимыми и уйти в тишине собственного дома — это привилегия. Я благодарен ею обладать. — Может, есть возможность как-то это продлить? — Джон не знал, как смириться с этими словами — он еще не знал, что такое натуральное желание просто наконец уйти в мир иной. — Может, полетели в Германию, там много хороших кардиологов. Не может быть такого, что нельзя поправить. — Джонни, — Кирк замер ладонью на затылке Джона. — Это была долгая дорога и я решил пройти ее сам. Никак вы, мои дети, мне не поможете. Все, что я могу — это взять с тебя обещание. Ты можешь мне кое-что пообещать? — Все, что угодно, — как хорошо было сейчас не смотреть ему в глаза — иначе Джон не смог бы сдержать слез. — Посмотри на своих братьев и сестру, — сейчас так не хотелось говорить о них, но Джону нужно было выслушать его. — Все это время ты звонил мне чаще их всех вместе взятых, — горько сказал Кирк, но в таком поведении было только его воспитание, вернее — его отсутствие. — Они несостоятельные в этой жизни. Не понимают ее смысла, не понимают, что такое семья, что такое наследие, что такое ответственность. Им нужен кто-то, кто сможет управлять ими, хоть они и очень сложные. Им нужен глава семьи, человек с жесткой хваткой. Без этого — они потеряют друг друга окончательно. — Я понимаю, — шепнул Джон. — Я рассчитываю на твое понимание, — вторил тону его голоса Кирк. — О чем ты? — вздохнул Джон — вот они, самые нелюбимые его разговоры. — О том, что у Кэмпбелла лежит мое завещание, и я не собираюсь менять своего мнения, неважно, что сделает до момента моей смерти каждый из вас. Оно жестокое. Но справедливое. Я надеюсь, что ты поймешь, почему я так сделал, Джонни, — разговоры загадками продолжались. Он решил оставить Джона без наследства? Наплевать. Джон украл бы еще столько же и отдал все, лишь бы иметь возможность пережить с дедушкой самые теплые моменты их сложной жизни. Снова увидеть его молодым, здоровым, счастливым, снова увидеть бабушку Рону, снова отметить Рождество всем вместе, снова посидеть рядом с ним на туманной пристани у пруда, снова играть в крикет посреди гостиной, снова взобраться на лошадь без седла, снова сесть за руль его раритетного Ford, доставая до него лишь сидя на его коленях, снова слушать сказки на ночь и учить гаэльский из-под его указки. Снова пережить эти тяжелые уроки и светлые моменты. Джону ничего не нужно было из этих дурацких денег. У него была квартира, тачка, корочка об образовании и какое-то минимальное понимание в жизни. Он хотел семью — и вот она, в лице Кирка, рассказывала ему, что пора время расставаться. — Я здесь не для того, чтобы поговорить о наследстве, — Джон покачал головой. — Но я позвал тебя поговорить о нем, — бросился в отрицание Кирк. — Так что слушай меня и постарайся понять. Пока что — они твоя семья и ты единственный, кто может гарантировать им светлое будущее. Я смотрю на них со стороны и понимаю — им не хватит ни денег с траста, ни облигаций, ни земли, они пиявки — и урок, что ждет их в будущем, будет жестоким, но пока они в неведении и ждут, когда то, что они считают заслуженным, станет их по праву, — о других внуках Кирк говорил грубо, но с должной нежность, все-таки не мог оставаться равнодушным до конца. — Ситуация будет складываться странно, но ты поймешь, почему я сделал именно так, и я очень надеюсь на твое терпение, оно окупится. Времена будут сложными и неспокойными, но я знаю, что ты единственный МакТавиш… — он прервался, чтобы глотнуть еще воздуха. — Единственный, кто сможет справиться со сложными временами. Я хочу, чтобы ты прошел это испытание. Ты обещаешь мне, Джонни? — Я постараюсь сделать так, как ты скажешь, — несмотря на глубину слов Кирка, Джон пропустил их мимо ушей — ему не хотелось, чтобы все заканчивалось вот так, как заканчивалось. — Я правда горжусь тобой, Джонни. Я никогда не придавал значения крови и роду, но ты очень похож на своего прадеда Роланда, на меня, на своего отца — и я надеюсь, ты гордишься этим родством, — пробормотал Кирк. — Я старался, дедушка, но я правда хочу, чтобы мы как-то исправили эту ситуацию, — прямо сейчас они думали совсем о разном, были на разных платформах, Кирк укоренился в своих мыслях, а Джонни еще пытался пробить уже каменное. — Прошли пару исследований или посетили другого врача… — Джонни, — Кирк прервал его, — сколько бы мне не осталось — я хочу встретить свои смерть дома. Постарайся принять этот факт и услышать меня, — он прижал его к себе покрепче, маленького мальчика, который сильно возмужал, пока Кирк был занят своими делами. — Расскажи мне лучше, как там сейчас дела в армии. Последним служивым человеком в нашей семье был твой прадед, Роланд. И МакТавиш принял решение отпустить ситуацию. Поздний вечер, тяжелый день — наверняка в дедушке помимо болезни говорила еще и усталость, наседать на него сильнее не было смысла. Над каждым совместным моментом Джонни дрожал, как над величайшей ценностью. Ему было страшно, но показывать свой страх — это демонстрировать слабость. Проглотив все горести, Джонни кинулся рассказывать деду о современных армейских буднях, о сослуживцах, о загранице, умалчивал трагедии, которые увидел, умалчивал преступления, частью которыми себя считал. Кирк улыбался, перебивал его, смеялся, и пока летели эти быстрые несколько часов, что они разговаривали, Джонни уже сидел на его кровати, скрестив ноги, жестикулировал, ругался, чего обычно не позволял себе при Кирке, а Кирк также громко бранился в ответ, смеялся, запрокидывая голову назад, хлопал в ладоши и Джона по плечу. На некоторое время Джону показалось, что сейчас — это просто такой период, они смогу все исправить. Хэмильтон принес им две порции ужина и душистый чай, они поели, не вылезая из кровати. Итан налил им виски, они чокнулись стаканами за смазанный тост, выпили до дна, несмотря на все таблетки Кирка, заставили и Итана выпить с ними. Но хорошим временам суждено было закончиться — Итан напомнил про капельницу, которую нельзя было пропустить. — Иди ложись спать, — улыбка Кирка не спала, стала только шире, когда он сидел на краю кровати и обнимал внука. — Ты успел сегодня и перелет совершить, и несколько часовых поясов сменить. — Ты нормально чувствуешь себя? — слегка захмелевший Джонни отпустил ситуацию. — Я утомил тебя? — Это приятная усталость, — заверил его Кирк. — Спасибо, что прилетел, Джонни. Я очень ждал тебя. Спокойной ночи. — До завтра, — они пожали друг другу руки на прощание. — Пусть Хэмильтон разбудит меня, если тебе что-нибудь понадобится, ладно? — Конечно, — с улыбкой сказал Кирк, и Джонни со спокойной душой отправился искать место, в котором он сможет поспать. Здесь в его распоряжении была его детская. Конечно, кроватки и ящика с игрушками там не было, она давно была обставлена как комната юноши, и здесь ничего не было тронуто с того момента, как Джон был здесь последний раз — только проводилась уборка. Также по шкафам были распиханы его старые шмотки, книжки, статуэтки, сувениры, плакаты. Также стояли его теплые домашние тапочки. Также свистел вентилятор вытяжки в его ванной. Все еще нетрезвый после всего выпитого виски, он быстро принял душ, сменил военную форму на старую сатиновую пижаму, выключил свет и завалился спать на неразобранную кровать, чувствуя, как на него обрушилась вся усталость, что копилась целый день. А в спальне дедушки свет выключать не торопились. Медсестра сидела в кресле, с которого Кирк несколькими часами ранее согнал Джона — она сделала инъекцию в мешок с витаминной смесью, который висел на треноге. Ее мало волновало происходящее — она залипала в телефоне, рассеянный свет освещал ее уставшее вечным нескончаемым ожиданием лицо. Дворецкий Хэмильтон стоял в дверях, на одну из его рук было накинуто белое полотенце — в прошлые светлые времена так было принято провожать отходящего ко сну господина по правилам этикета. Кирк молчал после того момента, как ушел Джонни, снова лежал, накинув на себя расшитое птицами и цветами покрывало, рассматривал узоры на обоях, время от времени отвлекался на дергающуюся в объятиях абажура лампочку. Прошло пять, десять, пятнадцать минут. Двадцать. Медсестра подняла голову на пустеющий мешок с питательными веществами, верхушку которого короновал опустевший шприц. Она поднялась с кресла, посмотрел на свои часы — далеко за полночь. Взяв руку Кирка за запястье, она какое-то время прощупывала пульс, мягко положив руку обратно на кровать, положила два беленьких тонких пальца не шею лорда МакТавиша. Убедившись в верности своего решения, она вынула из мешка шприц, щелкнула колпачком и кивнула Хэмильтону, мол, происходящее дальше — не ее забота.

«Kiss me momma, kiss your boy Bless me well and lucky»

/Поцелуй своего мальчика, мама

Благослови и пожелай удачи/

/David Rawlings — Cumberland gap/